Жанр: Электронное издание
Mann-g06
...подняты и связаны узлом; глаза
были теплые, кроткие, как у газели.
"Мне хочется поцеловать ее в приплюснутый африканский носик, - подумала
герцогиня. - К тому же она может быть моей прачкой".
Она сделала знак девушке; та радостно кивнула головой и впорхнула в
ворота. Герцогиня ждала; наконец, она потеряла терпение и спросила своего
камердинера, статного, полного достоинства человека. Он ничего не видел;
лакеи в передней и на лестнице то же самое. Быть может, девушки на галереях,
в запутанных коридорах? Они со смехом и пением носились по ним; они были так
любопытны и перегибались через перила при каждом шаге на лестницах. "Нет!.."
А величественный швейцар с бритым тройным подбородком? Он ничего не знал.
Герцогиня была озадачена. Как мог человек, на ее глазах перешагнувший через
порог ее дома, бесследно исчезнуть? Проспер, ее егерь, делал
многозначительное лицо и молчал. Она заметила отсутствие своей камеристки.
- Где же Нана? Она еще не вернулась?
- Вернется ли она когда-нибудь? - сказал Проспер.
- Сегодня утром мне прислуживала другая, очень ловкая девушка. Она
сказала мне, что Нана попросила отпустить ее посмотреть Неаполь, что меня
очень удивило; Нана поступает обыкновенно иначе, когда хочет уйти. Где она
может быть?
- Кто знает? - возразил Проспер. - Кто знает, где теперь был бы я сам,
если бы не носил револьвера в кармане.
- Что ты говоришь?
- Когда я вчера вечером вернулся домой, Чирилло, портье, не хотел
впустить меня. Герцогине я больше не нужен, сказал он. Конечно, я засмеялся
ему в лицо и сказал: "Я сопровождаю герцогиню с самой Далмации, где она была
королевой; ею она и осталась, и меня она не прогонит"...
- Я и не сделаю этого.
- Но сейчас же меня окружила целая куча этих обезьян и стала
размахивать руками. Я должен был показать им оружие.
- Это очень странно, - сказал она. Но прежде всего она находила
забавным веселый водоворот пестрой улицы, которая, чтобы служить ей,
вливалась в ее дом, высоко вздымаясь по величественным ступеням. Проворная,
желто-черная толпа лакеев, камеристок и горничных, поваров, грумов, кучеров
и подметальщиков возбуждала в ней любопытство своими наглыми шутками, низким
смирением и тайными проделками. Это была новая разновидность народа. На все
ее приказания они отвечали: "Все будет исполнено", и все делалось хорошо, но
иначе. Они ползали перед ней на брюхе, а, как только она отворачивалась,
показывали ей язык. Ее камеристку они украли у нее. Ни один не выдавал
другого, они держались друг за друга, как держатся хвостами обезьяны в
клетке. "Я попала в царство говорящих животных", - думала она.
Она наблюдала за принцем среди людей, которых он нанял для нее. Они
гнули спину перед ним меньше, чем перед ней, госпожой; но они внимательно
следили за его глазами. Вероятно, они и обманывали его меньше. Она давала
денег, сколько он просил, и ни о чем не спрашивала. Она забавлялась, как
когда-то ребенком, в своем одиноком морском замке, своей бесчисленной
челядью. Один торт был особенно удачен.
- Шеф сам делал его, - заметил Амедео, камердинер.
- Я хочу поблагодарить его.
Проспер стоял в конце зала. Он исчез и вернулся с невысоким, миловидным
подростком, который снял свой бумажный колпак и непринужденно поклонился.
- Это я, милостивейшая герцогиня, испек торт, - сказал он, делая при
каждом слове новую гримасу. Принц тоже оживился.
- Вот так комик! Спой-ка что-нибудь!
