Жанр: Электронное издание
PENA
....
— При 0,8 вы уволены, — сказал заведующий производством.
Он сверился с ватерпасом, крутанувшись в своем
хромированном кресле.
— 0,78, — сказал он. — На вашем месте я бы уже
готовился.
— Такое со мной случается в первый раз, — сказал Шик.
— Сожалею, — сказал заведующий производством. --
Вероятно, можно будет перевести вас на другую работу...
— Я не цепляюсь за эту, — сказал Шик. — У меня нет
охоты работать. Я, знаете ли, не люблю работу.
— Никто не имеет права так говорить, — сказал заведующий
производством. — Вы уволены, — добавил он.
— Я же не мог ничего поделать, — сказал Шик. — Где же
справедливость?
— Никогда не слышал ничего подобного, — сказал
заведующий производством. — Надо говорить: я должен работать.
Шик вышел из кабинета. Он вернулся к заведующему кадрами.
— Можно получить деньги? — спросил он.
— Какой номер? — спросил заведующий кадрами.
— Цех 700. Инженер.
— Хорошо.
Он повернулся к секретарше и сказал:
— Сделайте все необходимое.
— Алло! — сказал он в телефонную трубку. — Сменный
инженер, тип 5. Цех 700.
— Пожалуйста, — сказала секретарша, протягивая Шику
конверт. — Здесь чек на сто десять дублезвонов.
— Мерси, — сказал Шик и вышел.
Навстречу ему попался инженер, который шел его замещать.
Молодой человек, худой и светловолосый, с усталым лицом. Шик
направился к ближайшему лифту и вошел в кабину.
XLIX
— Войдите, — крикнул дискотокарь.
Он посмотрел на дверь. Это был Шик.
— Добрый день, — сказал Шик. — Я за теми записями, что
уже вам приносил.
— Припоминаю, — сказал тот. — Тридцать сторон,
изготовление матриц, гравировка через пантограф двадцати
нумерованных экземпляров каждой стороны... это обойдется, одно
к одному, в сто восемь дублезвонов. Я уступлю вам за сто пять.
— Идет, — сказал Шик. — У меня чек на сто десять
дублезвонов, я передоверю его вам, а вы дайте мне пять сдачи.
— Хорошо, — сказал дискотокарь.
Он открыл ящик и протянул Шику новенький билет в пять
дублезвонов.
Глаза на лице Шика погасли.
L
Изида вылезла из автомобиля. Николас остался за рулем. Он
посмотрел на часы и проводил ее взглядом, пока она не вошла в
дом Колена и Хлои. На Николасе была новенькая, с иголочки форма
из белого габардина и белая кожаная каскетка. Он заметно
помолодел, но тревожное выражение лица выдавало его глубокое
смятение.
К этажу Колена лестница резко сужалась, и Изида
одновременно касалась рукой перил, а плечом — холодной стены.
Ковер был теперь лишь легким пухом, который едва покрывал
дерево. Она добрела до лестничной площадки, чуть-чуть
передохнула и позвонила.
Никто не шел открывать. На лестнице не раздалось ни звука,
лишь изредка, когда проседали ступеньки лестничного марша, был
слышен легкий скрип, и что-то где-то с чмоканьем ляпалось в
грязь.
Изида позвонила еще раз. Было слышно, как по ту сторону
двери стальной молоток заскребся по металлу. Она чуть-чуть
толкнула дверь, которая сразу же и открылась.
Изида вошла и споткнулась о Колена. Он лежал вытянувшись,
одной щекой прижавшись к полу, протянув руки вперед... Глаза
его были закрыты. В передней царил сумрак. Вокруг окна мерцал
ореол, но свет не проникал внутрь. Колен дышал тихо. Он спал.
Изида наклонилась, опустилась перед Коленом на колени и
погладила его по щеке. Его кожа слегка задрожала, а глаза
задвигались под веками. Он глянул на Изиду и, казалось, вновь
заснул. Изида чуть встряхнула его. Он сел, провел рукой по рту
и сказал:
— Я спал.
