Жанр: Электронное издание
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
...,
показывая, что идея "Ничто", если хотеть видеть в
ней идею уничтожения всех вещей, разрушает самое себя
и сводится только к слову, и если, наоборот, это действительно
идея, то она заключает в себе столько же материи,
как и идея "Всс".
Этот продолжительный анализ был необходим, чтобы
показать, что реальность, себе довлеющая, по необходимости
не может быть реальностью, чуждой длительности.
Если проходят (сознательно или бессознательно) через
идею небытия, чтобы дойти до Бытия, то Бытие, которого
в конце концов достигают, будет сущностью логической
или математической, следовательно, вневременной.
И тогда выступает статическая концепция реального: все
кажется данным разом, в вечности. Но нужно привыкнуть
мыслить Бытие непосредственно, не делая обхода, не обращ
аясь сначала к призраку небытия, становящемуся между
Бытием и нами. Нужно стараться здесь видеть, чтобы
видеть, а не видеть, чтобы действовать. ТогдаАбсолютное
288 Механицизм и концептуализм
открывается совсем вблизи нас и, в известной мере, внутри
нас. Сущность его психологическая, а не математическ
ая или логическая. Оно живет с нами. Как и мы, оно
длится, хотя известными своими сторонами оно бесконечно
более сконцентрированно и более сосредоточено на самом
себе, чем мы.
Но мыслим ли мы когда-нибудь истинную длительность?
Здесь также необходимо непосредственное обладание.
Нельзя подойти к длительности обходным путем: в
нее вступить нужно разом. Именно это интеллект чаще
всего и отказывается делать, привыкнув по обыкновению
подвижное мыслить при посредстве неподвижного.
В самом деле, роль интеллекта - это управление действиями.
В действии же нас интересует результат; средств
а имеют мало значения, лишь бы цель была достигнута.
Отсюда следует, что мы полностью устремляемся к реализ
ации цели, чаще всего вверяясь ей, дабы из идеи она
сделалась актом. Отсюда также происходит то, что ум
наш ясно себе представляет только конец, где должна завершиться
наша деятельность: движения, составляющие
само действие, либо ускользают от нашего сознания, либо
доходят до него смутно. Рассмотрим очень простой
акт - акт поднятия руки. Чем был бы он для нас, если
бы мы должны были заранее представить себе все элемент
арные сокращения и напряжения, которые он включает,
или даже замечать их одно за другим в то время, как они
выполняются? Разум сейчас же переносится к цели, то
есть к схематическому и упрощенному видению акта,
который предполагается выполненным. Тогда, если никакое
противодействующее представление не отменяет дей-
ствия первого представления, соответствующие действия
являются сами собой, чтобы наполнить схему, как бы
притягиваемую пустотой ее промежутков. Таким образом,
интеллект выявляет перед деятельностью только
цели для достижения, то есть точки покоя. И от одной
достигнутой цели к другой, от покоя к покою, наша деятельность
несется скачками, во время которых сознание
наше по возможности отворачивается от совершающегося
движения, чтобы ничего не видеть, кроме упрежденного
образа движения свершившегося.
Но чтобы интеллект мог представить себе неподвижным
результат выполняющегося действия, нужно, чтобы
Становление и форма 289
и среда, в которую включается этот результат, также
представлялась ему неподвижной. Наша деятельность
включена в материальный мир. Если бы материя являлась
нам как вечное истечение, никакому из наших действий
мы не наметили бы конца. Мы чувствовали бы, что каждое
из этих действий разлагается по мере того, как оно выполняется,
и мы не могли бы предвосхитить его постоянно
убегающего будущего. Чтобы деятельность наша могла
перескакивать от акта к акту, н,ужно, чтобы материя
переходила от состояния к состоянию, ибо действие может
включить в себя свой результат и, следовательно,
выполниться только в известном состоянии материального
мира. Но таковою ли действительно является материя?
A priori можно предположить, что наше восприятие
приспособляется к тому, чтобы овладеть материей путем
такого обхода. В самом деле, органы чувств и двигательные
органы скоординированы между собой. Первые символизируют
нашу способность восприятия, вторые - нашу
способность к деятельности. Организм демонстрирует
нам, таким образом, под видимой и осязаемой формой
полное согласие между восприятием и деятельностью.
