Жанр: Электронное издание
TENETA98
...им и болтаем с ним. С другим, может быть,
и не о чем было бы говорить. Но только и не с ним. У него всегда есть
тема, которая увлечет тебя, которая заставит тебя быть внимательным
собеседником. Разговор сам по себе может быть и неинтересен, но
словами Андрюши он преображается, становится иным... Это всегда
ему удается... А еще он очень чуток...
Не в моих силах описать эту его особенность. В этом кроется
нечто нежное, хрупкое, подобное воздушному кружеву, выполненному
из паутины плавленой сахарной нити. Дотронешься рукой --
сломаешь. И я не трогаю. Боюсь. И потому ограничусь лишь одним
словом, но наиболее точно описывающее свойство, так присущее ему.
Это слово — Душа... Поэтому и имя его созвучно натуре... Андрюша...
Душа... Андрюша...
Курим. Разговариваем. Смеемся. Тлеющий табак упирается в
фильтр — гасим сигареты. Он уходит. Плечи опущены. Спина
сгорблена. Я остаюсь на кухне. Прикрывая дверь.
Облокачиваюсь спиной на стену. Холодная. Поворачиваюсь.
Это не стена, а окно. За ним дождь. Смотрю вниз. Там люди. Как
муравьи, но ленивые и с зонтиками. Огни в коммерческих ларьках.
Белые шапки цветов. И в такую погоду!.. Люди суетятся, ходят далеко
внизу, копошатся. Пытаюсь понять их возню. И курю. Курю. Курю. И
моросит дождь. Свет на шершавом асфальте. Сейчас бы раздавить их
всех ногой. Всех. И не будет возни. Будет покой. И я смогу думать. О
них. Но только пусть они не суетятся. Пусть полежат. Отдохнуть. За
них буду думать я. И курить, курить, курить.
— Экш! Ты что тут делаешь? — за спиной.
Оборачиваюсь. Это Мила. Опять она.
— Смотрю в окно.
— Зачем?
— Почему ты не спрашиваешь, зачем я дышу?
— Не понимаю... О чем ты?
Смотрю ей в глаза. Да, действительно. Она не понимает. И
не поймет. Может быть, это и хорошо. Будет вот так смотреть и не
понимать.
— Мил, ты можешь полюбить газовую плиту?
Я буду считать до пяти, потом она ответит.
— Не знаю. Не пробовала.
Она приняла правила игры.
Значит любовь плиты тебе равнодушна?.. Ей грустно и
хочется плакать от этого.
Я подхожу к плите и открываю духовку. На противне
сгоревшие куриные окорочка. Я отламываю себе кусочек и запихиваю
его в рот. Соленая корочка скрипит на зубах.
— Так мило, — ее лицо улыбается. Святая простота.
— Так больно, — отвечаю я. — Ей больно.
За окном скребется дождь.
Дым костра съел листву плотным облаком грез .
За окном. за окном. За окном. За окном. За окном.
Я отламывая себе еще кусочек курицы.
Мила молчит. И смотрит на меня. Она готова слушать.
Хорошо, говорю я себе и начинаю лепить образы в голове. В начале я
делаю это нескладно, слова нелепы. Они льются с моего языка и я
жонглирую ими не совсем умело, так, что иногда роняю их на пол. И
не могу поднять, боясь рассыпать остальные. Так было всегда. Но
хмель как замазка уничтожает все изъяны моей речи. И вот я уже поэт
(или прозаик — не важно). Главное - меня слушают, а я наслаждаюсь
этим. И пусть ерунда все, что я говорю, пусть все это бред, который
выветрится с утренним похмельем, но говорю то я от души. Пусть и
неловко, как настоящий мастер, но на пределе чувств.
— Красота умирает. Остается грусть. В нее можно играть, но
...
— Вы тут! — дверь приоткрыта, в щель просовывается
голова Мити. Глаза совсем маленькие и блестят, как кусочки слюды.
