Жанр: Электронное издание
ГЛАВА ВТОРАЯ
...одания. См. об этом Тагаkevitch
et Stchasny, резюме работы (яа русском языке), Annee biologique,
1898, р. 338.
* Уже Кювье говорил: "Нервная система - это, в сущности, все животное:
другие системы существуют только для того, чтобы служить
ей" (Sur un nouveau rapprochement a etablir entre lee classes qui compqsent
ie regne animal. Archives du Museum d'histoire naturelle. Paris,
1812, p. 73-84). Конечно, нужно внести в эту формулу массу ограничений,
учитывать, например, случаи деградации и регресса, в которых нервная
система отходит на задний план. В особенности же нужно присоединять
к нервной системе, с одной стороны, органы чувств, ас другой - органы
движения, между которыми она является посредником. Ср. Foster, ст.
Physiology в Encyclopaedia Britannica. Edinburgh, 1885, p. 17.
Схема животной жизни
ся функция нервов, тем больше должны развиваться функции,
предназначенные для ее поддержания, и, следовательно,
тем больше они требуют для самих себя. По мере
того, как нервная деятельность выделялась из протоплазм
атической массы, в которую она была погружена, она,
вероятно, порождала вокруг себя различные роды деятельности,
на которые она могла бы опереться. Эти роды
деятельности могли развиваться, только опираясь, в свою
очередь, на другие, которые включали еще новые и т. д.
Так уходит в бесконечность усложнение функционирования
высших организмов. Изучение одного из этих организмов
заставляет нас, таким образом, вращаться по кругу,
ибо кажется, что все в нем служит средством для всего.
Но круг этот имеет центр - систему нервных элементов,
протянутых между органами чувств и органами движения.
Мы не будем останавливаться здесь на вопросе, который
мы долго исследовали в предыдущей работе. Напомним
только, что прогресс нервной системы идет одновременно
в направлении более точного приспособления движений
и в направлении большей свободы, предоставляемой
живому существу для выбора между этими движениями.
Эти две тенденции могут казаться противоположными,
и они действительно таковы. А между тем нервной
цепи, даже в самой ее начальной форме, удается их примирить.
С одной стороны, она в самом деле очерчивает вполне
определенную линию между двумя точками периферии
- чувственной и двигательной. Она, таким образом,
направляет в определенное русло деятельность, первонач
ально рассеянную в протоплазматической массе. Но, с
другой стороны, составляющие ее элементы, вероятно,
не являются непрерывными; во всяком случае, если даже
предположить, что они соединены между собой, они предст
авляют прерывность в функционировании, ибо каждый
из них оканчивается чем-то вроде перекрестка, где, очевидно,
нервный поток имеет возможность выбирать свой
путь. От низшей монеры до самых одаренных насекомых
и самых разумных позвоночных осуществленный прогресс
был по преимуществу прогрессом нервной системы, который
сопровождался на каждой ступени необходимыми
ему добавлениями и усложнениями частей. Как мы подчеркив
али с самого начала этой работы, функцией жизни
является внедрение в материю неопределенности. Неопре144
Направления эволюции
деленны, то есть непредвидимы формы, которые жизнь
создает на пути своей эволюции. И все более неопределенной,
то есть все более свободной является деятельность,
проводниками к которой должны служить эти формы.
Нервная система с нейронами, расположенными рядом
таким образом, что на конце каждого из них открывается
множество путей, - а каждый путь - это поставленный
вопрос - такая нервная система является настоящим резерву
аром неопределенности. Нам кажется, что при одном
взгляде на весь организованный мир становится ясным,
что главное в жизненном порыве пошло на создание
аппаратов подобного рода. Но необходимо сделать несколько
пояснений относительно самого этого жизненного
порыва.
Не следует забывать, что сила, эволюция которой идет
через организованный мир, ограниченна; она всегда пытается
превзойти саму себя, но остается несоответствующей
тому творению, которое стремится создать. Непонимание
этого породило заблуждения и нелепости радикальной
телеологии. Она представляла себе живой мир в целом
как конструкцию, причем конструкцию, аналогичную
нашим. Все части ее должны располагаться так, чтобы
механизм функционировал как можно лучше. Каждый
вид имеет свой смысл существования, свою функцию,
свое назначение. Все вместе они исполняют большой концерт,
в котором кажущиеся диссонансы служат только
тому, чтобы выявить основную гармонию. Словом, в природе
все происходит, как в созданиях человеческого гения,
где полученный результат может быть минимальным,
но где существует, по крайней мере, полное соответствие
между сфабрикованным предметом и трудом по
его фабрикации.
