Жанр: Электронное издание
PENA
... быстро сказал он.
— Но... я и не двигался... — сказал Колен.
— Да... да... — бормотал директор. — Так говорят... А
потом...
Не отрывая недоверчивого взгляда от Колена, он нагнулся
над столом и, грубо встряхнув телефон, сорвал с него трубку.
— Алло! — крикнул он. — Сюда, немедленно!
Он положил трубку на место, по-прежнему не спуская с
Колена подозрительного взгляда.
— Сколько вам лет? — спросил он.
— Двадцать один... — сказал Колен.
— Я так и думал... — пробормотал его визави.
В дверь постучали.
— Войдите! — крикнул директор, и его лицо расслабилось.
В кабинет вошел человек, изможденный постоянным
впитыванием бумажной пыли, его бронхиолы явно были по самое
горло заполнены восстановленной целлюлозной пастой. Под мышкой
он нес дело со спинкой стула внутри.
— Вы сломали стул, — сказал директор.
— Да, — сказал заместитель директора.
Он положил дело со спинкой стула на стол.
— Его, видите ли, можно починить...
Он обернулся к Колену:
— Вы умеете чинить стулья?
— Вероятно... — сказал сбитый с толку Колен. — Это
очень трудно?
— Я извел, — заверил заместитель, — уже три банки
конторского клея, и ничего не вышло.
— Вы за них заплатите! — сказал директор. — Я удержу их
из вашего жалованья...
— Я уже удержал их из жалованья моей секретарши, --
сказал заместитель. — Не беспокойтесь, патрон.
— Так вам, — робко сказал Колен, — нужен кто-нибудь для
починки стульев?
— Конечно! — сказал директор.
— Я уже плохо помню, — сказал заместитель. — Но вы не
можете починить стул...
— Почему? — спросил Колен.
— Просто потому, что не можете, — сказал заместитель.
— Интересно, из чего вы это заключили? — сказал
директор.
— В частности, — сказал заместитель, — из того, что эти
стулья починить невозможно, а в общем, из того, что он не
произвел на меня впечатления человека, который может починить
стул.
— Но к чему стул в конторском деле? — сказал Колен.
— А вы что, собираетесь работать, сидя на земле? --
засмеялся директор.
— Похоже, работаете вы не часто, — наддал тогда и
заместитель.
— Должен вам заметить, — сказал директор, — что вы --
бездельник...
— Вот именно... бездельник... — подтвердил заместитель.
— Мы, — заключил директор, — ни в коем случае не можем
нанять на работу бездельника.
— Особенно когда у нас нет для него дела... — сказал
заместитель.
— Это абсолютно нелогично, — сказал ошеломленный их
канцелярскими голосами Колен.
— Почему нелогично, а? — спросил директор.
— Потому что, — сказал Колен, — бездельнику именно и
нужно дать отсутствие работы.
— Правильно, — сказал заместитель. — Так вы хотите
заменить директора?
Последний рассмеялся, услышав об этом.
— Он необыкновенен!.. — сказал он.
Его лицо потемнело, и он вновь осадил свое кресло.
— Уведите его... — сказал он заместителю. — Я отлично
вижу, зачем он пришел... Идите быстро!.. Убирайся, лентяй! --
завопил он.
Заместитель бросился к Колену, но тот выхватил из забытого
на столе дела спинку стула.
— Если вы прикоснетесь ко мне... — сказал он.
Он мало-помалу пятился к двери.
— Пошел вон! — кричал директор. — Изгадие чада!..
— Старый мудак, — сказал Колен и повернул дверную ручку.
Он швырнул спинку стула в кабинет и бросился в коридор.
Когда он добрался до входа, привратник выстрелил в него из
пистолета, и бумажная пуля проделала в захлопнувшейся за ним
створке двери дыру в форме черепа.
XLV
— Да, конечно, это прекрасное произведение, — сказал
антикватор, обходя вокруг коленовского пианоктейля.
— Он из отделанного под орех клена, — сказал Колен.