На них можно поскользнуться и упасть. Я отвожу свой взгляд. И
молчу. Мне лучше молчать.
Митя смотрит больше на Милу, чем на меня и тоже молчит.
Лучше опустить глаза.
— Ну ладно, — Митя уплывает в коридор, закрывая дверь. Я
никогда не мог его понять. Наверное, это правильно, ведь понять --
значит упростить.
Мила смотрит на меня просяще. Еще слов. Но я вижу, что она
устала. Устал и я. Надо отдохнуть. Голова как чугунный котел с
шариками. Они перекатываются там, трутся боками и высекают звуки:
хрум-хрум-хрум... Когда пьян - нет ничего лучше, чем выпить. Я
хватаю ее за руку и тащу в комнату, где слышна музыка.
Там мало света. Так мало, что его надо хватать руками и
притягивать к себе. Я промахнулся и не поймал его. Однако поймал в
свои объятия Милу. Музыка из магнитофона нежна и знакома. Пары
танцующих качаются, как яхты при легком призе. Я прижимаюсь к
Миле и отдаюсь движению волны. Волосы бьются в глаза и нос. Запах
духов и парного молока. Теплое дыхание в шею.
Слишком много всего, чтобы быть правдой.
Я отталкиваю ее и включаю свет в комнате.
— Ну что?! Мы пьем или едем?!
В начале в лицах недоумение. Затем злость. Я нарушил
привычный ритм. Прервал спокойное движение. Должен быть
наказан... Но зеленый змий побеждает. Несколько рук тянуться к
бутылкам.
Булькает жидкость в бокалах. Звук не приятен, как и вкус
вина. Но это только в первый момент. Потом оно проскользнет по
пищеводу в желудок и заснет на время, умасленное бутербродом с
ветчиной.
— За то, чтобы лето не кончалось, — охрипшим голосом
прокричал Митя. Я опять вижу его глаза. Обида утонула в хмельном
угаре.
— Чтоб оно за нами мчалось, — подхватываю я.
Все пьют. Может быть не все. На мелки пролили воду из
кувшина. Теперь это акварель.
— В общем, за тех, кто в этих беляшах --, резюмирует
Андрюша, откусывая от пирожка с мясной начинкой.
Я смеюсь, чуть ли не до тошноты. Временами мой смех
переходит на фальцет, и тогда я тогда я больше визжу, как поросенок.
Это продолжается вечность. Пусть даже если она длинной в двадцать
секунд.
— Танцуют все, — заплетающимся языком изрекает Вовик и
нажимает клавишу "PLAY".
Танцуют все. Это tribe dance. Жесткий, бешеный ритм
беспредела. 150 ударов в минуту. Двойной человеческий пульс. Жизнь
в ускоренном ритме. Свет лампы дает тени на тюлевой занавеске окна.
Пляшущие человечки. Кто-то смотрит бесплатный спектакль в доме
напротив.
Пол дрожит под ногами. И только прерывистый ритм
электронных ударных... Если на Земле еще осталась жизнь, то она в
этой квартире.
Много вина.
Когда жизни надоело беситься, накатила ночь.
Спальных мест только два. Нас пять раз по столько. Я лег у
окна и тут же заснул. Мне приснился ... мне приснилась зима. Я сижу
на балконе в шерстяных кальсонах и белой майке. Грызу черствую
горбушку. Посасываю ее пригорелый бок. Во рту горько. И сладко.
Немного холодно и на язык падает снег. Крупный, как кукурузные
хлопья. Таит и кипит. Пар трется о спину. Эй, пивная, еще парочку ! В
ответ смех. Легкий и свежий, как утренняя роса. И обидно знакомый.
— Слушай, ну а Экш? Кто он? — шепот.
— Гомо.
— Нет.
— Зоо.
— Тоже нет. Не подходит.
— Моно.
В ответ знакомый смех.
— Точно! Моно! Всегда один и независим... Посмотри на
него. Даже когда спит. Серьезный... Смотри! Такое впечатление, что
обнимает себя руками.