Ничего подобного не существует в эволюции жизни. В
ней поражает диспропорция между трудом и результатом.
Снизу доверху в организованном мире - одно великое
усилие. Но чаще всего это усилие задерживается, то парализов
анное противоположными силами, то отвлекаемое
от того, что оно должно совершить, тем, что оно совершает,
поглощенное формой, в которую оно выливается, загипнотизиров
анное ею, как зеркалом. Вплоть до самых
совершенных своих творений, даже когда это усилие,
казалось бы, одержало победу над внешним сопротивлениР
азвитие животной жизни 146
ем и над сопротивлением, исходящим от него самого, оно
всегда находится во власти материальности, в которую
должно было облечься. Каждый может проверить это на
собственном опыте. Наша свобода - самими движениями,
которыми она утверждается, - порождает привычки,
которые затушат ее, если она не будет возобновляться
путем постоянного усилия: ее подстерегает автоматизм.
Самая живая мысль застывает в выражающей ее формуле.
Слово обращается против идеи. Буква убивает дух. И
наш энтузиазм, даже самый пылкий, выражаясь во внешнем
действии, порой так естественно застывает в холодном
расчете интереса или тщеславия, одно столь легко приним
ает форму другого, что мы могли бы их спутать, могли
бы сомневаться в нашей собственной искренности, отриц
ать доброту и любовь, если бы мы не знали, что мертвое
еще некоторое время сохраняет черты живого.
Глубокая причина этих диссонансов кроется в неустранимом
различии ритма. Жизнь в целом есть сама подвижность;
частные же ее проявления приобретают эту подвижность
лишь поневоле и постоянно отстают от нее.
Первая всегда идет вперед; последние предпочли бы топт
аться на месте. Эволюция в целом совершается, насколько
это возможно, по прямой линии, каждая частная эволюция
- процесс круговой. Как облака пыли, поднятые
струею ветра, живые существа вращаются вокруг себя,
увлекаемые великим дуновением жизни. Они, таким обр
азом, относительно устойчивы и даже столь хорошо
имитируют неподвижность, что мы видим в них скорее
вещи, чем развитие, забывая, что само постоянство их
формы - лишь зарисовка движения. Но порой это невидимое
уносящее их дуновение материализуется на наших
глазах в мимолетном видении. Это внезапное озарение
посещает нас при виде некоторых проявлений материнской
любви, столь поразительной и даже трогательной у
большей части животных, наблюдаемой и в заботах растения
о своем зерне. Любовь эта, в которой многие видят
великую жизненную тайну, возможно, сама могла бы открыть
нам эту тайну. Она показывает нам, как каждое
поколение тяготеет к тому поколению, которое последует
за ним. Она внушает нам мысль, что живое существо
есть главным образом промежуточный пункт и что самое
существенное в жизни заключается в уносящем ее движении.
146 Направления эволюции
Этот контраст между жизнью в целом и формами, в
которых она проявляется, носит повсюду один и тот же
характер. Скажем так: жизнь стремится по возможности
действовать, но каждый вид предпочитает дать возможно
меньшую сумму усилия. Рассматриваемая в самом существенном,
то есть как переход от вида к виду, жизнь предст
авляет собой постоянно возрастающее действие. Но каждый
из видов, через которые проходит жизнь, заботится
лишь о своем удобстве. Он направляется туда, где требуется
меньше всего труда. Поглощенный формой, которую
он должен принять, он погружается в дремоту и практически
упускает из виду все остальное в жизни; он формирует
самого себя с целью наиболее легкого использования
того, что его непосредственно окружает. Таким образом,
акт, путем которого жизнь идет к созданию новой формы,
и акт, в котором эта форма обрисовывается, являются
различными и часто противодействующими движениями.
Первое продолжается во втором, но это возможно лишь
в том случае, если оно отвлекается от своего направления,
как бывает с прыгуном, который, чтобы преодолеть препятствие,
должен отвести от него глаза и смотреть на самого
себя.