- Этот мальчуган великолепен, я хочу сегодня опять послушать его! -
сказала она на следующий день. Проспер пошел за ним: маленький кондитер
исчез. Герцогиня и егерь молча переглянулись. Между тем явился высокий рыжий
повар и объявил, что всегда все торты делает он сам. Такого мальчика, о
каком говорит герцогиня, никогда не было в доме.
- Кто знает? - спокойно сказал дон Саверио.
- Меня ждут в клубе, - прибавил он. - Проспер, мой плащ.
Проспер принес его, и принц собрался уходить. Вдруг он сунул руку в
карман и остановился.
- Мой бумажник! Должно быть, он выпал в гардеробной, посмотрите-ка,
Проспер... Что, нет?
- Нет, ваше сиятельство.
- Это очень странно. Я положил его в карман, входя сюда. Проспер снял с
меня плащ, вы заметили это, герцогиня. Он сам отнес его в кабинет, который
имеет только этот вход и в который за это время никто не входил. Так
бумажника нет там на полу? Это очень странно.
- Ваше сиятельство, я не вор, - сказал егерь, сдерживая дрожь.
Дон Саверио любезно улыбнулся.
- Кто говорит это, мой друг? Было бы глупо с моей стороны утверждать
это, раз у меня нет доказательств. Вы выходили за маленьким булочником,
хотя, вероятно, знали еще раньше, что это бесцельно. У вас я поэтому
бумажника, конечно, не нашел бы, даже если бы вы взяли его - чего вы,
конечно, не сделали.
- Ваше сиятельство, позвольте! - воскликнул егерь, выпрямляясь.
- Я отпускаю тебя, Проспер, - сказала герцогиня, делая знак глазами.
Он тотчас же успокоился.
- Пойди в мою комнату, я дам тебе твое жалованье, ты уйдешь сегодня же.
- Этого я не хотел, - успокаивающим тоном заметил принц. - В конце
концов на его месте всякий поступил бы так же.
- Проспер, - сказала она, оставшись с ним наедине, - ты не замечаешь,
что от тебя хотят избавиться? Вот тебе деньги, уходи. У тебя не будет
никаких обязанностей. Тебе придется только прогуливаться иногда под моими
окнами. Бороду ты сбреешь.
- Мне будет трудно покинуть вашу светлость, - пролепетал егерь. - Я не
знаю, что здесь ждет вашу светлость.
- В том-то и дело, что я тоже не знаю этого. А мне хочется знать.
Поэтому иди, старина.
Однажды утром она увидела дона Саверио в окне противоположного дома.
- Как ты попал туда? - спросила она его.
- Он принадлежит мне. Я приобрел его у города.
- Ах! Каким же образом? Ты наделал еще долгов?
- Ничего подобного. Я купил его на деньги, которые получил за
посредничество при покупке тобой этого дворца. Дом направо от нас я тоже
получил - в обмен.
- Объясни, пожалуйста.
- В обмен на тот дом, что напротив!
- Из окон которого ты кивал мне? Но ведь он все еще твой!
- И останется моим. Я сбил цену с двадцати пяти лир на квадратный метр
до пятнадцати, а потом до трех, с чего никто больше не мог получить
"куртажа", ни бургомистр, и никто другой. Поэтому городу не стоило
завладевать этим домом и нести расходы по отдаче его в наем - и мне
оставляют оба дома.
Она подумала: "Он унаследовал деловые наклонности своей матери! И он
округляет свое имение, точь-в-точь, как тот крестьянин".
- Я восхищаюсь тобой, - сказала она.
- И не без основания. Ты увидишь, мы сделаемся вместе самыми крупными
домовладельцами Неаполя. Мы будем спекулировать! Я построю казармы для
бедняков!
- Тебе нужны деньги?
- Я предпочитаю, чтобы ты дала мне доверенность к твоему банкиру
Рущуку. Я уже говорил с ним; он вчера приехал; я ему очень симпатичен.
- Кому ты можешь быть не симпатичен?