— Ага.
Опять тишина. Только внизу, во дворе лает собака.
— Что-то есть хочется...
— Консервированной пингвинятины.
— Чего? Не слышу.
— Я говорю — тушку минтая бы сейчас.
— Кого? Тушку мента?
Смех. Дуэтом. Это Мила и Андрюша.
Я опять забываюсь. Ухожу в сон. Улетаю сквозняком в
форточку окна. Там пыль и ужасная сырость. Болтаюсь в взвешенной
грязи пока хватает сил. Хочется всплыть и набрать полные легкие
чистого воздуха. Отталкиваюсь ногами и возвращаюсь в ночь. У окна.
— Мил.
— Что?
— Хочешь я тебе живот сделаю?
— Как сделаешь?
Пауза. Темнота краснеет от стыда. Маленькие иголочки
тыкаются: "как? как? как?"
— Ну как все...
— Нет, Андрюша. Спасибо.
Теперь полная тишина. Разговор иссяк. Песочные часы
остановились. Их не кому перевернуть.
Я ложусь на другой бок и пробую заснуть. Меня тошнит.
Кто-то недовольно урчит в животе. Голова. Болит. Мозг застыл,
затвердел. Можно постучать по нему карандашом.
Все равно пытаюсь заснуть. Мочевой пузырь с
баскетбольный мяч.
Встаю и иду в туалет. Нет сил стоять перед унитазом.
Сажусь на него. Тут же забываюсь.
Акварель подсохла на кисточке. Окунаю ее в воду. Беру
зеленый и рисую степь. Рука дрожит неровным горизонтом. Степь без
конца. Не единого дерева. Только трава. Хочется выть от тоски.
Лошадь подо мной задремала. Но! Я бью ее шпорами в бока.
Унитаз звякнул, но как-то глухо. Только в пятки ударила
боль. Встаю, застегиваю ширинку. От резкого подъема темнеет в
глазах. Опираюсь на стену; жду, когда из глаз уйдет коричневая мгла.
Только теперь чувствую, что меня тошнит. Значит отравился
спиртным. Хорошо, что спит Мила, а то бы сказала: "Ну вот, опять!"
Выхожу из туалета; меняю его на ванную комнату. Свет не
включаю. Это не нужно. Главное - здесь я и моя боль.
Надо освободить желудок. Два пальца в рот... Твикс... Или
как там говорит Андрюша... у тебя полный рот и нос кислого "АлыБашлы".
Помогло... Ныряю с семиметровой вышки. За мной ныряет
Ниагара. Вода гудит в ушах. Пульс лихорадит за сто. Бум... Давление --
камень на груди ... и тяга ... тянут за голову и ноги. В разные стороны.
Желудок судорожно дергается в спазмах. Еще. И ЕЩЕ...
Свобода! Глотаю воздух воспаленными губами. Утираю
сопли. Умываюсь. Холодная вода успокаивает и растворяет слезы.
Делаю несколько быстрых глотков. Теперь в желудке есть новый
заряд. Для очистки.
Прыжок повторяю снова и снова.
Наверное, прошел час. Может быть два. Трудно думать.
Устал до смерти. Чуть живой. Выхожу из ванной и иду спать. Но
застываю перед входом в комнату. Глаза давно привыкли к темноте и
это не обман зрения. Мила спит. Андрюша спит... И только его рука
вяло копошится под одеялом в области тела спящей королевы смеха.
Она спит... Но она согласна, чтобы ее трогали!
Пошло! Почему-то пошло!
Я просто стою и смотрю. Меня не замечают. А я смотрю.
Весь разбитый. Помятый в неравном поединке со своим здоровьем.
Контуженный и больной. Но с эрегирующим членом.
Я не животное. Я просто человек.
Долго падаю в никуда. Сон, как отвар из ромашки.
Утро. Я лежу на диване, вымотанный, как грузчик после
бессонной ночи.