Если поэтому наша деятельность всегда устремляется к
результату, куда она моментально себя включает, то
наше восприятие каждое мгновение должно удерживать
из материального мира только состояние, в котором оно
временно остается. Такова гипотеза, которая возникает
в уме. Нетрудно увидеть, что опыт ее подтверждает.
С первого взгляда, бросаемого на мир, прежде даже,
чем различать в нем тела, мы различаем качества. Цвет
следует за цветом, звук - за звуком, сопротивление -
за сопротивлением и т. д. Каждое из этих качеств, взятое
отдельно, есть состояние, которое как бы с упорством ост
ается неизменным, неподвижным в ожидании, пока другое
состояние его сменит. А между тем при анализе каждое
из этих качеств распадается на огромное количество элемент
арных движений. Считать ли это вибрациями или
еще чем-либо, остается неизменным тот факт, что каждое
качество есть изменение. Напрасно было бы, впрочем,
искать здесь под изменением вещь, которая меняется:
только временно и чтобы удовлетворить наше воображение,
мы связываем движение с подвижным телом. Подвижное
тело постоянно ускользает от взгляда науки:
последняя всегда имеет дело только с подвижностью. В
10 А. Бергсон
290 Механицизм и концептуализм
мельчайшей доле секунды, доступной восприятию, в почти
мгновенном восприятии чувственного качества могут
заключаться триллионы повторяющихся колебаний: постоянство
чувственного качества состоит в этом повторении
движений, подобно тому, как из последовательных
биений создана устойчивость жизни. Первой функцией
восприятия и является схватывание путем уплотнения
ряда элементарных изменений под формою качества или
простого состояния. Чем значительнее действенная сила,
дарованная животному виду, тем, конечно, многочисленнее
элементарные изменения, схватываемые его способностью
восприятия в каждом из мгновений. И в природе
прогресс должен быть непрерывен, начиная с существ,
вибрирующих почти в унисон с колебаниями эфира, конч
ая теми, которые удерживают триллионы таких колебаний
в самом краткосрочном из своих простых восприятий.
Первые чувствуют только движения, вторые воспринимают
качества. Первые совсем близки к тому, чтобы подчиниться
ходу вещей; вторые реагируют, и напряжение их
способности действовать, без сомнения, пропорционально
концентрации их способности восприятия. Прогресс идет
вплоть до самого человечества. "Люди действия" тем более
бывают таковыми, чем большее число событий умеют
они охватить одним взглядом; в силу этой же причины
одни люди воспринимают последовательные события одно
за другим и попадают во власть этих событий, другие же
схватывают их сразу и господствуют над ними. Резюмируя
сказанное, можно утверждать, что качества материи -
это копии, которые тем более устойчивы, чем более мы
овладеваем ее неустойчивостью.
Далее, в непрерывности чувственных качеств мы выделяем
тела. В действительности каждое из этих тел постоянно
меняется. Сначала оно превращается в группу качеств,
а каждое качество, как мы отмечали, состоит из
последовательных элементарных движений. Но даже если
принять качество за устойчивое состояние, то тело все же
окажется неустойчивым, поскольку оно беспрестанно меняет
свои качества. По существу, телом, которое для нас
имеет более всего оснований, чтобы вычленить его в непрерывном
движении материи, ибо оно составляет относительно
замкнутую систему, - таким телом является живое
тело: для него-то мы и выделяем из целого другие тел
а. Жизнь же есть эволюция. Мы уплотняем известный
Становление и форма 291
период этой эволюции, превращая его в устойчивый снимок,
который мы называем формой, и когда изменение
делается настолько значительным, чтобы преодолеть блаженную
инерцию нашего восприятия, мы говорим, что
тело изменило форму. Но в действительности тело меняет
форму каждое мгновение. Или, вернее, не существует формы,
так как форма - это неподвижность, а реальность -
движение. Реальное - это постоянная изменчивость формы:
форма есть только мгновенный снимок с перехода.