— Да, — сказала Изида. — Ты что, больше не спишь в
постели?
— Нет, — сказал Колен. — Я хотел дождаться здесь
доктора, перед тем как идти за цветами.
Он казался совершенно потерянным.
— Что случилось? — сказала Изида.
— Хлоя, — сказал Колен. — Она опять кашляет.
— Просто осталось небольшое раздражение, — сказала
Изида.
— Нет, — сказал Колен. — Это второе легкое.
Изида вскочила и побежала в комнату Хлои. Дерево паркета
брызнуло у нее из-под ног. Она не узнала комнату. Хлоя лежала
на кровати и, зарывшись головой в подушку, кашляла негромко, но
непрерывно. Услышав, что в комнату кто-то вошел, она чуть
выпрямилась и перевела дух. Когда Изида подошла к кровати,
присела на край и обняла Хлою, как больное дитя, на лице у
девушки появилась слабая улыбка.
— Милая Хлоя, не кашляй, — пробормотала Изида.
— У тебя красивый цветок, — произнесла Хлоя на едином
дыхании, вдыхая запах большой красной гвоздики, приколотой к
волосам Изиды. — От него становится лучше, — добавила она.
— Ты опять болеешь? — сказала Изида.
— Похоже, это другое легкое, — сказала Хлоя.
— Да нет, — сказала Изида, — ты все еще немножко
кашляешь из-за первого.
— Нет, — сказала Хлоя. — Где Колен? Ушел за цветами?
— Он сейчас вернется, — сказала Изида. — Я его
встретила. У него есть деньги?
— Да, — сказала Хлоя, — еще немного есть. Только к чему
это, все зря!..
— Тебе плохо? — спросила Изида.
— Да, — сказала Хлоя, — но не очень. Видишь, комната
изменилась.
— Мне так больше нравится, — сказала Изида. — Раньше
она была слишком просторной.
— А как остальные комнаты? — сказала Хлоя.
— Да ничего себе... — уклончиво сказала Изида.
Она вспомнила ощущение от прикосновений паркета,
холодного, как трясина.
— Пусть меняется, мне все равно, — сказала Хлоя, — если
тепло и по-прежнему уютно...
— Конечно! — сказала Изида. — Маленькая квартирка, это
еще милее.
— Мышь остается со мной, — сказала Хлоя. — Вон видишь,
там, в углу. Не знаю, что она делает. Она больше не хочет
выходить в коридор.
— Да... — сказала Изида.
— Дай-ка мне твою гвоздику, — сказала Хлоя, — от нее
становится легче.
Изида сорвала цветок со своей прически и протянула Хлое,
та поднесла его к самым губам и долгими глотками вдыхала запах
гвоздики.
— Как поживает Николас? — сказала она.
— Хорошо, — сказала Изида. — Но он теперь не такой
веселый, как раньше. В следующий раз я принесу тебе еще цветов.
— Мне Николас очень нравится, — сказала Хлоя. — Ты
выйдешь за него замуж?
— Я не могу, — пробормотала Изида. — Я ему не ровня.
— Какая разница, — сказала Хлоя, — если он тебя
любит...
— Мои родители не смеют заговорить с ним об этом, --
сказала Изида. — Ох!..
Гвоздика вдруг побледнела, сморщилась, как бы засохла.
Потом опала прекрасной цветной пыльцой на грудь Хлои.
— Ох! — в свою очередь сказала Хлоя. — Я опять буду
кашлять... Ты видела!..
Она замолкла и поднесла руку ко рту. Жестокий приступ
кашля вновь сотрясал ее.
— Это... та штука, что во мне... она их всех убивает...
— бормотала она.
— Не разговаривай со мной, — сказала Изида. — Колен
сейчас принесет цветы.
День выдался голубой в комнате и почти зеленый по ее
углам. Еще не было видно и следа сырости, а ковер оставался
довольно пышным, но одно из четырех квадратных оконцев почти
совсем затянулось.
Изида услышала хлюпанье шагов Колена в прихожей.