Андрюша сидит за столом. Рядом полная рюмка. С усмешкой
смотрит на меня.
— Ну как, Экш? Здоровье не хочешь поправить?
— Да пошел ты!
— Ну как хочешь. А я выпью. А то во рту сто пятьдесят
мышей насрали.
Выпивает и морщится. Хорошее лекарство всегда горькое.
Хватает ломтик сыра и кидает его в рот.
— Ну вот, гораздо лучше. Экш! Что ты такой, как сама
смерть? Скрюченный стручок. Ты чо? Правда выпить не хочешь?
— Слушай, Андрюша, отстань ты от меня. Без тебя тошно.
Входит Мила и Катенька.
— Смотри на него, — обращается к ним Андрюша. — Пить
не хочет. У самого на лбу пацифик, пить не хочет.
— Какой пацифик? — удивленная Катя.
— Да глянь на его лоб!
Все смотрят. Потом начинают смеяться. Один за другим.
Потом все вместе.
Я смотрю на них, как на идиотов и не могу понять, почему
они смеются. Что такое они увидели? Встаю и еду к зеркалу в
прихожей. Разглядываю свой лоб. Ухмыляюсь. Затем смеюсь. Ржу.
Давлюсь от смеха.
— Ну ты гад, Андрюха! Ну ты скотина!
От давления на моем лбу вздулась вена. Ветвящееся как река
с притоками на географической карте. Как куриная лапка. Похожая на
знак пацифистов.
Сложившись от хохота в двое едва-едва добираюсь до
кровати и плюхаюсь на нее. Смех рвется через губы. Даже больно.
Кровь стучит в висках. Наконец смех начинает утихать. И ни какой
обиды. У меня на него. Он рожден, чтобы подкалывать людей, но так,
чтобы ни кто не ушел обиженным...
Хочется курить. Залезаю в карман брюк. Достаю пачку.
Пуста. Ни хрена. Вот в падлу!
— Андрюш! У тебя курить есть?
— Опух что ли? Я весь вечер у тебя стрелял.
— Митька где?
— Жрет, анафема, на кухне. Весь салат, что остался с вечера
сожрал. И корытце с окороками.
— Ну в этом то я ему еще вчера подмогнул.
— С них и блевал...
— С чего ты взял, что я блевал?
— Да ладно, Экш! Я аж проснулся, когда ты в ванной ежиков
пугал.
Ну гад! А мне то как стыдно. Стыдно. Хоть под стол лезь.
Входит Митя. Слава богу! Можно выйти из положения.
— Мить, дай сигаретку.
— Киски съели.
— Что?
— Нет, говорю.
— Что?! Вообще нет?
— И вообще и в частности.
— Вот, блин! Что делать то будем?
— Ты что? Первый день как родился? — усмехнулся
Андрюша. — Для таких случаев и строят лестничные площадки.
Пойдем, Митя. Бычар пошукаем.
Я не очень понял о чем он. Но промолчал, чтобы не быть в
дураках. К тому же в голове завывает, как метель в вьюжную ночь.
— Иди один, — нехотя отозвался Митя.
— Ты чего? Курить не хочешь?
— Хочу.
— Ну тогда пойдем.
Идут к входной двери. Одевают ботинки на носки с
грязными пятками от пролитого вина и раздавленного зеленого
горошка.
— Катрин! Иди сделай, чтобы дверь не закрывалась. Мы
сейчас придем.
— Когда вернетесь — тогда позвоните.
— Ну и хрен с тобой. Пойдем! — уже обращаясь к Мити.
Уходят.
Я лежу и смотрю в потолок. Он как старый снег. Спекшийся
и грязный.
— Экш! У тебя глаза ввалились. Как ты себя чувствуешь? --
Мила смотрит на меня, склонив голову немного на бок.
— Дерьвомо. Ну неужели это не заметно? — вспылил я.
Всегда раздражаюсь из-за пустяков.
— Тебе плохо, да? — Катя.
— Я же сказал — не плохо, а дерьмово.