— Вижу, — сказал антикватор. — Полагаю, он и работает
отменно.
— Я пытаюсь продать лучшее, что у меня есть, — сказал
Колен.
— Должно быть, вам очень жалко... — сказал антикватор,
наклоняясь, чтобы рассмотреть мельчайшие детали рисунка
древесины.
Он сдул несколько крупиц пыли, приглушавших сияние
полировки.
— Может быть, вам лучше заработать денег и сохранить этот
инструмент?
Колен вспомнил кабинет директора, выстрел привратника и
отрицательно покачал головой.
— Если уж идти на это, — сказал антикватор, — то когда
вам уже нечего будет продать...
— Если бы мои расходы перестали расти... — сказал Колен
и тут же вновь овладел собой, — если бы мои расходы больше не
росли, мне бы хватило денег, вырученных от продажи вещей, чтобы
жить не работая. Не то чтобы припеваючи, но жить.
— Вы не любите работать? — сказал антикватор.
— Это ужасно, — сказал Колен. — Работа низводит
человека до уровня машины.
— А ваши расходы не перестают расти? — спросил
антикватор.
— Цветы стоят очень дорого, — сказал Колен, — и жизнь в
горах тоже...
— А если она поправится? — спросил антикватор.
— О! — сказал Колен.
Он счастливо улыбнулся.
— Как было бы чудесно, — пробормотал он.
— Но это все-таки возможно, — сказал антикватор.
— Да, — сказал Колен, — но солнце уходит...
— Все может вернуться, — ободряюще сказал антикватор.
— Не думаю, — сказал Колен. — Это происходит в глубине.
Они помолчали.
— Он заряжен? — спросил антикватор, указывая на
пианоктейль.
— Да, — сказал Колен. — Все баки полны.
— Я сносно играю на фортепьяно, мы могли бы его испытать.
— Если хотите, — сказал Колен.
— Я поищу стул.
Они беседовали посередине лавочки, куда Колен доставил
свой пианоктейль. Со всех сторон были навалены штабеля странных
старинных вещей: кресел, стульев, столиков с выгнутыми ножками
и ручками, всякой прочей мебели. Было не слишком светло, пахло
карнаубским воском и голубым вибрионом. Антикватор вооружился
табуретом из луженого железного дерева и сел за пианоктейль. Он
вынул дверную ручку: дверь онемела, и покой им был обеспечен.
— Может быть, что-нибудь из Дюка Эллингтона? — сказал
Колен.
— Хорошо, — сказал антикватор. — Я сыграю вам "Blues of
the Vagabond".
— На сколько его отрегулировать? — сказал Колен. — Вы
сыграете три коруса?
— Да, — сказал антикватор.
— Отлично, — сказал Колен. — В общей сложности выйдет
пол-литра. Вперед!
— Замечательно, — ответил, начиная играть, торговец.
У него было туше предельной чувствительности, и ноты
улетучивались одна за одной, такие же воздушные, как жемчужины
кларнета Барни Бигарда в версии Дюка Эллингтона.
Чтобы послушать, Колен, прислонившись к пианоктейлю,
уселся прямо на пол. Он плакал, большие и мягкие эллиптические
слезы скатывались по его одежде и забивались в пыль. Музыка
проходила сквозь него и появлялась наружу отфильтрованной,
поэтому мотив, который покидал его, гораздо больше напоминал
"Хлою", чем "Бродяжий блюз". Торговец древностями напевал
вполголоса побочную тему пасторальной простоты и покачивал
головой из стороны в сторону, как гремучая змея. Он сыграл три
коруса и остановился. Счастливый до глубины души. Колен так и
остался на полу, и все было так же, как и до болезни Хлои.
— Что теперь делать? — спросил антикватор.
Колен поднялся и, совершив несложный маневр, отодвинул
маленькую подвижную панель, они взяли два стакана, наполненные
переливающейся всеми цветами радуги жидкостью. Антикватор выпил
первым и прищелкнул языком.