— Вот и он, — сказала она. — Он наверняка принес тебе
цветы.
Появился Колен. В руках у него была большая охапка белой
сирени.
— Держи, Хлоя, — сказал он. — На!..
Она протянула руки.
— Ты очень мил, мой дорогой, — сказала она.
Она положила букет на вторую подушку, повернулась на бок и
спрятала лицо в белые, сахаристые кисти.
Изида поднялась.
— Ты уходишь? — сказал Колен.
— Да, — сказала Изида. — Меня ждут. Я вернусь с
цветами.
— Было бы очень хорошо, если бы ты зашла завтра утром, --
сказал Колен. — Мне нужно идти искать работу, а я не хочу
оставлять Хлою одну, пока ее вновь не осмотрел доктор.
— Я приду... — сказала Изида.
Она осторожно наклонилась и поцеловала Хлою в нежную щеку.
Хлоя подняла руку и погладила лицо Изиды, но головы не
повернула. Она жадно вдыхала запах сирени, который медленными
завитками развертывался вокруг ее блестящих волос.
LI
Колен с трудом брел вдоль дороги. Она наискосок уходила
между земляными насыпями, над которыми возвышались отливавшие
при свете дня мутной морской водой стеклянные купола.
Время от времени он поднимал голову и читал таблички,
чтобы проверить, в нужном ли направлении идет, и тогда ему
становилось видно небо, разлинованное вдоль и поперек голубым и
тускло-каштановым.
Далеко впереди над откосами маячили выстроившиеся в ряд
дымовые трубы главной оранжереи.
В кармане у него лежала газета с объявлением, в котором в
целях подготовки обороны страны приглашались на работу мужчины
в возрасте от двадцати до тридцати лет. Он шел так быстро, как
только мог, но его ноги вязли в жаркой почве, которая
повсеместно медленно возвращала в свое владение постройки и
дорогу.
Растений не было видно. Только земля, одинаковыми глыбами
нагроможденная с двух сторон, в неустойчивом равновесии
застывшая крутыми насыпями; иногда тяжелая масса колебалась,
скатывалась по откосу и мягко обрушивалась на поверхность
дороги.
Кое-где насыпи проседали, и сквозь мутные стекла куполов
Колен мог тогда разобрать шевелящиеся на более светлом фоне
темно-синие формы.
Он прибавил шагу, вырывая ноги из продавливаемых в почве
дыр. Земля тотчас сжималась, наподобие круглой мышцы, и на
поверхности оставалось только слабое, едва намеченное
углубление. Оно почти сразу же исчезало.
Трубы приближались. Колен чувствовал, как его сердце
ворочается в груди, словно разъяренное животное. Сквозь ткань
кармана он сжал в кулаке газету.
Почва скользила и ускользала у него из-под ног, но он
теперь проваливался в нее меньше: дорога заметно зачерствела.
Рядом с собой он заметил первую трубу, вколоченную в землю как
свая. Вокруг ее верхушки, из которой вырывалась тонкая струйка
зеленого дыма, кружили темные птицы. Закругленная выпуклость у
основания трубы обеспечивала ей устойчивость. Строения
начинались чуть дальше. Там была всего одна дверь.
Он вошел, поскреб ноги о сверкающую решетку из острых
лезвий и направился по низкому коридору, окаймленному лампами
мигающего света. Кругом все было выложено красным кирпичом, а в
верхней части стен, так же как и в потолке, виднелись
стеклянные пластины в несколько сантиметров толщиной, сквозь
них можно было различить какие-то неподвижные темные массы. В
самом конце коридора была дверь. На ней стоял номер, указанный
в газете, и он вошел не постучавшись, как и рекомендовалось в
объявлении.
Старик в белом халате, со спутанными волосами, сидя за
столом, читал учебник. На стене висело всевозможное оружие:
огнестрельные ружья, смертометы разных калибров, блестящие
бинокли и полный набор сердцедеров всех размеров.
— Добрый день, месье, — сказал Колен.