— Тебе не надо было пить вчера так много.
— Я и не пил ... много.
Мила что-то хотела сказать, но осеклась. Осеклась, словно
побоялось обжечься... Я же такой вспыльчивый, когда мне плохо
(дерьмово).
Они уплыли и оставили меня одного. Теперь стало еще хуже.
Закрыл глаза и стал считать до десяти. Раз, два, три... Эй, Экш,
наливай! Четыре, пять... Да ты тут самый трезвый!.. шесть, семь,
восемь... Смотри не проблюйся! Смотри! Ты слышишь меня? Ты! Рой
голосов в голове взорвал мое терпение. Я встал и подошел к
стеклянной балконной двери. Несколько кирпичных домов и густой
туман. Такой густой, что не видно телебашню, которая совсем рядом.
Только тень. Может быть просто рябит в глазах. Покурить бы сейчас.
Звонок в дверь. Катя прибежала из кухни и открыла.
Ввалились веселые кладоискатели.
— Да, сегодня с бычками ну просто облом. Едва отыскали
два. Зато королевских. Экш, курить будешь?
— Буду.
— Я оставлю тебе добить.
— Окей.
Он открывает дверь и выходит на балкон. В его руке
полураздавленный окурок, на котором явно проступают протекторы
чей-то подошвы. Прикуривает и сладко затягивается, словно это
"PALL MALL".
— А что, лучше ни чего не было?
— Иди и поищи. Эти то за радость.
— Тогда я не курю.
— Тебя ни кто не заставляет. Нам больше достанется, — Это
Митя. Уже тянет своего уродца, так, что дым чуть ли не из ушей. Я
стою и смотрю на них, как дурак. Потом подхожу к дивану и опять
ложусь
— Смотри не помри, — с балкона.
— Иди к черту!
В комнату возвращаются Катя с Милой. Всего нас в квартире
пятеро. Остальные ушли. Уехали. Расползлись. Растаяли, как краски
под сильным дождем. Остался только грифель карандаша. И тот скоро
кончится. Чем буду дальше рисовать?..
— Андрюша прикрой дверь, а то холодно.
— Да ладно тебе! Смотри. Видишь, какая Москва кругом.
Ленивая...
Мила подходит к окну.
— Действительно! Ленивая... как не выспавшийся ребенок,
под пушистым одеялом... он не хочет из под него вылезать.
— Ты меня понимаешь. Люблю такую Москву. Так бы вот
сидел здесь, на балконе, и, не отрываясь, смотрел бы на город.
Я лежу и смотрю на них. Вот так! Все просто! Ленивая
Москва... Сказал легко. Случайно. Между прочим. Запросто. Не надо
напрягаться, переживать, вынашивать, как ребенка, мысль, а потом в
муках рождать. Не надо. Достаточно вот так просто кинуть пару слов...
Вот она — самородная красота. Наивысшей пробы... Я так не могу.
Раз, два, три... Эй! Эй, ты! Ты! ТЫ!
Надо меньше пить.
Надо меньше пить.
Надо меньше пить.
— Знаешь, она еще спит. Ее не разбудили, — Андрюша.
— Забыли разбудить, — Мила.
— Да, забыли, — Андрюша бросает докуренную сигарету и
входит в комнату. За ним молчаливый Митя.
Катя убирает со стола.
— Погоди, я тебе помогу, — Мила подходит к ней.
— Вы чего это? — хитрость. Хитрость — вот что в глазах
Андрюши частый гость.
— Со стола убираем. Сейчас посуду мыть будем.
— Зачем?
— Что зачем?
— Зачем посуду мыть? Все равно жрать из нее будем.
— Как это?
— А мы, по-твоему, водку не закусываем что ли?
— Андрей, хватит! Нам уже пора собираться. Скоро Катины
родители вернуться. Ты что, не понимаешь? — Мила делает вид, что
обижена.
