Жанр: Электронное издание
ГЛАВА ВТОРАЯ
...удовлетворительным образом жизненный процесс.
Затем, благодаря взаимной симпатии, которую она
установит между нами и остальным живущим, благодаря
тому расширению нашего сознания, которого она добьется,
она введет нас в собственную область жизни, то есть
в область взаимопроникновения, бесконечно продолжающегося
творчества. Но если в этом она и превзойдет интеллект,
то импульс, который заставит ее подняться до
этих пределов, придет от интеллекта. Без интеллекта, в
форме инстинкта, она останется связанной с особым, практически
интересующим ее предметом, направляющим ее
вовне - в двигательные реакции.
Каким образом теория познания должна учитывать
эти две способности, интеллект и интуицию, и почему,
отказываясь установить между ними достаточно точное
различие, она встречает непреодолимые затруднения, созд
авая иллюзорные идеи, за которые цепляются иллюзорные
проблемы, - это мы попытаемся показать немного
далее. Тогда станет очевидным, что проблема познания,
рассматриваемая под этим углом зрения, составляет единое
целое с проблемой метафизики и что обе они зависят
от опыта. Действительно, если, с одной стороны, интеллект
согласуется с материей, а интуиция с жизнью, то
нужно обратиться к интеллекту и к интуиции, чтобы из188
Направления эволюции
влечь из них квинтэссенцию их предмета: следовательно,
метафизика будет исходить из теории познания. Но, с
другой стороны, если сознание, таким образом, раздвоилось
на интуицию и интеллект, то произошло это из-за
необходимости и применяться к материи, и, вместе с
тем, следовать течению жизни. Раздвоение сознания связ
ано здесь с двойной формой реального, и теория познания
должна исходить из метафизики. Поистине, каждое из
этих двух исследований приводит к другому; они сост
авляют круг, и центром его может быть только эмпирическое
изучение эволюции. Только наблюдая, как созн
ание пробегает через материю, теряется в ней и в ней
же себя находит, делится и восстанавливается, - мы и
сможем построить идею взаимной противоположности
этих двух элементов, равно как, быть может, и общности
их происхождения. Но, с другой стороны, опираясь на
эту их противоположность и на эту общность происхождения,
мы, конечно, яснее постигнем смысл самой эволюции.
Таков будет предмет следующей главы. Но уже те факты,
которые мы только что рассмотрели, могут подсказать
нам идею связать жизнь либо с самим сознанием, либо с
чем-то ему подобным.
Мы сказали, что на всем протяжении животного мира
сознание предстает как бы пропорциональным широте
выбора, которым обладает живое существо. Оно освещает
зону возможностей, окружающую действие. Оно измеряет
расстояние между тем, что совершается, и тем, что могло
бы совершиться. Рассматривая извне, его можно бы было
счесть простым помощником действия, светом, который
зажигается действием, мгновенной искрой, вспыхивающей
от соприкосновения между реальным действием и
действиями возможными. Но нужно заметить, что все
происходило бы точно так же, если бы сознание было не
следствием, а причиной. Можно предположить, что даже
у низших животных сознание в принципе может занимать
огромное поле, но фактически оно как бы зажато в тиски:
всякий прогресс нервных центров, давая организму выбор
между возрастающим числом действий, апеллирует к возможностям,
способным окружать реальное, разжимает,
таким образом, тиски, и предоставляет большую свободу
сознанию. В этой гипотезе, равно как и в первой, сознание
является орудием действия; но было бы правильнее скаЖизнь
и сознание 189
зать, что действие есть орудие сознания, ибо само усложнение
действия и столкновение одного действия с другим
являются для узника-сознания единственно возможным
способом освобождения. Как сделать выбор между этими
двумя гипотезами? Если бы была верна первая, сознание
в каждое мгновение точно обрисовывало бы состояние
мозга; существовал бы строгий параллелизм (в той мере,
в какой он доступен пониманию) между психологическим
состоянием и состоянием мозговым. Напротив, во второй
гипотезе существует взаимоотношение и взаимная зависимость
между мозгом и сознанием, но нет параллелизма:
чем больше будет усложняться мозг, увеличивая, таким
образом, число возможных действий, между которыми
организм имеет выбор, тем больше сознание будет выходить
за пределы своего физического спутника. Так, воспомин
ание об одном и том же зрелище, при котором присутствов
али человек и собака, вероятно, одинаковым образом
изменит их мозг, если восприятие было одинаково; однако
воспоминание у человека будет совершенно иным, чем у
собаки. У собаки воспоминание останется пленником восприятия:
оно пробудится только тогда, когда о нем напомнит
аналогичное восприятие, воспроизводя то же зрелище;
и проявится оно скорее в узнавании наличного восприятия,
чем в истинном возрождении самого воспоминания,
и это узнавание будет не столько мыслимым, сколько разыгрыв
аемым. Человек, напротив, способен вызывать воспомин
ание по своей воле, в любой момент, независимо от
наличного восприятия. Он не довольствуется тем, чтобы
разыгрывать прошлую жизнь: он представляет ее себе,
грезит о ней. Психологические различие между двумя
воспоминаниями не может обусловливаться тем или иным
частным различием между двумя мозговыми механизмами,
ибо локальное изменение мозга, связанное с воспомин
анием, в обоих случаях одно и то же; оно обусловлено
различием между мозгом человека и мозгом собаки, взятыми
в их целостности: более сложный из двух, заставляя
соперничать между собою большее число механизмов,
позволит сознанию освободиться от их узды и добиться
независимости. То, что все происходит именно так, что
из двух гипотез нужно выбирать вторую, мы пытались
доказать в предыдущем труде путем исследования фактов,
которые лучше всего освещают отношение между состоянием
сознания и мозговым состоянием, фактов нормаль190
Направления эволюции
ного и патологического узнавания, в частности, явлений
афазии'. Но к этому же выводу можно прийти и путем
рассуждения. Мы показали, на каком внутренне противоречивом
постулате, на каком смешении двух несовместимых
между собой видов символизма основана гипотеза
эквивалентности между мозговым состоянием и состоянием
психологическим^.