И здесь также, следовательно, наше восприятие приспособляется
к тому, чтобы уплотнить в прорывные образы
текучую непрерывность реального. Когда последовательные
образы не слишком отличаются друг от друга, мы их
рассматриваем как увеличение или уменьшение одного
среднего образа или как изменение формы этого образ
а в различных отношениях. Об этом среднем образе мы
и' думаем, когда говорим о сущности вещи или о самой
вещи.
Наконец, вещи, образовавшись, своими последующими
изменениями положения проявляют на поверхности те
глубокие перемены, которые совершаются в недрах Целого.
Мы говорим тогда, что они воздействуют друг на
друга. Это действие, конечно, является нам в форме движения.
Но от подвижности движения мы, насколько это
возможно, отвращаем наш взгляд; нас, как мы сказали
выше, скорее интересует неподвижный рисунок движения,
чем само движение. Если речь идет о простом движении,
- мы спрашиваем себя, куда оно направляется.
Именно благодаря его направленности, то есть положению
его временной цели, мы и представляем его в каждый
момент. Если речь идет о сложном движении, - мы хотим
знать прежде всего, что здесь происходит, что выполняет
движение, то есть мы хотим знать полученный результат
или руководящее им намерение. Исследуйте ближе, что
у вас в уме, когда вы говорите о действии, находящемся
на пути к выполнению. Да, идея изменения здесь присутствует,
я с этим согласен, но она остается в тени. Полным
светом же освещается неподвижный рисунок действия,
предполагаемого уже выполненным. Этим и только этим
отличается и определяется сложное действие. Нам было
бы очень затруднительно представить себе движения, связ
анные с актами еды, питья, драки и т. д. Нам достаточно
знать, что все эти действия - движения. Раз это правило
lo*
292 Механицизм и концептуализм.
соблюдено, мы стараемся просто представить себе совокупный
план каждого из этих сложных движений, то есть
объединяющий их неподвижный рисунок. Здесь снова
познание скорее относится к состоянию, чем к изменению.
Этот третий случай аналогичен, таким образом, двум другим.
Касается ли дело качественного движения, либо движения
эволюционного, либо движения протяженного, интеллект
приспособляется, чтобы получать с неустойчивого
явления устойчивые снимки. И он приходит таким путем,
как мы только что показали, к трем видам представлений:
1) качеств, 2) форм, или сущностей, 3) действий.
Этим трем способам видеть соответствуют три категории
слов: прилагательные, существительные, глаголы,
являющиеся первоначальными элементами языка. Прилаг
ательные и существительные символизируют, таким обр
азом, состояния. Но и глагол, если иметь в виду освещенную
часть вызываемого им представления, не выражает
собой ничего иного.
Если теперь попытаться охарактеризовать с большой
точностью наше естественное положение относительно
становления, то окажется следующее. Становление бесконечно
разнообразно. То, что составляет переход от желтого
к зеленому, не похоже на переход от зеленого к синему:
это - различные качественные движения. То, что составляет
переход от цветка к плоду, не похоже на переход от
личинки к куколке и от куколки к зрелому насекомому:
это - различные эволюционные движения. Действия
еды и питья не походят на действия драки: это - различные
протяжения движения. И сами по себе эти три
рода движения - качественное, эволюционное, протяженное
- глубоко различны между собой. Искусственность
нашего восприятия, как и нашего интеллекта, как
и языка, состоит в том, чтобы извлечь из этих весьма
различных становлений единое представление становления
вообще, становления неопределенного, простую абстр
акцию, которая сама по себе не говорит ничего и о которой
мы даже редко думаем. К этой всегда одинаковой, к
тому же смутной или бессознательной идее мы прибавляем
в каждом частном случае один или несколько ясных образов,
которые представляют состояния и которые служат
тому, чтобы отличать друг от друга все становления. Этой-
то комбинацией специфического и определенного состояСт
ановление и форма 293
ния с неопределенным изменением вообще мы и заменяем
специфичность изменения. Бесконечная множественность
как бы различно.окрашенных становлений проходит перед
нашими глазами; мы уже устраиваемся так, чтобы
видеть простые различия в цвете, то есть в состоянии,
под которым протекает во мраке всегда и повсюду одинаковое,
неизменно бесцветное становление.