— Ну и что? Разве мы им не нальем? — и начинает ржать,
широко раскрывая рот и харкаясь утробным "га-га-га". Вторыми
голосами ему помогаем мы с Митькой.
— Дураки! Ну ей богу, дураки!
— Дураки — не дураки, а после стакана закусываем.
— Ну хватит уж! Подурачились и будет, — теперь Мила
действительно обижена.
— Да не обращай ты на них внимание, — успокаивает ее
Катя. — Пусть дурачатся.
Убирают со стола.
Андрюша чувствует, что проиграл. Это его не расстраивает.
Он хватает полупустой пузырь "Русской", взбалтывает и с возгласом:
"... и вновь продолжается бой!" залпом выпивает до дна.
Я отворачиваюсь к стене и рыгаю, чтобы сдержать позывы
желудка. Ну и здоровье! Луженая глотка!
"Эй, вставая мужик! Пропивает, что есть!" — завопил из
динамика солист "Сектора газа". Андрюша включил магнитофон.
— Эй, братва! Все за стол! Бухать будем! — хватает стул и
садится к недопитой бутылке "Лимонной".
— Кури-бухай! — рядом садится Митька и тянется за
стаканом.
— Экш! А ты что? Мама не разрешает?
— Здоровье.
— Ну и мудак! — резюмирует Митек.
Я встаю и иду на кухню. Второй "и-вновь-продолжаетсябой!"
я уже не выдержу...
Сижу. Пью воду из стакана. Приходят девчонки с посудой.
Начинают мыть.
— Кать! Ну ты хотела рассказать, что случилось, пока мы с
Экшем на кухне сидели вчера.
— А, ну да! Представляешь, они выпили с Вовиком еще поллитра
на троих и начали играть в мушкетеров.
— В мушкетеров?
— Ну да. Только на ножах. Чуть не порезали друг другу руки!
Слава богу, послушали меня и остановились...
— Не упоминай имя господина своего небесного в суету
земной, — вставил я. Вылетело случайно. Взбрехнул, как старая
собака.
— Что?
— Да не обращай ты на него внимание. Дурачится, — Мила
одарила меня взглядом, как королева своего фаворита. — А дальше
что?
— А потом пошли на балкон... Смеху то было!.. Двумя
этажами ниже стала лаять собака с балкона. Так они, дураки, весь
сервелат ей перекидали. Ладно бы собака все съела, так больше
половины теперь в цветниках лежат. Представляешь себе, какаянибудь
бабуля выходит полить свои цветочки или лук, а там зеленые
кусочки копченной колбасы.
Обе засмеялись. Одновременно. Как будто репетировали.
Если бы у меня остались силы для смеха, я заржал бы на предложение
раньше — шутки не объясняют.
— Ну что, упыри, по домам? — Андрюша ежится от холода в
своей легкой не по погоде куртке.
— Нет я к Роману на дачу, — отвечаю лениво.
— Ну ты конкретный типан! От спиртного уже кишки
наизнанку, а опять бухать едешь.
— Да нет. Просто посидеть. Там у него сейшн крутой.
Поприкалываюсь малость.
— Ехай, ехай... Что ты передо мной оправдываешься. Только я
завтра вечером за подготовкой по лабе заеду. Будешь дома то?
— К вечеру буду.
— Что опять за подготовкой? — улыбается Митя.
— Да, — улыбаюсь в ответ. — Приезжай тоже, если хочешь.
— Не... Не могу.
— Ну ладно. Давай прощаться, — Андрюша протягивает руку,
дрожа в ознобе.
— Так нам же по пути. Ты сам сказал, что домой поедешь.
— Домой то, домой. Да вот только в чей?
— И куда же ты?
— Военная тайна.
— Да ладно тебе, кончай прикалывать.
— Да так. К одному типу надо заехать. Часы передать. Он их у
меня по пьяни забыл еще месяц назад. Только на прошлой недели
вспомнил. Протрезвел наверное.
— Ну, давай!
— Давай!
И разошлись, как в море корабли.