— Добрый день, месье, — сказал старик.
У него был надтреснутый и невнятный от возраста голос.
— Я пришел по объявлению, — сказал Колен.
— А? — сказал старик. — Вот уже месяц, как по нему
никто не приходит. Это, знаете ли, весьма нелегкая работа...
— Да, — сказал Колен, — но за нее хорошо платят!
— О Боже! — сказал старик. — Она выпьет из вас все
соки, а это, знаете ли, может и не стоит тех денег, ну да не
мне же критиковать свою администрацию. Впрочем, как видите, я
еще жив...
— А вы давно тут работаете? — сказал Колен.
— Целый год, — сказал старик. — Мне двадцать девять
лет.
Он провел трясущейся усохшей рукой по морщинам на лице.
— И теперь я вот достиг, вы видите... могу остаться в
своем кабинете и целый день читать учебник...
— Мне нужны деньги, — сказал Колен.
— Желание весьма распространенное, — сказал старик, --
но работа сделает из вас философа. Через три месяца деньги
будут вам уже не так нужны.
— Они нужны, чтобы ухаживать за моей женой, — сказал
Колен.
— А? Да? — сказал старик.
— Она больна, — объяснил Колен. — Я не люблю работу.
— Мне жаль вас, — сказал старик. — Когда жена больна,
она больше ни к чему.
— Я люблю ее, — сказал Колен.
— Ну конечно, — сказал старик. — Иначе вы бы не
захотели работать. Я сейчас покажу вам ваше рабочее место.
Этажом выше.
По опрятным проходам с низкими сводами и лестнице из
красного кирпича он отвел Колена к двери, соседствовавшей с
другими точно такими же; она была помечена каким-то символом.
— Вот, — сказал старик, — заходите. Я объясню вам, что
делать.
Колен вошел. Комната была совсем маленькая, квадратная.
Стены и пол из стекла. На полу покоился большой пласт земли в
форме гроба, но очень толстый, метр, если не больше. Рядом
свернуто тяжелое шерстяное покрывало. Никакой мебели. Маленькая
ниша, выбитая в стене, таила в себе ларчик из голубого железа.
Старик подошел и открыл его. Он вынул дюжину сверкающих
предметов — цилиндриков с крохотной дырочкой посреди торца.
— Эта земля стерильна, сами понимаете, — сказал старик,
— для обороны страны нужны отборнейшие материалы. Но, как уже
давно замечено, чтобы стволы ружей росли равномерно и без
искривлений, необходимо человеческое тепло. Впрочем, это
касается любого оружия.
— Ага, — сказал Колен.
— Вы делаете в земле двенадцать маленьких луночек, --
сказал старик, — примерно на уровне сердца и печени и,
предварительно раздевшись, ложитесь на землю. Накрываетесь
стерильной шерстяной тканью, вот она тут лежит, и устраиваетесь
так, чтобы теплота выделялась совершенно равномерно.
Он издал надтреснутый смешок и похлопал себя по правой
ляжке.
— Первые двадцать дней каждого месяца я выдавал их по
четырнадцать штук. О!.. Я был горяч!..
— А потом? — спросил Колен.
— Потом вы остаетесь так на двадцать четыре часа, и по
прошествии двадцати четырех часов ружейные дула выращены. За
ними приходят. Орошают землю маслом, и вы начинаете все
сначала.
— Они растут вниз? — спросил Колен.
— Да, все освещается снизу, — сказал старик. — У них
позитивный фототропизм, но растут они вниз, ведь они тяжелее
земли, вот и приходится освещать их снизу, чтобы не было
искривлений.
— А нарезка? — сказал Колен.
— Этот сорт вырастает уже нарезанным, — сказал старик.
— Мы используем отборные семена.
— А доя чего служат трубы? — спросил Колен.
— Для вентиляции, — сказал старик, — и для стерилизации
покрывал и зданий. Можно не предпринимать дополнительных мер
предосторожности, поскольку все это проделывается очень
энергично.
— А почему бы не использовать искусственный подогрев? --
спросил Колен.