- Так я получу доверенность?
- Нет, доверенности ты не получишь.
- Что? Нет?
- Нет.
- Ну, оставим это, - небрежно сказал он. - Это не к спеху.
От времени до времени он, закуривая папиросу, предлагал взять на себя
все дела, так как они, вероятно, докучают ей. Она объявила, что они,
действительно, докучают ей; она поищет секретаря.
Немедленно к ней явился маленький худощавый человечек с редкой
растительностью на желтом лице и неприятно шутливыми манерами. На нем был
длинный лоснящийся сюртук, белый галстук и потертые желтые башмаки. Он с
ироническим подобострастием заявил, что готов на все услуги. Она отослала
его. Через два дня он опять явился: в случае, если никто другой не
пожелал... Никто не приходил. Дон Саверио пожимал плечами. "Никто не хочет
работать".
Однажды утром она услышала на лестнице, как портье прогонял какого-то
человека, предлагавшего свои услуги в качестве секретаря.
- Место занято, - заметил Чирилло. Она приказала послать просителя
наверх. Он поднялся по лестнице; портье послал ему вдогонку несколько слов
на местном диалекте. Это был молодой человек, прилично, но бедно одетый,
по-видимому студент. Он остановился на пороге, бледный и взволнованный, и
объявил, что ошибся. Затем он вдруг повернулся и исчез.
Первый претендент снова явился.
- Я не хочу больше обманывать вашу светлость, поэтому я прямо скажу...
При этом он, расставив руки, согнулся до земли. Когда он снова поднял
голову, его лицо было совершенно искажено злобным удовольствием.
- ...что ваша светлость никогда не найдете никого другого, кроме меня.
К тому же я имею право на это место.
- Как вас, собственно, зовут, мой милый?
- Муцио, к услугам вашей светлости. Кавалер Муцио.
- Так вы имеете право, кавалер?
- Я заплатил за эту должность его сиятельству принцу - да, заплатил две
тысячи лир.
- Принц берет деньги у моего секретаря - это поразительно.
- Что удивляет вашу светлость? Я думал, что ваша светлость знаете
обычаи? Иначе я просветил бы вас раньше... Принц и я заключили сделку, ваша
светлость не может уже изменить этого. Если принц теперь допустит, чтобы вы
взяли кого-нибудь другого, ему придется иметь дело с каморрой.
Он ухмыльнулся желтыми глазами и зубами, изливаясь в выражениях
глубочайшей преданности.
- Так каморра! - с удивлением и удовольствием сказала она. - Это,
очевидно, и есть то слово, которого мне недоставало!.. Но теперь сядемте,
кавалер. Я ничего не имею против вас, я беру вас к себе на службу. Итак,
рассказывайте и будьте по возможности искренни.
- По возможности, говорите вы, ваша светлость? Разве я не был с вами до
сих пор преступно искренен? Вы не выдадите меня дону Саверио?
Он умолял ее, протягивая к ней желтые, широкие, цепкие пальцы. Редкая
бородка лихорадочно тряслась на желтом лице, на котором одна гримаса
сменялась другой.
- Если ваша светлость расскажете что-нибудь, то вам придется так же
плохо, как и мне. Дон Саверио и очень хороших отношениях с каморрой.
- Это, очевидно, и делает возможным его дела с домами. Они блестящи до
странности.
- И это тоже. О, я мог бы рассказать многое. Но я не скажу ничего,
потому что это запрещено. По должности я не могу сказать ничего. Но
экстренное вознаграждение, которое назначили бы мне, ваша светлость,
возложило бы на меня внедолжностные обязанности...
- Которые вы исполняли бы?
- Самым добросовестным образом. Я сумел бы узнать все, что возбуждает
любопытство вашей светлости.
- Вот вам сто лир. Постарайтесь разузнать, куда исчез маленький
булочник.
Его рука схватила бумажку.