— В точности вкус блюза, — сказал он. — И даже именно
этого блюза. Знаете, ваше изобретение, это здорово!..
— Да, — сказал Колен, — все шло очень хорошо.
— Конечно, — сказал антикватор, — я дам вам за него
хорошую цену.
— Буду очень рад, — сказал Колен. — Теперь для меня все
идет очень плохо.
— Так оно и бывает, — сказал антикватор. — Не может же
все всегда идти хорошо.
— Но все могло бы не всегда идти плохо, — сказал Колен.
— Лучше помнятся хорошие моменты, так зачем же нужны плохие?
— А если я сыграю "Misty Morning"? — предложил
антикватор. — Подойдет?
— Да, — сказал Колен. — Выйдет потрясно. Получится
жемчужно-серый и мятно-зеленый коктейль с привкусом перца и
дыма.
Антикватор снова уселся за фортепиано и заиграл "Misty
Morning". Они его выпили. Затем он сыграл еще и "Blues
Bubbles", после чего остановился, поскольку начал брать по две
ноты за раз, а Колен — слышать одновременно четыре разных
мотива. Колен осторожно прикрыл крышку фортепиано.
— Итак, — сказал антикватор, — поговорим теперь о деле?
— Угум! — сказал Колен.
— Ваш пианоктейль — фантастическая штука, — сказал
антикватор. — Предлагаю вам за него три тысячи дублезвонов.
— Нет, — сказал Колен, — это слишком.
— Я настаиваю, — сказал антикватор.
— Но это же бред, — сказал Колен. — Я не согласен. Если
хотите, две тысячи.
— Нет, — сказал антикватор. — Забирайте его, я не
согласен.
— Я не могу продать вам его за три тысячи, — сказал
Колен, — это грабеж!..
— Да нет же... — настаивал антикватор. — Я могу не
сходя с места перепродать его тысячи за четыре...
— Вы отлично знаете, что не будете его продавать, --
сказал Колен.
— Конечно, — сказал антикватор. — Послушайте, давайте
разрубим этот гордиев узел по-братски: две тысячи пятьсот
дублезвонов.
— Ну ладно, — сказал Колен, — согласен. Мне, правда,
нечем его рубить.
— Держите... — сказал антикватор.
Колен взял деньги и тщательно уложил их в бумажник. Он
слегка пошатывался.
— Я не в форме, — сказал он.
— Естественно, — сказал антикватор. — Будете заходить
время от времени — послушать со мной по глотку?
— Идет, — сказал Колен. — А теперь мне пора. Николас
меня расчихвостит.
— Я немного провожу вас, — сказал антикватор, — мне
надо пройтись.
— Очень любезно с вашей стороны!.. — сказал Колен.
Они вышли. Голубовато-зеленое небо свешивалось почти до
мостовой, и большие белые пятна отмечали на земле место, где
только что разбились вдребезги облака.
— Была гроза, — сказал антикватор.
Они немного прошлись, и спутник Колена остановился перед
универмагом.
— Подождите минутку, — сказал он. — Я сейчас!..
Он вошел. Сквозь стекло Колен видел, как он выбрал
какой-то предмет, внимательно рассмотрел его на свет, потом
спрятал в карман.
— Вот и я!.. — сказал он, закрывая за собой дверь.
— Что вы купили? — сказал Колен.
— Ватерпас, — ответил антикватор. — Я намереваюсь
проиграть весь свой репертуар, как только вас провожу. Чтобы
после этого быть в исправности, мне без ватерпаса не обойтись.
XLVI
Николас разглядывал печь. Он сидел перед ней с кочергой и
паяльной лампой и проверял ее внутренности. Сверху печь слегка
одрябла, а листы железа размякли, достигнув консистенции тонких
ломтиков швейцарского сыра. Николас услышал в коридоре шаги
Колена и выпрямился. Он почувствовал, до чего устал. Колен
толкнул дверь и вошел. Вид у него был довольный.
— Итак? — спросил Николас. — Свершилось?