Предположим, что желают воспроизвести на экране
живую сцену, например, прохождение полка. Первый
способ для этого мог бы быть таков: вырезать фигуры,
представляющие идущих солдат, придав каждой из них
движение ходьбы, меняющееся от фигуры к фигуре, но
общее человеческому виду, и спроецировать все это на
экран. Нужно было бы потратить на эту забаву огромный
труд и при этом получить довольно скромный результат:
можно ли воспроизвести гибкость и разнообразие жизни!
Но существует другой способ, гораздо более легкий и в
то же время более действенный. Он заключается в том,
что с проходящего полка делается ряд мгновенных снимков
и снимки эти проецируются на экран таким образом,
что они очень быстро сменяют друг друга. Так происходит
в кинематографе. Из фотографических снимков, каждый
из которых представляет полк в неподвижном положении,
строится подвижность проходящего полка. Правда,
если бы мы имели дело только со снимками, то сколько
бы на них ни смотрели, мы не увидели бы в них жизни:
из неподвижностей, даже бесконечно приставляемых друг
к другу, мы никогда не создадим движения. Чтобы образы
оживились, необходимо, чтобы где-нибудь было движение.
И движение здесь действительно существует: оно
находится в аппарате. Именно потому, что развертывается
кинематографическая лента, заставляющая различные
снимки сцены служить продолжением друг друга, каждый
актер этой сцены обретает подвижность: он нанизывает
все свои последовательные положения на невидимое
движение кинематографической ленты. Процесс в сущности
заключается в том, чтобы извлечь из всех движений,
принадлежащих всем фигурам, одно безличное движение,
абстрактное и простое, - так сказать, движение
вообще, поместить его в аппарат и восстановить индивиду-
альность каждого частного движения путем комбинации
этого анонимного движения с личными положениями.
Таково искусство кинематографа. И таково также искус294
Механицизм и концептуализм
ство нашего познания. Вместо того, чтобы слиться с внутренним
становлением вещей, мы помещаемся вне них и
воспроизводим их становление искусственно. Мы схватыв
аем почти мгновенные отпечатки с проходящей реальности,
и так как эти отпечатки являются характерными
для этой реальности, то нам достаточно нанизывать их
вдоль абстрактного единообразного, невидимого становления,
находящегося в глубине аппарата познания, чтобы
подражать тому, что есть характерного в самом этом становлении.
Восприятие, мышление, язык действуют таким
образом. Идет ли речь о том, чтобы мыслить становление
или выражать его или даже воспринимать, мы приводим
в действие нечто вроде внутреннего кинематографа. Резюмируя
предшествующее, можно, таким образом, сказать,
что механизм нашего обычного познания имеет природу
кинематографическую.
В сугубо практическом характере этой операции не
может быть никакого сомнения. Каждый из наших поступков
имеет целью известное проникновение нашей
воли в реальность. Между нашим телом и другими телами
существует известное взаимное размещение, подобное размещению
стекляшек, составляющих ту или иную фигуру
калейдоскопа. Наша деятельность дает одно размещение
за другим, конечно же, каждый раз заново сотрясая калей-
доскоп, но не интересуясь самим сотрясением и замечая
только новую фигуру. Таким образом, знание, которое
она получает об операции природы, должно точно соответствов
ать тому интересу, который имеется у нее к собственной
операции. В этом смысле можно было бы сказать, если
бы это не было злоупотреблением известного рода сравнениями,
что кинематографический характер нашего
познания вещей зависит от калейдоскопического характер
а нашего приспособления к ним.
Кинематографический метод является поэтому сугубо
практическим, поскольку он состоит в том, чтобы регулиров
ать общий ход знания, опираясь на общий ход действия
и ожидая, что моменты действия будут применяться
в свою очередь к моментам познания. Чтобы действие
было всегда освещено, необходимо постоянное присутствие
в нем интеллекта; но интеллект, чтобы сопровождать
таким образом ход деятельности и обеспечивать его напр
авление, должен начать с принятия ее ритма. Действие
прерывно, как всякое биение жизни; прорывным поэтому
295
будет и познание. Механизм познавательной способности
был построен по этому плану. Будучи по существу практическим,
может ли он, оставаясь таким, каков он есть,
служить для умозрения? Попробуем вместе с ним следов
ать за реальностью со всеми ее поворотами и посмотрим,
что произойдет.