— Не выходит, — сказал старик. — Чтобы хорошо расти, им
нужно человеческое тепло.
— А женщин вы используете? — сказал Колен.
— Они не могут выполнять эту работу, — сказал старик. --
У них недостаточно плоская грудь для равномерного распределения
тепла. Ну, не буду вам мешать.
— Я точно буду зарабатывать десять дублезвонов в день?
— Конечно, — сказал старик, — и премию, если
перевыполните норму в двенадцать дул...
Он вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Колен держал
в руке двенадцать зерен. Он положил их рядом с собой и начал
раздеваться. Глаза его были закрыты, а губы время от времени
вздрагивали.
LII
— Не понимаю, что происходит, — сказал старик, --
сначала все шло нормально. Но из последних мы сможем сделать
только особое оружие.
— Вы мне все-таки заплатите? — с волнением спросил
Колен.
Он должен был получить семьдесят дублезвонов и еще десять
в качестве премиальных. Он старался изо всех сил, но проверка
дул вскрыла некоторые аномалии.
— Смотрите сами, — сказал старик.
Он держал перед собой одно из дул и показывал Колену
расширяющийся конец.
— Не понимаю, — тихо сказал Колен. — Первые были
совершенно цилиндрические.
— Конечно, их можно использовать для огнестрельных
мушкетонов, — сказал старик, — но ведь это модель
пятивойновой давности, и у нас их и без того большой запас.
Надоело.
— Я старался, — сказал Колен.
— Я вам верю, — сказал старик. — Получите ваши
восемьдесят дублезвонов.
Он вынул из ящика своего стола запечатанный конверт.
— Я велел принести их сюда, чтобы вам не надо было идти в
расчетный отдел, — сказал он. — Иногда на то, чтобы получить
свои деньги, уходят месяцы, а вы, похоже, спешите.
— Благодарю вас, — сказал Колен.
— Я еще не проверял вашу вчерашнюю продукцию. Она вот-вот
прибудет. Не хотите ли подождать минутку?
Его дрожащий, запинающийся голос был настоящей мукой для
ушей Колена.
— Я подожду, — сказал он.
— Видите ли, — сказал старик, — мы вынуждены обращать
особое внимание на эти детали, так как одно ружье должно быть
все-таки похоже на другое, даже если и нет патронов...
— Ага... — сказал Колен.
— Часто не бывает патронов, — пояснил старик. — С
программой по патронам мы отстаем, у нас большие запасы их для
модели ружья, которая снята с производства, но распоряжения
выпускать патроны для новых ружей мы не получили, и поэтому
этими ружьями пользоваться нельзя. Впрочем, это не имеет
значения. Что вы можете поделать с ружьем против колесного
танка? Неприятель на каждые два ружья, изготовленные нами,
выпускает один колесный танк. Таким образом, на нашей стороне
превосходство в численности. Но танку наплевать на ружье или
даже на десять ружей, особенно без патронов...
— А разве мы не производим колесных танков? — спросил
Колен.
— Производим, — сказал старик, — но нам никак не
развязаться с программой последней войны, ну а работают они
теперь не очень-то хорошо, и нужно пускать их в расход, а так
как они очень живучи, это приводит к весьма большим расходам.
В дверь постучали, и появился заведующий складом,
толкающий перед собой стерилизованную белую тележку. Белое
полотно прикрывало вчерашнюю продукцию Колена. С одного края
материя приподнималась. Если бы стволы были ровными, этого бы
не было, и Колен ощутил беспокойство. Заведующий складом вышел
и прикрыл за собой дверь.
— А!.. — сказал старик. — Похоже, ничего не уладилось.
Он приподнял ткань. Там лежало двенадцать стволов из
холодной стали, и на конце каждого распустилась прекрасная
белая роза, свежая, чуть оттененная бежевым в глубине меж
бархатистых лепестков.
— О!.. — пробормотал Колен. — Как они прекрасны!..
Старик ничего не сказал. Он дважды кашлянул.