— Продал, — сказал Колен. — Две тысячи пятьсот...
— Дублезвонов? — спросил Николас.
— Да, — сказал Колен.
— Ничего себе!
— Я тоже не ожидал. Осматриваешь печь?
— Да, — сказал Николас. — Мало-помалу она превращается
в чугунок для древесного угля, и я себя спрашиваю, к ейной
матери, как это происходит...
— Очень странно, — сказал Колен, — но не более, чем все
остальное. Ты видел коридор?
— Да, — сказал Николас. — Он уже из грабовых досок...
— Повторяю еще раз, — сказал Колен, — я больше не хочу,
чтобы ты оставался здесь.
— Есть письмо, — сказал Николас.
— От Хлои?
— Да, — сказал Николас, — на столе.
Распечатывая конверт. Колен услышал нежный голос Хлои,
письмо можно было слушать не читая — в нем говорилось:
"Милый Колен,
Мне хорошо, погода отличная. Единственная неприятность --
снежные кроты, эти зверьки ползают между снегом и землей, у них
оранжевый мех, и они громко кричат по вечерам. Они сгребают
снег в большие сугробы, в которые легко свалиться. Все залито
солнцем, и скоро я вернусь".
— Хорошие новости, — сказал Колен. — Итак, ты уходишь к
фон Тызюмам.
— Нет, — сказал Николас.
— Да, — сказал Колен. — Им нужен повар, а я не хочу,
чтобы ты оставался здесь... ты слишком быстро старишься, и,
повторяю, я подписал на тебя все бумаги.
— А мышь? — сказал Николас. — Кто ее будет кормить?
— Я займусь ею сам, — сказал Колен.
— Это невозможно, — сказал Николас. — К тому же мне уже
ничто не грозит.
— Отнюдь, — сказал Колен. — Здешняя атмосфера тебя
задавит... Никто из вас не сможет выдержать...
— Ты все время так говоришь, — сказал Николас, — но это
ничего не объясняет.
— В конце концов, — сказал Колен, — дело не в этом!..
Николас встал и потянулся. У него был печальный вид.
— Ты больше ничего не готовишь из Гуффе, — сказал Колен.
— Ты пренебрегаешь кухней, ты совсем опустился.
— Да нет, — запротестовал Николас.
— Дай мне досказать, — сказал Колен. — Ты перестал
принаряжаться по воскресеньям и бреешься теперь не каждое утро.
— Это не преступление, — сказал Николас.
— Нет, преступление, — сказал Колен. — Я не могу тебе
платить столько, сколько ты заслуживаешь, но, по правде говоря,
ты заслуживаешь все меньше и меньше — отчасти по моей вине.
— Неправда, — сказал Николас. — При чем тут ты, если у
тебя неприятности.
— Да, — сказал Колен, — все из-за того, что я женился,
и из-за того...
— Глупости, — сказал Николас. — Кто будет готовить тебе
еду?
— Я сам, — сказал Колен.
— Но ты же пойдешь работать!.. У тебя не будет времени.
— Нет, работать я не буду. Я как-никак продал пианоктейль
за две с половиной тысячи.
— Да, — сказал Николас, — тут-то ты преуспел!..
— Ты пойдешь к фон Тызюмам, — сказал Колен.
— Ох! — сказал Николас, — ты меня допек. Я пойду. Но с
твой стороны это просто гадко.
— К тебе опять вернутся хорошие манеры.
— Ты так возражал против них...
— Да, — сказал Колен, — потому что со мной они ни к
чему.
— Ты меня допек, — сказал Николас. — Пек, пек и допек.
XLVII
Колен услышал стук во входную дверь и заторопился. На
одном шлепанце у него зияла изрядная дыра, и он припрятал эту
ногу под ковром.
— Как высоко вы забрались, — сказал Лопатолоп, входя.
Он запыхался.
— Здравствуйте, доктор, — сказал Колен и покраснел, так
как не мог не показать свою ногу.