- Ваша светлость сейчас узнает. Я сам отвез хорошенького мальчугана в
больницу со сломанными ногами: шеф и остальные столкнули его с балкона
кухни. Ваша светлость оказали мальчику слишком много милости; это было, с
вашего позволения, немного неосторожно...
- О!
Она отвернулась. Муцио вытянул желтую шею и сказал, кивая, точно
грязная и мудрая птица с высоты:
- Такова жизнь.
- Вы скажете мне, когда мальчик выздоровеет; я позабочусь о нем.
Рассказывайте дальше.
- Я желаю вашей светлости добра. За сто лир я причинил вашей светлости
достаточно горя.
Она отпустила его. В следующий раз он сообщил, что молодой человек,
которого она хотела взять в секретари вместо него, так внезапно ушел, потому
что у него были основания ожидать внезапной смерти. "У него, вероятно, порок
сердца", - сказал Муцио.
- Где Нана, моя камеристка?
- Ей живется хорошо, она просит вашу светлость не забывать ее.
- Она в Неаполе?
- И совсем близко. Вашей светлости стоит приказать, и Нана появится. Но
ваша светлость не сделаете этого, потому что Нана это повредило бы...
- В таком случае не надо... А маленькая прачка, которой я сделала знак
подняться наверх?
- О, ваша светлость не будете требовать, чтобы в дом приходила другая
прачка, а не та, которой покровительствует Чирилло, швейцар. Этого еще
никогда не случалось; куда мы зашли бы, если бы допускали это? Мелкие
поставщики подчинены Чирилло и платят ему налог; более крупные имеют честь
быть обложенными самим его сиятельством принцем. Гости также.
- Мои гости?
- Это удивляет вашу светлость? Разве не было бы более удивительным,
если бы игроки, выигрывающие в баккара за картежными столами дона Саверио,
ничего не давали ему от своего выигрыша? Также и многим дамам выпадает
счастье покорить в салонах вашей светлости того или другого англичанина. Дон
Саверио справедливо находит, что они обязаны ему благодарностью...
Вечером она внимательнее обычного присматривалась к обществу,
наполнявшему ее залы. Эти люди блистали брильянтами и титулами. Женщины были
высокого роста, кроткие, мягкие, со склонностью к полноте, с рассчитанной
томностью в очень черных глазах. Мужчины были маленькие, бледные, худощавые,
чрезмерно напряженные и живые; они гордо выпячивали грудь, насильно побеждая
все усталости ночи, проведенной в игре и любовных наслаждениях, - и всех их
ждала одна судьба: после сорока лет, совершенно неожиданно, навсегда
лишиться употребления ног.
Среди них там и сям можно было встретить чопорного, но уже задетого
общим возбуждением, иностранца, за которым, точно хвост кометы, следовала
слава его миллионов. Аристократ, с которым беседовал польщенный мистер
Вильяме, из Огайо, подводил его к своей жене. Несколько минут спустя он
отправлялся в буфет, наполнял тарелку своей жены и, заботливо угощая себя
самого, бросал искоса взгляды на нее и иностранца... Дивная графиня Парадизи
с тревогой смотрела на маркиза Тронтола и лорда Темпеля, игравших в экарте.
Она облегченно захлопнула веер, когда Тронтола выиграл.
Герцогиня думала: "Этот дом - точно салон куртизанки. Здесь все
продается, дороже всего - хозяйка дома. Мне очень хотелось бы знать, какую
сумму дон Саверио потребовал бы за меня самое".
Среди игроков сидели элегантные и сомнительные господа Палиоюлаи и
Тинтинович с торчащими усами и холодными глазами. Их суровые лица были еще
гуще прежнего усеяны тонкими, как волосок, морщинками, тела представлялись
воображению еще более смуглыми и обветренными, с седыми лохматыми волосами
под ослепительно-белыми рубашками. Еще более странные истории приходили в
голову при взгляде на этих придворных, которым, быть может, предстояло
окончить жизнь в качестве крупье.
