Жанр: Электронное издание
Mann-g06
... ей стоило только протянуть руку, и сок
капал на нее. Мимо нее тихо бежал ручей. Наверху, над заборами, в длинные
беседки из виноградных лоз спускалась темнота. Листья вплетали в нее светлые
узоры. По ту сторону в гибкой синеве высились прозрачные горы. Герцогиня
отдыхала, полураздетая, опустив ногу в воду. К ее обнаженному локтю
прижимался ягненок. Медленными, неровными шагами проходили мимо нее,
поодиночке или парами, старые овцы и бараны с головами, точно вышедшими из
мифов. За ней с треском бросались в заросль козы. Старый козел,
фантастически скаля зубы, вытягивал свою костлявую голову. Вдыхая острый
запах, исходивший от животных и трав, она думала:
"Я точно ослиная шкура, прежде чем ее нашел принц. Не спустилась ли я,
как она, чтобы уйти от мучений любви, с террас моей виллы, в лунный свет, не
видя цели пред собой? Мне кажется, что в ту ночь меня увез сюда в тележке
баран. Ах! Ходить по грязи, научиться переносить солнце, сидеть босой и
глядеть на свое отражение в воде: - сегодня я не хочу ничего другого. Те
бронзовые фигуры, между солнцем и нивой, которыми я когда-то наслаждалась в
Далмации и Риме, как грезами, а в Венеции, как картинами - теперь я
замешалась в их толпу, жаждущая, и нетребовательная. Я устала - и в грубой
любви этого животного-полубога я отдыхаю от нечеловеческой мечтательности
стольких лет, от их невыразимой возвышенности, от их страстей, которые
кончались так горько, и от всего, что далеко от природы. Теперь я тихо лежу
в траве и хочу только, чтобы она закрыла меня всю и чтобы я чувствовала уже,
погребенная, в своей груди движение соков этой земли".
Потом герцогиня и крестьянин бок о бок возвращались домой по темнеющей
равнине. Вечернее зарево, точно закоптелое, прорывалось сквозь сумеречную
дымку. Наверху расплывалось и расползалось пурпурное облако. Все вокруг
трепетало от страха перед ночью. Масличные деревья своими искаженными тенями
устремлялись вперед; они убегали, откинув назад верхушки, точно седые
волосы: но не могли ни упасть, ни убежать. Далекий, чуткий мрак окутывал
путника своей пеленой. Он поднимал его, он делал легче его мысли и чувства.
Они вступали на длинную деревенскую улицу. Направо и налево, до самых нив,
тянулись мрачные дворы. Вдали виднелся манящий огонек, одинокий, затерянный
в обширной равнине. Они добирались до него наконец, ослепленные, усталые,
счастливые.
И снова утренний ветер врывался в ее окно, звенел серп, и золотой, как
полные колосья, начинался новый день.
Она купалась с Мелек в пруду у горы. Сверху бил источник, а внизу,
среди листьев лотоса, стояла Мелек, ослепительно белая на фоне темных
кустов. Струи бежали с ее плеч и сбегали по крутым бедрам, она вынимала из
волос стебли травы; казалось, лучи исходили из ее грудей, которые она
сжимала обеими руками. Герцогиня лежала немного поодаль на песке, подняв
голову над водной гладью, и смотрела на высокую женщину. Красота искрящихся
капель, среди зелени кустов, у пруда, отражавшего синеву неба, делала ищущую
странницу такой же серьезной, молчаливой и лишенной желаний, какой была та в
своей животной невинности, среди женщин гарема.
Она купалась с Эминой и Фаридой, которые ни минуты не оставались
спокойными и покрывали поцелуями все ее тело.
- Мы из Неаполя, надо тебе знать. О, мы не так неопытны, как Мелек.
Наша мать предлагала нас на Толедо мужчинам: нам было всего по десяти лет.
Однажды ночью какой-то старик взял нас к себе домой. Он украл нас - о, мы не
очень убивались - и продал нас в далекие края, в очень большой город - мы не
знаем, как он назывался - могущественному богачу. Тот научил нас разным
ухищрениям, и, когда мы показались ему достаточно умелыми, он послал нас в
подарок султану, с которым хотел обделать какое-то дело. Но по пути мы
попали в руки Измаила-Ибн-паши, и он оставил нас у себя. Так как мы были
очень искусны, то сделались его женами. Вот наша история.