— Вы сменили квартиру, — сказал профессор, — раньше
было не так далеко.
— Ну что вы, — сказал Колен. — Это все та же.
— Ну что вы, — сказал профессор. — Когда шутите, надо
вести себя серьезнее, да и реплики находить более остроумные.
— Правда? — сказал Колен. — В самом деле...
— Как у вас дела? Как больная? — сказал профессор.
— Лучше, — сказал Колен. — Она лучше выглядит, и ей
больше не больно.
— Гм!.. — сказал профессор. — Подозрительно.
В сопровождении Колена он прошел в комнату Хлои, нагнув
голову, чтобы не удариться о дверной наличник, но как раз в
этот миг тот опустился, и профессор грязно выругался. Лежавшая
на кровати Хлоя рассмеялась, глядя на эту сцену.
Комната сжалась уже до весьма скромных размеров. Ковер, в
противоположность своим собратьям из других комнат, сильно
распух, и кровать покоилась теперь в маленьком алькове с
атласными занавесками. Каменные черешки кончили разрастаться и
окончательно разделили большой оконный проем на четыре
крохотных квадратных оконца. В комнате царил сероватый, но
чистый свет. Было жарко.
— И вы мне еще говорите, что не меняли квартиру? --
сказал Лопатолоп.
— Уверяю вас, доктор... — начал Колен.
Он остановился, потому что профессор разглядывал его с
недовольным и подозрительным видом.
— ...Я пошутил!.. — смеясь, подытожил Колен.
Лопатолоп подошел к кровати.
— Раздевайтесь, — сказал он. — Я вас выслушаю.
Хлоя распахнула пуховую пелерину.
— А! — сказал Лопатолоп. — Вас прооперировали.
Под правой грудью у нее виднелся маленький, совершенно
круглый шрам.
— Ее вынули оттуда уже мертвой? — поинтересовался
профессор. — Она была большая?
— Около метра, — сказала Хлоя. — С большим цветком,
сантиметров в двадцать, я думаю.
— Мерзкая тварь! — пробормотал профессор. — Вам не
повезло. Такие размеры — большая редкость!
— Ее убили другие цветы, — сказала Хлоя. — Особенно
ваниль, мне ее цветы давали в конце.
— Странно, — сказал профессор. — Никогда бы не подумал,
что ваниль может произвести такой эффект. Я бы скорей подумал о
можжевельнике или акации. Медицина, знаете ли, дурацкая штука,
— заключил он.
— Наверное, — сказала Хлоя.
Профессор выслушал ее. Потом поднялся.
— Все в порядке, — сказал он. — Естественно, такое не
проходит бесследно...
— Да, — сказала Хлоя.
— Да, — сказал профессор. — В настоящее время одно
легкое у вас не работает — или почти не работает.
— Это меня не тревожит, — сказала Хлоя, — ведь второе в
порядке!
— Если вы подцепите что-нибудь во второе легкое, --
сказал профессор, — вашему мужу станет очень тоскливо.
— А мне? — спросила Хлоя.
— Вам тем более, — сказал профессор.
Он поднялся.
— Не хочу вас попусту пугать, но будьте очень осторожны.
— Я буду очень осторожна, — сказала Хлоя.
Ее глаза расширились. Она робко провела рукой по волосам.
— Что мне нужно делать, чтобы наверняка больше ничего не
подцепить? — она чуть не плакала.
— Не волнуйтесь, малышка, — сказал профессор. — Почему
вообще вы должны что-то еще подцепить?
Он огляделся.
— Мне больше нравилась ваша первая квартира.
Она выглядела как-то поздоровее.
— Да, — сказал Колен, — но мы в этом не виноваты.
— А вы, чем вы занимаетесь в жизни? — спросил профессор.
— Чему-то учусь, — сказал Колен. — И люблю Хлою.
— Ваша работа ничего вам не приносит?.. — спросил
профессор.
— Нет, — сказал Колен. — Я не работаю в том смысле, в
каком это обычно понимают.