Король Филипп поцеловал ей руку; он сказал очень ласково, тягучим,
скрипящим голосом:
- Здравствуйте, герцогиня, я, право, очень рад, что мы находим друг
друга в добром здоровье.
И он погрузился в тупое молчание. Король сильно горбился и большей
частью не поднимал глаз от земли Когда он смотрел на кого-нибудь, его лоб
был наморщен, а улыбка бесцветна. Своей негибкой, важной походкой он
производил впечатление пожилого сановника, окончательно застывшего в своей
тупости и обладающего механической опытностью в деле наделения нагоняями и
похвалами. Он опять поднял голову и указал на анфиладу зал, бесконечно
сверкающую в сценическом обмане сотен отшлифованных зеркал, полную свечей,
шелков и белых плеч, позолоченной штукатурки и нарисованных тел, цветов и
драгоценных камней, колонн из фальшивого мрамора, ярко блистающих мозаик и
томных глаз. Король заметил:
- Вы устроили себе восхитительный дом, герцогиня, этого нельзя не
признать - и такой уютный.
После этих слов он окончательно впал в изнеможение. Рущук, стоявший за
его креслом, пояснил герцогине:
- Его величество только в двенадцать часов получат рюмку портвейна.
Остается еще четверть часа... После этого его величество будут всю ночь на
высоте положения.
Она сказала:
- Что, если бы вы послали его спать?
- Что вы, ваша светлость! Мы гордимся успехом системы воздержания,
которой мы подвергли его величество.
- А! Прошло время стаканов шампанского с коньяком?
- Боже сохрани! Рюмка портвейна в полночь, ради беседы с гостями; рюмка
красного столового вина за обедом, из внимания к присутствующим. Прежде мы
давали рюмку также утром; но это оказалось излишним, так как до обеда у его
величества нет никаких обязанностей, кроме работы с нами, министрами.
Рущук произнес это глухим, мягким голосом, с той стоящей выше
высокомерия независимостью, которую дают почести и успехи. Он был багрово
красен и весь покрыт сухими пучками белых волос. Тяжесть его живота гнула
его книзу. В разговоре он с напряжением выпрямлялся; при этом подвижная
масса жира переливалась то в одну, то в другую сторону; и, чтобы сохранить
равновесие, Рущук описывал в воздухе движения то левой, то правой рукой.
Вокруг него носились одуряющие благоухания, казалось, исходившие из всех
частей его тела, - из каждой особое.
- Вы удивительно пошли вперед, ваше сиятельство, - сказала герцогиня,
глубоко заглядывая ему в глаза. - Подумать только, что вы мой придворный
жид!
Он снисходительно улыбнулся, точно интимности из старых времен.
- Поэтому-то ваша светлость и не сделались королевой, - с подкупающей
откровенностью сказал он.
- Я не понимаю.
- Очень просто. Когда Николай умер, мне не стоило бы никакого труда
объявить его наследника больным - детей ведь у него нет - и призвать из
Венеции вашу светлость, претендентку, последнюю из старейшего туземного
рода. Вы взошли бы на трон со всеобщего согласия, при ликовании народа. Вы,
конечно, и не думали об этом? В том-то и дело, только бедный далматский
народ напал на эту мысль, и я велел сказать ему, что вы не хотите. Ах! Я
остерегся призывать вас. Потому что для вас я всегда был бы только вашим
придворным жидом, - и вы правы, почему бы мне и не признать этого. Все
другие боятся меня и поэтому не могут меня знать; я не лицемерю, но и не
открываю им себя. Почему бы мне, по крайней мере, с вами, герцогиня, не
позволить себе роскоши искреннего слова? - спросил он с жестом,
величественным в своем спокойствии.
- Я тоже не вижу причины, - ответила герцогиня. Рущук потеплел. "Я
говорю хорошо", - подумал он и тотчас же почувствовал некоторую симпатию к
своей слушательнице.