Рассматриваемая с этой стороны, эволюция жизни приобрет
ает более точный смысл, хотя ее и нельзя свести к
идее в истинном значении этого слова. Все происходит
так, как будто бы в материю проник широкий поток созн
ания, отягченный, как всякое сознание, безмерным множеством
взаимопроникающих возможностей. Он увлек
материю к организации, но его движение бесконечно ею
замедлялось и одновременно бесконечно разделялось. В
самом деле, с одной стороны, сознание должно было замереть,
как куколка в коконе, где она готовит свои крылья,
с другой стороны, заключенные в сознании многочисленные
тенденции разделились между расходящимися
рядами организмов, которые при этом скорее направляли
эти тенденции вовне, в движения, чем внутрь - в предст
авления. По ходу этой эволюции, в то время как одни
организмы засыпали все глубже и глубже, другие все
больше просыпались, и оцепенение одних служило активности
других. Но пробуждение могло осуществиться двумя
разными способами. Жизнь, то есть сознание, брошенное
в материю, сосредоточивало свое внимание или
на собственном движении, или на материи, через которую
оно проходило. Оно шло, таким образом, в направлении
либо интуиции, либо интеллекта. Интуиция на первый
взгляд кажется гораздо предпочтительнее интеллекта,
ибо жизнь и сознание остаются здесь внутри самих себя.
Но картина эволюции живых существ показывает нам,
что интуиция не могла идти очень далеко. Сознание оказалось
здесь до такой степени сжатым своим покровом, что
оно должно было сузить интуицию до инстинкта, то есть
охватить лишь очень незначительную часть жизни, ту,
которая интересовала его практически; и к тому же охватить
во мраке - касаться, почти ее не видя. С этой стороны
горизонт тотчас же закрылся. Напротив, сознание,
' "Материя и память", гл. II и III.
^ Le paralogisme psycho.physiologique (Revue de metaphysique, nov.
1904).
Жизнь и сознание 191
ставше.е интеллектом, то есть сосредоточившееся прежде
всего на материи, становится, по-видимому, внешним относительно
самого себя; но именно потому, что оно подходит
к предметам извне, ему и удается двигаться в их среде,
устранять воздвигаемые ими преграды, расширять
бесконечно свою область. Добившись свободы, оно может
также углубиться внутрь и разбудить дремлющие в нем
интуитивные возможности.
С этой точки зрения, не только сознание предстает
движущим началом эволюции, но, кроме того, человек
занимает привилегированное место среди самих наделенных
сознанием существ. Между ним и животными существует
различие уже не в степени, но в природе. Таковым
должно быть заключение нашей следующей главы; здесь
же мы покажем, каким образом оно вытекает из предшествующего
анализа.
Примечательным фактом является крайняя диспропорция
между самим изобретением и его последствиями. Мы
сказали, что интеллект был отлит по форме материи и
что прежде всего он стремится к фабрикации. Но фабрикует
ли он ради самой фабрикации, или невольно и даже
бессознательно преследует при этом совсем иную цель?