— Работа — мерзкая штука, мне это хорошо известно, --
пробормотал профессор, — но занятие, которое выбираешь для
души, конечно же, не может принести дохода, потому что...
Он вдруг прервался.
— В последний раз вы мне показывали музыкальный аппарат,
который давал удивительные результаты. Он у вас случайно не
остался?
— Нет, — сказал Колен. — Я его продал. Однако могу
предложить вам просто выпить...
Лопатолоп заложил за воротник своей желтой рубашки пальцы
и потер шею.
— Следую за вами. До свидания, барышня, — сказал он.
— До свидания, доктор, — сказала Хлоя.
Она нырнула на самое дно кровати и вновь до самой шеи
запахнула одеяла. Ее лицо было ясно и нежно на
лавандово-голубых простынях, подрубленных пурпуром.
XLVIII
Шик вошел в подпольную проходную и отдал свою карточку на
пробивку машине. Как обычно, он споткнулся о порог
металлической двери ведущего в цеха узкого прохода, а клубы
пара и черного дыма грубо ударили его по лицу. До него
донеслись обычные звуки: глухое гудение главных
турбогенераторов, пришепетывание мостовых кранов на
перекрещивающихся балках, гам неистовых атмосферных потоков,
налетающих на жесть крыши. В проходе было очень темно, через
каждые шесть метров его освещали красноватые лампочки, свет
которых лениво растекался по гладким предметам, цепляясь, чтобы
их обогнуть, за неровности стен и пола. Горячий шишковатый толь
под ногами местами лопнул, и сквозь дыры далеко внизу виднелись
красные и мрачные глотки каменных печей. Над головой у него по
большим трубам, выкрашенным в серое и красное, с храпом
пробегали жидкости, и при каждом биении механического сердца,
которое держали под парами кочегары, каркас, чуть запаздывая, с
глубоким содроганием подавался вперед. На стене набухали капли,
иногда при более сильной пульсации они отрывались, и, когда
какая-нибудь из них падала ему за шиворот. Шик невольно
вздрагивал. Вода была тусклая и пахла озоном. Наконец коридор
остался позади, пол с просветами был теперь настелен прямо над
цехами.
Внизу перед каждой приземистой машиной бился человек,
сражаясь, чтобы не быть искромсанным жадными зубчатыми
колесами. У каждого на правой ноге было закреплено тяжелое
металлическое кольцо. Его отмыкали дважды в день: в середине
дня и вечером. Целью людей было оттягать у машин металлические
детали, которые, позвякивая, вываливались из устроенных наверху
узких отверстий. Если их вовремя не перехватить, детали падали
в жерло, кишащее копошащимися колесами и колесиками, где
осуществлялся синтез.
Там размещались аппараты всевозможных размеров. Зрелище
это было хорошо знакомо Шику. Он работал на краю одного из
цехов и должен был следить, чтобы машины оставались на ходу: он
давал указания рабочим, как вновь запустить их, когда они
останавливались, урвав у трудяг очередной кусок мяса.
Для очистки воздуха помещение наискось пересекали длинные,
местами поблескивающие струи бензина; они собирали вокруг себя
поднимавшиеся над каждой машиной отвесными тонкими столбами
копоть и взвесь металла и горячего масла. Шик поднял голову.
Трубы не отставая следовали за ним. Он добрался до клети
спусковой платформы, вошел в нее и закрыл за собой дверь. Вынув
из кармана книгу Партра, он нажал пусковую кнопку и в ожидании
прибытия на свой этаж погрузился в чтение.
Из оцепенения его вывел приглушенный удар платформы о
металлический буфер. Шик вышел и отправился на свой пост, в
слабо освещенную застекленную коробку, откуда легко было
наблюдать за цехом. Он уселся, снова открыл книгу и продолжил
чтение, убаюканный бульканьем жидкостей и гулом машин.