Формы живого, по самому своему определению, - формы
жизнеспособные. Как бы ни объяснять приспособление
организма к условиям существования, оно по необходимости
должно быть признано достаточным, раз вид существует.
В этом смысле, каждый из следующих друг за
другом видов, которые описывают палеонтология и зоология,
был успехом, одержанным жизнью. Но вещи выступ
ают в совершенно ином свете, если сравнить каждый
вид с движением, которое оставило его на своем пути, а
не с условиями, в которые он помещен. Это движение
часто изменяло свой путь, очень часто останавливалось
совсем; то, что должно было быть лишь промежуточным
пунктом, становилось концом пути. С этой новой точки
зрения неудача является правилом, успех же - всегда
неполный, - исключением. Мы увидим, что из четырех
главных направлений, по которым пошла животная
жизнь, два завели в тупик, а на двух других усилие было
в общем непропорционально результату.
Нам не хватает материалов, чтобы в деталях восстановить
эту историю. Но мы можем все же различить ее
Главные линии. Мы сказали, что животные и растения,
Развитие животной жизни 147
очевидно, довольно скоро отделились от их общего ствола:
растение - засыпая в неподвижности, животное, напротив,
- все более и более пробуждаясь и идя к завоеванию
нервной системы. Можно допустить, что усилие животного
царства привело к созданию организмов, еще простых,
но наделенных известной подвижностью и, главное, с
неопределенностью формы, достаточной, чтобы применяться
ко всем будущим направлениям. Эти животные
могли походить на некоторых из наших червей, с той,
однако, разницей, что ныне живущие черви, с которыми
можно было бы их сравнить, являются исчерпавшими
себя и застывшими экземплярами тех бесконечно пластичных,
содержавших бесконечные возможности видов, которые
представляли собой общий ствол иглоко^ких, моллюсков,
членистоногих и позвоночных.
Одна опасность подстерегала их - препятствие, которое,
возможно, едва не остановило подъем животной жизни.
Есть одна особенность, которая не может не поражать,
когда бросаешь взгляд на фауну первобытных времен:
это - заключение животного в более или менее твердую
оболочку, которая должна была стеснять, а зачастую даже
парализовать его движения. У моллюсков того времени
раковина была гораздо более распространенным явлением,
чем у нынешних. Членистоногие вообще были снабжены
панцирем; это были ракообразные. Древнейшие рыбы
обладали крайне твердым костным покровом'. Объяснение
этого общего факта следует искать, как нам кажется,
в стремлении мягких организмов защищаться друг от
друга, становясь как можно менее доступными для пожир
ания. Каждый вид в процессе своего формирования движется
к тому, что для него наиболее удобно. Подобно тому,
как некоторые из примитивных организмов пошли
в направлении животной жизни, отказываясь создавать
органическое из неорганического и заимствуя готовые
органические вещества у организмов, уже вступивших
на путь растительной жизни, так и между самими животными
видами многие устроились таким образом, чтобы
жить за счет других животных. Животный организм, то
есть организм подвижный, действительно может воспользов
аться своей неподвижностью, чтобы искать животных
См. об этих проблемах работу Gaudry: Essai de paleontologie philosophique.
Paris, 1896, p. 14-16; 78-79.
148 Направления эволюции
беззащитных и кормиться ими, как растениями. Таким
образом, чем подвижнее становились животные, тем они
делались прожорливее и опаснее друг для друга. Поэтому
весь животный мир должен был внезапно остановиться в
развитии, которое поднимало его на все более и более
высокие ступени подвижности, ибо жесткая и известковая
кожа иглокожего, раковина моллюска, хитиновый покров
ракообразного и ганоидный панцирь древних рыб, вероятно,
имели общим источником стремление животных защититься
от враждебных видов. Но этот панцирь, под
которым укрывалось животное, стеснял его движения, а
порой и вовсе их останавливал. Если растение отказалось
от сознания, облекшись клеточной мембраной, то животное,
заключив себя в крепость или в воинские доспехи,
обрекает себя на полусонное состояние. В таком оцепенении
еще и теперь живут иглокожие и даже моллюски.