— Так что завтра не трудитесь выходить на работу, --
нерешительно сказал он.
Его пальцы нервно вцепились в край тележки.
— Нельзя ли мне их взять? — сказал Колен. — Для Хлои?
— Они умрут, — сказал старик, — как только вы оторвете
их от стали. Они, знаете ли, и сами стальные.
— Не может быть, — сказал Колен.
Он осторожно взял одну розу и попытался оборвать ее
стебель. Он сделал опрометчивое движение, и один из лепестков
распорол ему кожу на несколько сантиметров. Кровь выходила на
поверхность медленными толчками, и Колен машинально сглатывал
ее большие темные капли. Он молча глядел на белый лепесток,
помеченный красным полумесяцем: старик похлопал его по плечу и
нежно подтолкнул к двери.
LIII
Хлоя спала. Днем кувшинка ссужала ее коже красивый
кремовый оттенок, но во сне все менялось, и глаза ее казались
подо лбом двумя окрашенными в синий цвет пятнами, было
непонятно, открыты ли они. Колен сидел на стуле в столовой и
ждал. Вокруг Хлои было много цветов. Он мог подождать еще
несколько часов, прежде чем идти искать другую работу. Он хотел
отдохнуть, чтобы произвести благоприятное впечатление и занять
действительно хорошо оплачиваемую должность. В комнате
сгущалась тьма. Окно почти совсем сомкнулось. От него осталось
лишь сантиметров десять над подоконником, и дневной свет
проникал внутрь одной узенькой полоской. Только лоб и глаза
Колена были освещены. Остаток его лица жил в темноте.
Проигрыватель больше не работал, для каждой пластинки теперь
приходилось заводить его вручную, а это Колена утомляло. К тому
же и диски сильно запилились. На некоторых трудно даже стало
распознать мелодию. Колену подумалось, что, если Хлое
понадобится что-нибудь, мышь сразу же даст ему знать. Женится
ли Николас на Изиде? Какое платье наденет Изида на свадьбу? Кто
звонил в дверь?
— Здравствуй, Ализа, — сказал Колен. — Ты пришла
навестить Хлою?
— Нет, — сказала Ализа. — Я пришла просто так.
Они могли оставаться в столовой. От волос Ализы здесь
стало светлее. В комнате оставалось два стула.
— Ты тоскуешь, — сказал Колен. — Я знаю, что это такое.
— Шик там, — сказала Ализа. — У себя.
— Ты должна принести ему что-нибудь, — объяснил Колен.
— Нет, — сказала Ализа, — я должна быть где-нибудь в
другом месте.
— Ну да, — сказал Колен. — Он как раз перекрашивает...
— Нет, — сказала Ализа. — У Шика есть все его книги, но
он больше меня не хочет.
— Ты устроила ему сцену? — сказал Колен.
— Нет, — сказала Ализа.
— Он плохо понял, что ты ему сказала, но, когда он
перестанет сердиться, ты ему все объяснишь.
— Он просто сказал мне, что у него осталось ровно столько
дублезвонов, сколько нужно, чтобы переплести в ничтожную кожу
его последнюю книгу, — сказала Ализа, — и он не может себе
позволить, чтобы я жила с ним, так как ему нечего мне дать, и я
стану некрасивой. Руки у меня загрубеют.
— Он прав, — сказал Колен. — Ты не должна работать.
— Но я люблю Шика, — сказала Ализа. — Я бы ради него
работала.
— Это ни к чему не приведет, — сказал Колен. — Впрочем,
ты не можешь работать, ты слишком красива.
— Почему он выставил меня за дверь? — сказала Ализа. --
Я и в самом деле так уж красива?
— Не знаю, — сказал Колен, — но мне очень нравятся твои
волосы и лицо.
— Посмотри, — сказала Ализа.
Она поднялась, дернула за колечко застежки, и платье упало
на пол. Светлое шерстяное платье.
--Да... — сказал Колен.
В комнате стало совсем светло, и Колен видел всю Ализу.,
Казалось, ее груди готовы взлететь, а длинные мышцы стройных
ног были на ощупь крепкими и горячими.