- Таким образом, я предпочел предпринять курс лечения его величества.
Вследствие этого его величество смотрит на меня, как на своего благодетеля,
и, чтобы избегнуть всякого вредного напряжения, предоставляет мне управление
страной - мне и моей жене.
- Вашей супруге, урожденной Шнакен.
- Беате Шнакен, - повторил он с удовлетворением.
- Поздравляю. Как должна быть счастлива королева Фридерика, что ее дом
не лишился верной Беаты!
- Мы все живем дружно и счастливо. Это, однако, не мешает мне,
герцогиня, смотреть на управление имуществом вашей светлости, как на дело,
по крайней мере, такой же важности, как каждое из государственных дел. Ваша
светлость не можете этого знать, но я значительно обогатил вас смелыми
спекуляциями. Может быть, ваша светлость поблагодарите меня за это в
будущем.
- В каком будущем?
Министр покачал головой.
- Дом Кобургов не имеет будущего. Он живет только в лице этого, столь
же высокого, сколь привлекательного господина, который не слышит нас.
И он указал на короля. Полуотвернувшись и сгорбившись, Фили созерцал
свои ноги.
- В дом Кобургов я никогда не верил; поэтому я и сделался его
министром... В вас, герцогиня, я верил чересчур. Вы были бы неудобной
госпожой; я был очень рад, когда вам пришлось бежать.
Его искренность опьяняла его. "Разве я не современный государственный
человек? - говорил он себе. - К чему лгать?".
- Будем надеяться, что вы никогда не вернетесь. Но если после
прекращения королевского дома воля народа - а он иногда позволяет себе иметь
волю - все-таки принудит меня призвать вас, надеюсь, что ваша светлость
сумеете оценить меня по заслугам.
- Будьте спокойны.
- Если ваша светлость подумаете, что все, чего вы добивались для вашей
бедной Далмации и чего со своей женской политикой чувства, конечно, не могли
достичь, было осуществлено мной самым блестящим образом...
- Было осуществлено?
- Я дал стране конституцию и, следовательно, свободу подходить к
избирательной урне. Каждый получает пять франков, избирает за это моего
кандидата и поздравляет себя со свободой. Ах! Свобода дорога, не говорил ли
я вам этого заранее? Она стоит по пяти франков на человека. Но я не
успокоюсь на этом; и когда мне удастся поднять финансы еще больше, чем я это
сделал до сих пор, я введу, одно за другим, также и справедливость,
просвещение и благоденствие. Ваша светлость увидите: когда вы вернетесь в
страну, вы будете вполне удовлетворены.
- Вероятно, тогда у меня будет только одно желание: а именно,
переправить вас, ваше сиятельство, в купе первого класса и с вознаграждением
в несколько миллионов через границу.
- Ваша... светлость... шутите.
- Или приказать зашить вас в мешок и бросить в море.
Министр чуть не подпрыгнул на месте и запыхтел.
- Это зависит только от того, насколько я найду страну турецкой.
- Ваша светлость примите во внимание, что я удвоил ваше имущество...
- И что вы задушили свободу и даже стремление к ней.
- Какое это имеет значение для вашей светлости?
Он болтал в неудержимом страхе, снова, как тогда, в те неприятные
времена, когда два унтер-офицера, схватившие его, возложили на него
ответственность за далматскую революцию.
- Ваша светлость ведете здесь такую веселую жизнь. Ваша светлость
заняты любовью. Простите! О вашей светлости рассказывают такие удивительные
истории... Что вам до далматской свободы? Вы долгие годы жили только
искусством: что вам теперь искусство? Теперь для вас существует только
любовь. Обратите внимание, как смотрят на вас те господа, даже дамы! Дамы и
мужчины - все здесь сходят с ума! Все возбуждены, сами не зная чем. Дамы
неестественно разгорячены, а мужчины оживленнее обыкновенного. И во всех
углах называют ваше имя, каждый хочет показать, что знает о вас больше
соседа, каждый опьяняется созерцанием вашего затылка - какой затылок стал у
вас! - и, глотая одно из ваших жгучих вин, воображает, что уже ощущает на
губах ваше дыхание.