Членистоногим и позвоночным, конечно, угрожало то
же самое. Они избежали этого, и с этим счастливым обстоятельством
связан современный расцвет высших форм
жизни.
Действительно, мы видим, что стремление к движению
взяло верх в двух направлениях жизни. Рыбы меняют
свой ганоидный панцирь на чешую. Задолго до этого появились
насекомые, также освободившиеся от панциря,
защищавшего их предков. Недостаток защитного покрова
те и другие восполнили подвижностью, позволявшей им
ускользать от врагов, а также нападать самим, выбирать
место и момент схватки. Это - прогресс того же рода,
что мы наблюдаем в развитии человеческого вооружения.
Первым побуждением был поиск убежища, вторым, лучшим
- стремление стать возможно изворотливее, чтобы
можно было спасаться бегством, а особенно нападать, ибо
нападение есть и лучшее средство защиты. Так, неповоротливый
гоплит был заменен легионером, рыцарю, заков
анному в латы, пришлось уступить место пехотинцу,
свободному в своих движениях, и вообще в эволюции
жизни как целого, как и в эволюции человеческих обществ,
а также индивидуальных судеб, наибольший успех
выпадал на долю тех, кто не отказывался от наибольшего
риска.
Вполне понятной выгодой для животного было поэтому
стать подвижнее. Как мы заметили по поводу приспособления
в целом, трансформация видов всегда может быть
Развитие животной жизни 149
объяснена их частным интересом. В этом состоит непосредственн
ая причина изменений. Но такая причина часто
бывает и самой поверхностной. Глубинной же причиной
является импульс, бросивший жизнь в мир, заставивший
ее разделиться между растениями и животными, сориентиров
авший животную жизнь на гибкость формы и в известный
момент достигший того, что хотя бы в некоторых
своих пунктах животный мир, готовый было заснуть,
пробудился и двинулся вперед.
На двух путях, по которым порознь эволюционировали
позвоночные и членистоногие, развитие выразилось прежде
всего в прогрессе чувственно-двигательной нервной
системы (за исключением отступлений, связанных с паразитизмом
или с иной причиной): в стремлении к подвижности,
к ловкости, в поиске путем проб и ошибок разнообр
азия движений, хотя вначале и не удавалось избежать
излишнего роста массы и грубой силы. Но сам этот поис.к
шел в расходящихся направлениях. Достаточно бросить
беглый взгляд на нервную систему членистоногих и позвоночных,
чтобы заметить эти различия. У первых тело состоит
из более или менее длинного ряда смежных сегментов;
двигательная активность распределяется, таким образом,
между изменчивым, порой очень значительным, числом
отростков, каждый из которых имеет свою специфику.
У вторых эта активность сосредоточивается лишь на
двух парах членов, и органы эти выполняют функции,
гораздо менее зависящие от их формы'. Независимость
становится полной у человека, рука которого может выполнять
любую работу.
Вот, по крайней мере, что мы можем увидеть. Но за
тем, что видно, есть то, что угадывается: две могучие силы,
присущие жизни, вначале слитые, а затем, по мере
роста, разделившиеся.
Чтобы определить эти силы, нужно рассмотреть те
виды членистоногих и позвоночных, которые в обоих
случаях находятся в кульминационном пункте эволюции.
Как же его обнаружить? Здесь также стремление к геометрической
точности завело бы наложный путь. Не существует
единого и простого знака, указывающего, что один
вид продвинулся далее другого по одной и той же эволюционной
линии. Есть много признаков, которые нужно в
' См. об этом: Shaler. The Individual. New York, 1900, p. 118-125.
160 Направления эволюции
каждом частном случае оценить и сравнить между собой,
чтобы знать, насколько они существенны или случайны
и в какой мере следует с ними считаться.
Бесспорно, к примеру, что успех будет самым общим
критерием превосходства, так йак оба термина являются,
в некоторой степени, синонимами. Если речь идет о живом
существе, то под успехом нужно понимать способность
развиваться в самой разнообразной среде, преодолевая
самые разные препятствия, чтобы занять как можно большую
поверхность земли. Вид, претендующий на господство
над всей землей, действительно является господствующим,
а следовательно, и высшим видом. Таков человеческий
род, представляющий кульминационный пункт в эволюции
позвоночных. Но таковы же в -ряду суставчатых
насекомые, и в частности перепончатокрылые. Можно
сказать, что муравьи являются хозяевами земных недр,
как человек - владыка земли.