— Можно тебя обнять? — сказал Колен.
— Да, — сказала Ализа, — я тебя очень люблю.
— Ты замерзнешь, — сказал Колен.
Ализа подошла к нему. Она села к Колену на колени, и глаза
ее принялись беззвучно плакать.
— Почему он больше меня не хочет?
Колен тихо укачивал ее.
— Он не понимает. Ты знаешь, Ализа, он все-таки хороший
парень.
— Он очень любил меня, — сказала Ализа. — Он верил, что
книги согласятся поделиться им со мною. Но это невозможно.
— Ты замерзнешь, — сказал Колен.
Он целовал и гладил ее волосы.
— Почему я не встретила сначала тебя? — сказала Ализа.
— Тогда я так любила бы тебя, а теперь не могу. Я люблю его.
— Я это отлично знаю, — сказал Колен. — Я тоже теперь
больше люблю Хлою.
Он заставил ее встать и подобрал платье.
— Одевайся, моя кошечка, — сказал он. — Замерзнешь.
— Нет, — сказала Ализа. — К тому же это не важно.
Она машинально оделась.
— Я не хочу, чтобы ты грустила, — сказал Колен.
— Ты милый, — сказала Ализа, — но мне очень грустно. И
все-таки я верю, что смогу сделать кое-что для Шика.
— Возвращайся к родителям, — сказал Колен. — Они, может
быть, захотят тебя видеть... или к Изиде.
— Шика там не будет, — сказала Ализа. — Мне никуда не
надо, если туда не придет Шик.
— Он придет, — сказал Колен. — Я схожу за ним.
— Нет, — сказала Ализа. — К нему уже не попасть. Всегда
заперто на ключ.
— Я все-таки его повидаю, — сказал Колен. — Или, может,
он сам зайдет ко мне.
— Не верю, — сказала Ализа. — Это уже не тот Шик.
— Да нет, — сказал Колен. — Люди не меняются. Меняются
вещи.
— Не знаю, — сказала Ализа.
— Я провожу тебя, — сказал Колен. — Я должен идти
искать работу.
— Нам вряд ли по пути, — сказала Ализа.
— Я спущусь вместе с тобой, — сказал Колен.
Она стояла перед ним. Колен положил руки на плечи Ализе.
Он ощущал теплоту ее шеи, а нежные вьющиеся волосы почти
касались его кожи. Он провел руками по телу Ализы. Она больше
не плакала. У нее был отрешенный вид.
— Я не хочу, чтобы ты наделала глупостей, — сказал
Колен.
— Ох, — сказала Ализа. — Я не наделаю глупостей.
— Заходи ко мне, — сказал Колен, — если тебе грустно.
— Может быть, зайду, — сказала Ализа.
Она была погружена в себя. Колен взял ее за руку. Они
спустились по лестнице. Влажные ступеньки то и дело
выскальзывали у них из-под ног. Внизу Колен попрощался с ней.
Она осталась стоять и смотрела, как он уходит.
LIV
Последняя книга только что вернулась от переплетчика, и
Шик ласкал ее, перед тем как поместить в футляр. Она была
покрыта ничтожной кожей, толстой и зеленой, на которой большими
буквами было выщерблено имя Партра. На одной-единственной
этажерке у Шика были собраны все обычные издания, а все
варианты, рукописи, первые оттиски, особые страницы занимали в
толще стены специальные ниши.
Шик вздохнул. Утром от него ушла Ализа. Он был вынужден
сказать ей, чтобы она ушла. У него остался один-единственный
дублезвон и кусочек сыра, а ее платья мешали ему развесить в
шкафу старую одежду Партра, которую чудом добыл для него
книготорговец. Он не помнил, когда в последний раз целовал
Ализу. Нельзя больше терять время на поцелуи. Надо исправить
проигрыватель и выучить наизусть текст лекций Партра. Если
разобьются пластинки, он должен суметь сох
...Закладка в соц.сетях