С непрерывности известного становления я сделал ряд
снимков, которые и соединил между собой "становлением"
вообще. Но, понятно, я не могу на этом остановиться.
То, что не может быть определено, не может быть представлено:
о "становлении вообще" я имею только словесное
знание. Как буква х обозначает некоторое неизвестное,
какое бы оно ни было, так мое "становление вообще" всегд
а одно и то же и символизирует известный переход, с
которого я сделал мгновенные снимки: о самом переходе
оно не дает мне никаких сведений. Я должен поэтому целиком
сосредоточиться на переходе и посмотреть, что происходит
между двумя мгновенными снимками. Но так
как я применяю один и тот же метод, я прихожу к одному
и тому же результату: между двумя снимками можно
лишь вставить третий. Я буду вновь и вновь возобновлять
действие, прилагая друг к другу снимки и не получая ничего
нового. Применение кинематографического способа
приведет здесь, таким образом, к вечному начинанию,
при котором ум, никогда не находя удовлетворения и не
видя, где бы ему задержаться, убеждает самого себя, что
он подражает своей неустойчивостью самому движению
реальности. Но если, увлекая самого себя с головокружительной
быстротой, он в конце концов получает иллюзию
подвижности, - операция не продвинула его ни на
шаг вперед, ибо она оставляет его всегда одинаково далеко
от конца. Чтобы продвинуться вперед вместе с движущей-
ся реальностью, нужно было бы переместиться в нее. Поместитесь
в изменчивость - вы разом схватите и самое
изменчивость, и последовательные состояния, в которые
она могла бы - остановившись - превращаться в каждый
момент. Но из этих последовательных состояний, замеч
аемых извне уже не как возможные, но- как реальные
неподвижности, вы никогда не построите движения. Назыв
айте их в зависимости от случая: качества, формы,
положения или намерения', увеличивайте их число сколько
угодно, и приближайте, таким образом, бесконечно
одно к другому два последовательных состояния: вы всег296
Механицизм и концептуализм
да будете испытывать перед промежуточным движением
такое же разочарование, какое испытывает ребенок, стремящийся
удержать дым между ладонями, сближая их одну
с другой. Движение проскользнет в промежутке, так
как всякая попытка, направленная к тому, чтобы восстановить
изменчивость из состояний, включает нелепое положение,
что движение создано из неподвижных частей.
Философия заметила это, лишь только она открыла
глаза. Аргументы Зенона Элейского, хотя они и были
сформулированы совершенно с другой целью, не говорят
чего-либо иного.
Возьмем, например, летящую стрелу. В каждое мгновение,
говорит Зенон, она неподвижна, ибо только тогда у
нее может быть время на то, чтобы двигаться, то есть заним
ать, по крайней мере, два последовательных положения,
когда она сможет располагать, по крайней мере,
двумя моментами. В данный момент она, стало быть, находится
в покое в данной точке. Неподвижная в каждой
точке своего пути, она неподвижна во все время, пока
движется.
Да, если мы предположим, что стрела может когданибудь
быть в какой-то точке своего пути. Да, если бы
стрела, то есть движущееся тело, могла когда-нибудь совп
асть с устойчивым положением, то есть с неподвижностью.
Но стрела никогда не бывает ни в одной точке
своего пути. Самое большее, что можно было бы сказать,
так это то, что она могла бы быть в ней, в том смысле,
что она проходит через нее и что ей могло быть дозволено
там остановиться. Правда, если бы она там остановилась,
то она там бы и осталась, и в этой точке уже не было бы
движения. Истина заключается в том, что если стрела
выходит из точки А и попадает в точку В, то ее движение
АВ так же просто, так же неразложимо - поскольку это
есть движение, - как напряжение пускающего ее лука.
Как шрапнель, разрываясь прежде своего соприкосновения
с землей, угрожает зоне взрыва неделимой опасностью,
так стрела, летящая из А в В, развивает сразу, хотя
и на известный период времени, свою неделимую подвижность.