С другой стороны, возникшая позже видовая группа
может быть группой дегенератов, но в этом случае должна
существовать особая причина регресса. По идее, эта групп
а должна быть выше той, от которой она происходит,
ибо она соответствует более поздней стадии эволюции.
Человек, вероятно, явился последним "з позвоночных^
И в ряду насекомых после перепончатокрылых появились
только чешуекрылые, то есть, без сомнения, вырождающийся
вид, настоящий паразит цветочных растений.
Так разными путями мы пришли к одному и тому же
заключению. Эволюция членистоногих достигла своего
кульминационного пункта с появлением насекомых, и в
частности перепончатокрылых, как эволюция позвоночных
- с появлением человека. Если же принять во внимание,
что нигде инстинкт не развит так, как в мире насекомых,
и что ни в одной группе насекомых он не является
столь совершенным, как у перепончатокрылых, то можно
сказать, что вся эволюция животного мира, за исключени'
Это оспаривается Рене Кантоном, считающим, что плотоядные и
жвачные млекопитающие, а также некоторые птицы появились после
человека (R.Quinton. L'eau de mer milieu organique. Paris, 1904,
p. 435). Заметим мимоходом, что хотя наши общие выводы сильно расходятся
с выводами Кинтона, все же не являются несовместимыми с
ними; ибо, если эволюция была именно таковой, какой мы ее себе предст
авляем, то позвоночные должны были сделать усилие, чтобы удерж
аться в самых благоприятных для действия условиях, а именно в тех,
в которых жизнь располагалась вначале.
Интеллект и инстинкт 151
ем возвратов к растительной жизни, совершалась по двум
расходящимся путям, один из которых вел к инстинкту,
другой - к интеллекту.
Растительное оцепенение, инстинкт и интеллект, -
вот, таким образом, элементы, совпадающие в жизненном
импульсе, общем для растений и животных, и разделившиеся
по мере своего роста, проявляясь по пути развития
в самых непредвиденных формах. Фундаментальное заблуждение,
которое, начиная с Аристотеля, исказило
большую часть философий природы, состоит в том, что
в жизни растительной, инстинктивной и разумной
усматривают три последовательные ступени развития
одной и той же тенденции, тогда как это - три расходящихся
направления одной деятельности, разделившей-
ся в процессе своего роста. Различие между ними не является
различием ни в интенсивности, ни в степени: это
различие в природе.
Необходимо глубже исследовать этот вопрос. Мы видели,
как растительная жизнь и жизнь животная дополняют
друг друга и друг другу противополагаются. Теперь нужно
показать, что интеллект и инстинкт также противоположны
и дополняют друг друга. Но посмотрим вначале, почему
в них хотят видеть две деятельности, первая из которых
превосходит вторую и следует за ней, тогда как в
действительности они не являются ни вещами одного и
того же порядка, ни следующими друг за другом, ни
такими, которым можно было бы указать определенные
места.
Это связано с тем, что интеллект и инстинкт, вначале
взаимно проникавшие друг друга, сохраняют кое-что от
их общего происхождения. Ни тот, ни другой никогда не
встречаются в чистом виде. Мы сказали, что в растении
могут пробудиться уснувшие в нем сознание и подвижность
животного и что животное живет под постоянной
угрозой перевода стрелки на путь растительной жизни.
Обе тенденции - растительная и животная - с самого
начала так пронизывали друг друга, что между ними никогд
а не было полного разрыва: одна по-прежнему связан
а с другой; повсюду мы находим их смешанными: отличие
- только в пропорции. То же самое относится к интеллекту
и инстинкту: нет интеллекта, в котором нельзя
было бы обнаружить следов инстинкта, нет и инстинкта,
152 Направления эволюции
который не был бы окружен интеллектом, как дымкой.
Эта-то дымка интеллекта и была причиной стольких заблуждений.
Из того, что инстинкт всегда более или менее
разумен, и заключили, что интеллект и инстинкт - вещи
одного порядка, что различие между ними только в сложности
и совершенстве, а главное, что один из них может
быть выражен в терминах другого. В действительности
же они потому лишь сопровождают друг друга, что они
друг друга дополняют, и дополняют потому, что различны
между собой, ибо то, что инстинктивно и инстинкте,
противоположно тому, что разумно в интеллекте.