С Митькой ныряем в метро. Вагон гудит и сотрясает мое нутро,
так что опять тошнит. Еще народу битком. Преимущественно старухи.
Не одной тощей старухи. Все как сардельки. Ну почему в Москве все
бабки, как пончики. А говорят жрать нечего. Что они с голоду пухнут?
Опять злой, как черт. От того, что болит все. Не терплю себя
таким... Больным... Слабый, как сопля. Сам себе ненавистен.
Наконец, наша остановка. Поднимаемся на верх. На вокзал.
— Ну, что? По пивку? — предлагаю я.
— Хорош! Мне утреннего хватило. До сиз пор закуска в горле
плавает, — морщится Митек.
Покупаю "Жигулевского". Оборачиваюсь — Митьки нет. Вот
зараза! Хоть бы окликнул, предупредил, что отойдет. Всегда так!..
Увидел его — в коммерческом ларьке сигареты покупает.
Подходит. В руке — "CAMEL". Любит шикануть. А в кармане денег то
осталось, наверное, до дому доехать... До стипендии еще две недели.
Как живет — не понимаю. Странный.
Он добрый — как то
сказала Мила.
Я знаю.
Залезаем в вагон. Не топят. Холодно, как в рефрижераторе.
Кроме нас еще человек десять. До часа пик еще далеко. Потягиваю
свое пивко и смотрю в окно. Грязное. Немытое. И от этого небо, как
лед, посыпанный песком. Отворачиваюсь. Закрываю глаза. Поезд
трогает. В желудке хорошо от пива.
Грифель скрипел-скрипел, да и сломался. Я сижу и смотрю на
бумагу, где незаконченный пейзаж. Что делать — не знаю. Плюю с
досады. Слюна жирная, как подтаявшее сливочное масло. Свет
забирается в слюну. Ему там удобно. Свет расщепляется в цвета,
обогащая спектр. Теперь у меня есть масляные краски. Буду писать
ими. Ерунда, что нет кисти. Сойдет и палец.
Толкают в плечо.
Где мой маленький город? Где розовые слоны и клоуны с
улыбками до ушей? Их нет? Почему?! Посмотрите, у дяденьки кровь на
правой щеке! Что?.. Ах, да! Простите... Это малиновый сироп.. и май...
Май. МАЙ! My life.
Толкают в плечо.
Я открываю глаза. Митя встает и протягивает мне руку. Жму.
— Смотри, не проспи. А то уедешь в Голутвин.
— О'кей.
Протираю глаза и смотрю в окно. Митька вышел из электрички.
Посмотрел на меня. Махнул рукой. Достал сигарету и склонился
прикурить. Стекло забрызгано грязью. Видно. Плохо. Вдруг щелкнула
зажигалка "Zippo". Этого не должно быть. Двойные рамы не
пропускают таких звуков с платформы. Тем более, что работает
компрессор. Но я явно расслышал щелчок. И это щелкнула "Zippo".
Только у нее такой характерной звук. Клацкл... Пожалуйста, посмотри
на меня... клацкл... Мы движемся...
Скользим!
Качаем нефть из
скважин!
Нефть теплая и
скользкая как вазелин.
Чудо! Я чувствую
чудо!
клацкл...
Поезд дернуло. Платформа поехала. Вместе с Митькой. его
сгорбленной фигурой. И дымком, который уже заструился между
ладоней.
клацкл...
Люди спускаются в подземный переход. Рюкзаки и цветы.
Рядом. Кто-то несет рейки и большой лист фанеры. Очень большой.
Большой... Хорошее слово — БОЛЬШОЙ.
Знание пришло бурно, будто бы его выдавили из тюбика.
Колпачок был снят и на пузатое тельце нажали с силой. Знание
ринулось в меня вязким потоком и поднялось от желудка по пищеводу
к голове. Там остановилось. Успокоилось. Потеряло свою страсть к
движению.
За окном курил Митька и холодная осень уплывала на
платформе вместе с ним. Все быстрее и быстрее. В следующий год.