Фабриковать - это значит придавать материи форму,
смягчать, покорять, превращать ее в орудие с тем, чтобы
стать над ней господином. Этим господством, человечество
и пользуется гораздо больше, чем материальными
результатами самого изобретения. Если мы извлекаем непосредственную
пользу из сфабрикованного предмета, как
могло бы делать разумное животное, если даже эта польза
есть все, чего добивался изобретатель, она является чемто
очень незначительным в сравнении с новыми идеями,
с новыми чувствами, которые изобретение может вызвать
повсеместно, как если бы главным его результатом было
возвышение нас над самими собой, а значит, расширение
нашего горизонта. Диспропорция междудействием и причиной
здесь настолько велика, что трудно допустить, чтобы
причина производила свое действие. Она его запускает,
указывая ему, правда, его направление. Словом, все
происходит так, как будто главною целью интеллекта -
в его воздействии на материю - было дать выход чемуто,
что материя задерживает.
Такое же впечатление возникает от сравнения мозга
человека и животных. Вначале кажется, что различие -
192 Направления эволюции
только в объеме и сложности. Но, судя по функционированию,
здесь должно быть и нечто совершенно иное. У животного
двигательные механизмы, приведенные в действие
мозгом, или, другими словами, навыки, приобретенные
волей, не имеют иной цели и иного действия, кроме
выполнения движений, очерченных этими навыками, заложенных
в этих механизмах. У человека же двигательный
навык может иметь и другой результат, несоизмеримый
с указанным. Он может служить препятствием другим
двигательным навыкам и, побеждая тем самым автом
атизм, давать свободу сознанию. Известно, сколь обширную
область в человеческом мозге занимает язык. Мозговые
механизмы, соответствующие словам, имеют ту особенность,
что могут приходить в столкновение либо с другими
механизмами, к примеру,-теми, которые соответствуют
самим вещам, либо друг с другом: в это время сознание,
которое могло быть вовлечено в действие и поглощено
им, овладевает собой и освобождается'.
Следовательно, различие должно быть более радикальным,
чем могло бы показаться при поверхностном исследов
ании. Такое же различие существует между механизмом,
поглощающим внимание, и тем, от которого можно
отвлечься. Паровая машина, какой ее задумал Ньюкомен,
требовала присутствия человека, обязанностью которого
было лишь управлять кранами, то вводя в цилиндр пар,
то направляя на него холодный дождь, чтобы вызвать
конденсацию пара. Рассказывают, что ребенок, которому
была поручена эта работа, когда ему наскучило ее выполнять,
додумался соединить веревкой рукоятки кранов с
коромыслом машины. С тех пор машина сама стала открыв
ать и закрывать свои краны; она работала без посторонней
помощи. Если бы теперь наблюдатель сравнил
устройство этой второй машины с первой, не интересуясь
детьми, обязанными смотреть за ними, то он нашел бы в
ней лишь небольшое усложнение. И это, действительно,
все, что можно заметить, если смотреть только на машины.
Но если бросить взгляд на детей, то окажется, что в
У геолога Н. С. Шалера, которого мы уже имели случай цитировать,
есть прекрасное высказывание: "Когда мы доходим до человека, нам кажется,
что прежнее подчинение духа телу исчезло, и в то время как
строение тела остается, в сущности, неизменным, интеллектуальная
сфера развивается с необычайной быстротой* (Schaler. The interpretation
of nature. Boston, 1899, p. 187).
Жизнь и сознание 193
то время, как один поглощен надзором, другой может
играть на свободе, и в этом отношении между машинами
существует радикальное различие, ибо первая порабощает
внимание, а вторая освобождает его. Такого же рода различие,
думается, можно обнаружить между мозгом животного
и мозгом человека.
Итак, если бы мы захотели использовать термины телеологии,
следовало бы сказать, что сознание, вынужденное
для собственного освобождения разделить организ
ацию на две взаимодополняющие части, с одной стороны
- растения, с другой - животных, искало выход в
двух направлениях - в инстинкте и в интеллекте: оно
не обнаружило его в инстинкте, а на пути интеллекта
выход был найден только благодаря резкому скачку от
животного к человеку. Так что в конечном итоге именно
человек составляет смысл всей организации жизни на
нашей планете. Но это - лишь определенный способ выр
ажения. В реальности же существуют только известное
жизненное течение и другое, ему противоположное; отсюд
а вся эволюция жизни. Теперь необходимо исследов
ать как можно ближе противоположность двух этих течений.
Быть может, мы откроем тогда их общий источник,
а тем самым сумеем проникнуть и в наиболее темные обл
асти метафизики. Но так как оба направления, по которым
нам предстоит следовать, обозначены, с одной стороны,
в интеллекте, а с другой - в инстинкте и интуиции,
- мы не боимся сбиться с пути. Картина эволюции
жизни подсказывает нам определенную концепцию познания,
а также метафизику, которые взаимно предполагают
друг друга. Представленные в отчетливом виде, эта метафизик
а и эта критика смогут, в свою очередь, пролить
свет на эволюцию в целом.
7 А. Бергсоп
Закладка в соц.сетях