Не стоит удивляться, что мы останавливаемся на этом
вопросе: мы считаем его основным.
Отметим сразу, что различия, которые мы установим,
будут слишком резкими именно потому, что мы хотим
определить в инстинкте то, что в нем инстинктивно, и в
интеллекте то, что в нем разумно, тогда как всякий конкретный
инстинкт смешан с интеллектом, а всякий реальный
интеллект проникнут инстинктом. Более того: ни
интеллект, ни инстинкт не поддаются застывшим определениям:
это тенденции, а не готовые вещи. Наконец, не
нужно забывать, что в настоящей главе мы рассматриваем
интеллект и инстинкт при их выходе из жизни, которая
отлагает их по пути своего следования. Жизнь же, какой
она проявляется в организме, представляет собой, на наш
взгляд, определенное усилие, нацеленное на то, чтобы
добиться чего-то от неорганизованной материи. Неудивительно
поэтому, что нас поражает именно различие этого
усилия в инстинкте и в интеллекте и что мы видим в
этих двух формах психической деятельности прежде всего
два различных метода действия на инертную материю.
Этот несколько узкий способ их анализа имеет то преимущество,
что обеспечивает нам объективное средство их
различения. Но зато он дает нам только среднее положение
интеллекта в целом и инстинкта в целом, положение,
вокруг которого тот и другой постоянно колеблются. Вот
почему во всем нижеизложенном нужно видеть только
схематический рисунок, в котором контуры интеллекта
и инстинкта будут проявлены резче, чем нужно, и где
нам придется пренебрегать размытостью границ, возник
ающей одновременно и из-за неопределенности каждого
из них, и из-за их взаимопроникновения. В таком темном
предмете никакое стремление к свету не может быть изИнтеллект
и инстинкт 153
лишним. Всегда можно потом смягчить формы, исправить
в рисунке излишний геометризм, - словом, заменить
прямолинейность схемы гибкостью жизни.
К какому времени относим мы появление человека на
Земле? Ко времени производства первого оружия, первых
орудий труда. Не забыт еще знаменитый спор, возникший
в связи с открытием Буше де Перта в каменоломне МуленКиньон
а. Вопрос был в том, представляла ли находка
подлинные топоры или случайно расколовшиеся куски
кремня. Но никто ни на минуту не сомневался, что если
это были топоры, то это означало наличие интеллекта, а
конкретнее, интеллекта человека. С другой стороны, откроем
сборник анекдотов о разуме животных. Мы увидим,
что наряду со многими поступками, объясняемыми подраж
анием или автоматической ассоциацией образов, есть и
такие, которые мы без колебаний назовем разумными.
Прежде всего это относится к тем, которые свидетельствуют
о наличии у животного мысли о фабрикации - все
равно, примется ли животное само мастерить какой-нибудь
грубый инструмент или воспользуется предметом,
созданным человеком. Животные, которых по уровню их
интеллекта ставят сразу после человека - обезьяны и
слоны - умеют при случае употреблять искусственные
орудия. За ними, но не далеко от них, отводят место тем,
которые распознают сфабрикованный предмет; так, к
примеру, лисица прекрасно знает, что западня есть западня.
Конечно, интеллект присутствует повсюду, где есть
логический вывод, но вывод, состоящий в применении
прошлого опыта к опыту настоящему, есть уже начало
изобретения. Изобретение становится полным, когда оно
материализуется в созданном орудии. К этому и стремится
интеллект животных, как к своему идеалу. И хотя обычно
этот интеллект не доходит еще до того, чтобы создавать
искусственные предметы и пользоваться ими, он готовится
к этому благодаря тем изменениям, которые он производит
в предоставленных ему природой инстинктах. Что
же касается человеческого интеллекта, то еще недостаточно
обращали внимание на то, что главной его заботой с самого
начала было механическое изобретение, что и теперь
еще наша общественная жизнь вращается вокруг фабрик
ации и использования искусственных орудий, что изобретения,
которыми, как вехами, отмечен путь прогресса,
154 На
...Закладка в соц.сетях