Фальшивая нота в окружающем содоме вдруг заставила его
оторваться от книги. Он поискал глазами, откуда проистекает
подозрительный шум. Одна из очистных струй внезапно
остановилась в самом центре цеха и торчала в воздухе, будто
рассеченная пополам. Четыре машины, снятые с довольствия,
трепетали. Издалека было видно, как они шатались, и перед
каждой из них мало-помалу оседал неясный силуэт. Отложив книгу,
Шик ринулся наружу. Он бросился к пульту управления струями и
быстро опустил рукоятку. Сломанная струя оставалась
неподвижной, словно лезвие косы, а из четырех машин штопором
ввинчивались в воздух столбы дыма. Оставив пульт, Шик помчался
к машинам. Они медленно останавливались. Сраженные на месте
люди валялись на земле. Из-за железных колец их правые ноги
были подогнуты под причудливым углом, а правые руки отрублены в
запястье. Кровь подгорала, соприкасаясь с металлом цепи, и
заражала воздух ужасающим запахом обугливающейся живой плоти.
Своим ключом Шик разомкнул кольца, удерживавшие тела, и
уложил их перед машинами. Вернувшись к себе на пост, он вызвал
по телефону подсобных санитаров. Затем еще раз подошел к пульту
управления и снова попытался пустить струю в ход. Ничего не
вышло. Жидкость выходила очень прямо, но, достигнув уровня
четвертей машины, исчезла на месте, был даже виден срез струи,
такой чистый, словно она была рассечена ударом топора.
С досадой ощупывая в кармане книгу, Шик направился в
Центральное управление. На выходе из цеха он посторонился,
чтобы пропустить санитаров, которые уже сложили штабелем четыре
тела на маленькую электрическую тележку и теперь собирались
сбросить их в Общий коллектор.
Он шел по новому коридору. Далеко перед ним, выпустив
несколько белых искр, с нежным урчанием делала вираж тележка.
Потолок, очень низкий, отражал шум его шагов по металлу. Почва
слегка поднималась. Чтобы добраться до Центрального управления,
нужно было пройти вдоль трех других цехов, и Шик рассеянно
следовал своей дорогой. Наконец он добрался до главного блока и
зашел к заведующему кадрами.
— Произошла авария, номера семьсот девять, десять,
одиннадцать, двенадцать, — сообщил он секретарше за окошечком.
— Нужно заменить четверых людей и, по-видимому, убрать машины.
Могу я поговорить с заведующим кадрами?
Секретарша поорудовала рычажками на столе из полированного
красного дерева и сказала: "Заходите, он вас ждет".
Шик вошел и сел. Заведующий кадрами вопросительно поглядел
на него.
— Мне нужно четыре человека, — сказал Шик.
— Хорошо, — сказал заведующий кадрами, — завтра они у
вас будут.
— Одна из очистных струй не функционирует, — добавил
Шик.
— Это меня не касается, — сказал заведующий кадрами. --
Обратитесь по соседству.
Шик вышел и исполнил те же формальности, прежде чем зайти
к заведующему оборудованием.
— Одна из очистных струй, семисотые номера, не действует,
— сказал он.
— Совсем?
— Она не дотягивает до конца, — сказал Шик.
— Вы не смогли привести ее в действие?
— Нет, — сказал Шик, — ничего не получается.
— Я пошлю проверить ваш цех, — сказал заведующий
оборудованием.
— Моя производительность понижается, — сказал Шик. --
Поспешите.
— Меня это не касается, — сказал заведующий
оборудованием. — Обратитесь к заведующему производством.
Шик перешел в соседний корпус и вошел к заведующему
производством.
Там возвышался неистово освещенный письменный стол, а
позади него — вмонтированное в стену большое табло из матового
стекла, по которому, как гусеница по краю листочка, очень
медленно перемещался направо кончик красной линии; еще
медленнее вращались под табло стрелки больших круглых
ватерпасов с хромированными смотровыми отверстиями.
— Ваша производительность понизилась на 0,7%, — сказал
заведующий. — В чем дело?
— Четыре машины сошли с дистанции, — сказал Шик
...Закладка в соц.сетях