Он вытер лоб, торопливо думая: "Я совсем размяк от воодушевления; уж не
болен ли я?" Он пощупал свой пульс. "Или это только потому, что я, после
стольких лет, снова испытываю страх перед человеком?.. Да, я испытываю страх
и еще что-то другое, чего я ни в коем случае не должен был бы испытывать,
так как мое положение очень опасно".
Он задыхался, точно под ударами плети.
- Вы - богиня любви! Что вам искусство? Что вам свобода?
- То же, чем она была для меня в двадцать лет, - тихо и снисходительно
ответила она. - Свобода - только слово, я же человек, и душа у меня все та
же - только судьбы меняются и символы... Вы не можете понять этого, барон
Рущук - но успокойтесь, не бойтесь, здесь не разыгрывается трон: мы будем
танцевать.
Она слегка коснулась его веером и сказала на ходу:
- Пойдемте.
Она прошла мимо Лилиан Кукуру:
- Идемте!
Лилиан пошла с ней. Они были выше большинства гостей. В толпе
выделялись их затылки и прически: черная, усеянная каплями жемчужин, рядом с
темно-рыжей, полной фиолетовых огней. Из одного из наполненных зал вслед да
ними протиснулся Измаил-Ибн-паша, окруженный своими четырьмя женами. Они
были одеты по-турецки, и их супруг торжественно и гордо вел их. Показалась
Винон Кукуру со своим мужем, поэтом Жаном Гиньоль, который с робкой
гордостью показывал под своим тускло-голубым фраком амарантового цвета
жилет. Дивная графиня Парадизи вдруг оказалась полунагой; она выступила из
своей огромной кружевной накидки, точно из лунной дымки, сверкая
брильянтами, которыми было усеяно ее тело. На герцогине было белое платье
без всяких украшений, собранное под грудью и у затылка, с прорезом на правом
бедре. Она вступила на порог бального зала в то мгновение, когда музыка
умолкла. Танцующие, еще прерывисто дыша, проходили мимо, рассматривая ее. За
ней вытягивалась сотня голов. Затем подошел дон Саверио и вывел ее на
середину зала. Она двигалась, положив руку на бедро. При каждом шаге в
отверстии короткого хитона показывалась нога, и туго обтянутая
переливающейся светло-зеленой тканью чехла она обрисовывалась, показывала
играющие мускулы и, казалось, дышала, словно необыкновенное и
соблазнительное морское животное, катившееся в прозрачной волне. Все искали
его, теряли его, шли за ним, точно во сне, убаюкиваемые расслабляющей и
возбуждающей мелодией, которая несла их на своих волнах, точно по теплому
морю, полному фосфорического блеска.
Вокруг все благоухало. Ароматы, скрытые в дереве мебели, в обоях стен,
просачивались наружу. Женщины, с змеиным шорохом двигавшиеся в своих узких,
раскрывающихся кверху, как чашечки цветов, платьях, смешивали, точно в
чашах, которые небрежно предложили бы прорезанной голубыми жилками рукою,
благоухания, исходившие от волос, корсажей, тел, цветов. Зал был весь
украшен гирляндами цветов. Они колыхались между колоннами, склонялись к
танцующим, задевая их плечи, трепетали вместе с ними и разгорались, как они.
Герцогиня оставалась в середине зала; она медленно кружилась между
четырьмя колоннами, увешанными пылающими и колеблющимися цветами олеандра.
Она мягко откинула голову назад; тяжелый узел волос поднимался на затылке,
блестящие глаза были
...Закладка в соц.сетях