Где Митю ждут... Летом — молодая жена. А осенью...
Тогда, когда гниют
опавшие листья.
Ты ведь не будешь
есть их?
... а осенью — дочка... В нагрузку.
— О! Какие люди! И без охраны! — Роман разводит руки в
стороны, надеясь, что я кинусь ему в объятия.
— Привет.
— Заходи Кудрявый! Гостем будишь.
Прохожу в комнату. Там знакомые лица. Кроме одного.
— Роман! Познакомил бы с дамой.
— Экш, это Ася. Ася, это Кудрявый, — представляет меня вместо
Ромы Важненыч. Вообще его фамилия Важненко. Но так получилось,
что мы зовем его Важненычем. А еще мир-дверь-мяч-затейником
(переведи на английский).
— Дама со мной, — предостерегает он.
— Не волнуйся, — улыбаюсь я. Знаю, что сегодня мне не до баб.
Я играю здесь роль добровольного шута. Буду веселить народ.
Здороваюсь со всеми. По очереди. Важненыч. Борода. Ириска.
Борода — это Володя. Сосед по даче. Сколько ему лет не знаю.
Но с бородой около сорока. И еще красный нос как у деда Мороза.
Ириска — это Лариса. Так называет ее Роман. Почему? Трудно сказать.
Но... хозяин — барин.
Сажусь за круглый стол и оглядываю комнату. С прошлого раза
мало что изменилось. Только вместо стекла в одном из окон прибита
фанера.
— Что случилось? — киваю в сторону окна.
— Да это я виноват, — смущается Борода. Смущается... Значит
еще не пили. Во время приехал... Черт! А ведь выпить то опять хочется.
Вот организм!
— Нет, серьезно, я виноват, — продолжал Борода. — Ко мне
пришел один... друган. Ну, мы выпили с ним. А он значит, дурак такой,
как выпил, так поехал головой немного. Говорит — клад давно ищу.
Чую, говорит, где-то рядом с твоим домом клад, значит. Я ему
объясняю, значит: дурак ты! Нет тут никакого кладу. Здесь одна голь
живет. А если кто и побогаче дом держат, то щас клады на дачах не
закапывают. Так ему говорю. А он все свое - клад, мол, здесь, клад
рядом. Ну я ему и дал в зубы. Рассердился, значит, и двинул в хлебало.
Раз, другой. Потом вытащил на улицу и пинок ему в зад отмерил. Иди
— говорю. Отсюда. Потом пришел и лег спать.
— А эта зараза, вернулся, разбил окно и в комнату чуть не залез.
Зацепился курткой и повис на оконной раме. Мудак! Дверь пальцем
открыть можно — замок старый. Дуешь — развалится. Так нет, гад!
Окно надо было разбить, — Рома говорит со злостью в голосе. Но с
малой злостью. Ведь сам он такой мягкий и пушистый. Как плюшевый
мишка. Такой не может быть по-настоящему злым.
— Ну вот и я о том, — опять Борода: — Слышу шум. Выхожу во
двор. Смотрю из романова окна ноги торчат. Я их хватаю и тащу. А он,
хрен моржовый, матерится аж уши вянут. Ну я его, когда вытащил, так
обработал конкретно, что он от меня домой на брюхе пополз.
Я покивал головой. Мол, понимаю. Сочувствую. А у самого
глаза по углам рыскают: где бутылки, что пить будем?
— Что, выпивку ищешь, халявщик?
Оборачиваюсь. Роман курит и улыбается, прищурившись от
сигаретного дыма.
— Нет. Клад!
Смеемся.
— Дай сигаретку! — говорю я.
Дает. Подносит горящую зажигалку. Вспоминаю — у Митьки
нет "Zippo". У него обычная, как у Ромы, газовая зажигалка.
— Кудрявый, ты что?! У тебя глаза как два будильника...
— Ерунда, — смотрю на Ром
...Закладка в соц.сетях