Предположите, что вы тянете резину из А в В:
смогли бы вы разделить ее напряжение? Движение стрелы
и есть это напряжение - такое же простое, такое же неделимое,
как оно. Это - один и тот же и единственный
прыжок. Вы выделяете точку С в пройденном промежутке
и говорите, что в известный момент стрела была в С. Если
бы она там была, то, значит, она там остановилась бы,
и вы уже не имели бы одного пробега от А до В, но два
пробега: один от А до С, другой от С до В, с промежутком
покоя. Единое движение, согласно гипотезе, есть цельное
движение между двумя остановками: если есть промежуточные
остановки, то это значит, что уже нет единого
движения. По существу иллюзия возникает потому, что
совершившееся движение отложило вдоль своего пути
неподвижную траекторию, на которой можно насчитать
сколько угодно неподвижных точек. Отсюда делают заключение,
что движение, совершаясь, каждое мгновенье
отлагало под собой положение, с которым и совпадало.
Не замечают, что траектория создается разом, хотя ей
нужно для этого известное время, и что если можно делить
произвольно уже созданную траекторию, то нельзя делить
процесс ее созидания, представляющий собой развивающееся
действие, а не вещь. Предположить, что подвижное
тело находится в какой-нибудь точке пробега, это значит
одним ударом резца, направленного в данную точку, разрез
ать пробег надвое и единую - как считали сначала -
траекторию заменить двумя. Это значит различать два
последовательных акта там, где, согласно гипотезе, существует
только один. Словом, это значит перенести на сам
полет стрелы все то, что может быть сказано о пройденном
ею промежутке, то есть a priori допустить ту несообразность,
что движение совпадает с неподвижным.
Мы не останавливаемся здесь на трех других аргумент
ах Зенона. Мы исследовали их в другом месте. Ограничимся
только напоминанием, что они тоже состоят в наложении
движения вдоль пройденной линии и в предположении,
что то, что справедливо по отношению к линии,
будет справедливо и по отношению к движению. Например,
линия может быть разделена насколько угодно частей
какой угодно величины, но всегда это будет одна и та
же линия. Отсюда делается заключение, что можно предпол
агать движение как угодно составленным и что всегда
это будет одно и то же движение. Так получается ряд нелепостей,
выражающих одну и ту же основную нелепость.
Но возможность накладывать движение на пройденную
линию существует только для наблюдателя, который, находясь
вне движения и видя каждое мгновение возможность
остановки, имеет притязание восстановить реальное
движение из этих возможных неподвижностей. Она тотч
ас же исчезает, лишь схватывают мыслью непрерывность
реального движения, о которой каждый из нас имеет созн
ание, когда поднимает руку или продвигается на шаг
вперед. Мы тогда хорошо чувствуем, что пройденная между
двумя остановками линия описывается одной неделимой
чертой и что тщетно было бы пытаться разделить
движение, которое чертит эту линию, на части, соответствующие
произвольно выбранным делениям на уже начерт
анной линии. Линия, пройденная движущимся телом,
может быть разложена каким угодно способом, потому
что она не имеет внутренней организации. Но всякое
движение имеет внутреннюю сочлененность. Это или один
неделимый скачок (который может, впрочем, занимать
очень долгое время), или ряд неделимых скачков. Либо
принимайте во внимание сочлененность этого движения,
либо не занимайтесь спекулятивными рассуждениями о
его природе.
Когда Ахилл преследует черепаху, то каждый из его
шагов должен считаться неделимым точно так же, как и
каждый шаг черепахи. После некоторого числа шагов
Ахилл перегонит черепаху. Нет ничего более простого.
Если вы желаете делить далее оба движения, то берите с
той и с другой стороны, в пути Ахилла и в пути черепахи,
множители шага каждого из них; но помните о естественной
сочлененности обоих путей. Пока вы не забываете
о ней, не появится никакого затруднения, так как вы будете
следовать указаниям опыта. Но уловка Зенона состоит
в том, что он составляет движение Ахилла по произвольно
избранному закону. Ахилл первым прыжком достиг
ает той точки, где была черепаха, вторым - той точки,
куда она перешла в то время, пока он делал первый,
и т. д. В этом случае перед Ахиллом действительно всегда
будет необходимость сделать еще один прыжок. Но само
собой разумеется, что Ахилл, чтобы догнать черепаху,
принимается задело иначе. Движение, рассматриваем
...Закладка в соц.сетях