- Скажи, красавица, показать тебе искусные игры, которыми мы должны
были заниматься с богачом? Или те, которым он научил нас для султана? Всех
не знает даже Измаил-Ибн. Тебе мы их покажем... Нет, ты не хочешь? Жаль.
- Садитесь туда, ты на тот камень, Эмина, ты, Фарида, на этот. Я
останусь здесь. Пусть волны тихо плещутся у наших ног и перекатываются от
одной к другой.
Она улыбалась им и думала:
"Не люблю ли я больше всех ваших ласк отражение в воде, Фарида, твоих
медно-красных, высокоподнятых волос и твоих розовых ног? Не сладостнее ли
видеть, как твои темные локоны, Эмина, развеваются вокруг твоих теплых
грудей, которые устремлены вперед, навстречу ветру, и как ты высоко
поднимаешь чашу, в которую сестра твоя, стоя на кончиках пальцев, капля за
каплей выжимает ягоду винограда?.. Подождите немного, уже становится темно,
всходит луна, - тогда я увижу вас, голубых от волос до кончиков ног, увижу,
как бы будете сидеть, поджав под себя ноги, как соберутся мягкими волнами
ваши груди, талии, животы, увижу ваши профили под тяжелыми прическами, с
вытянутыми шеями, со взглядом, устремленным за пруд, сквозь тяжело нависшие
деревья в лунную страну..."
И в заключение своих грез она спрашивала себя:
- Ведь я не могу насладиться вами вполне, ведь в сладчайшей фиге,
тающей на моем языке, скрывается сладость, которую я - если бы даже отдала
за нее свою жизнь - могу только предчувствовать. Так не более ли глубокое
сладострастие - закрыть глаза, как сделал тот, ушедший в монастырь!
Иногда она в своих прогулках доходила до моря. Ее знали в плодовых
садах, на дне прибрежных долин и в лавровых рощах на хребтах холмов, где
носился соленый ветер. Бегло проходила она мимо, как неожиданную усладу
раздавая золото и любовь прекрасным существам, - и в изумлении, с блестящими
глазами смотрели они ей вслед. Она, со своими высоко поднятыми волосами,
полными плечами и узкими бедрами, казалась им заблудившеюся нимфой. Ее кожа
сверкала, точно покрытая морской пеной. В ее следах, казалось, оставались
хлопья ее.
Как-то раз она взяла с собой юного флейтиста. Это было утром; герцогиня
видела их окна, как перед житницей, в красной осенней листве, на него, точно
обезумевший от желания волк, напал крестьянин. Герцогиня грозила и
приказывала до тех пор, пока он не оставил своей добычи, ворча, но
укрощенный. Теперь юноша сидел в коляске у ее ног. Его мясистые губы были
полуоткрыты; он не отрывал от нее страдальческого взгляда хрупкого
животного, которое слишком много любили.
- Как заманчиво целовать его - и как сладко не делать этого. Не
благодарен ли он за это мне, мне, которую он желает?
Вечером она лежала на покрытой длинными темными травами скале, нависшей
над морем. Оно глядело на нее снизу тихими, призрачными глазами. Горы
расплывались в вечерней дымке, корабли призрачно прорезывали ее, птицы,
запутавшиеся в ней, казались серебряными. Она только что выкупалась; он
накрыл ее покровом из красных цветов. Он стоял под ее скалой, приблизив свои
губы к ее губам, и пел жалобную мелодию. Она начиналась высокой нотой,
потом, спускаясь вниз, замирала на трех печальных, все повторявшихся звуках.
Казалось, вся тяжесть скорби вечно длящегося блаженства обременяла ее.
- Тебе холодно? - спросила она. - Скоро зима... Как ты бледен! Скажи
мне, ты бываешь иногда счастлив?
- Никогда, - слабо ответил он. - Ведь они любят меня все.
- А ты?
- Если бы я любил тебя? - сказал он, как будто обращаясь к самому себе.
- Было бы мне хорошо? Был бы я счастлив?
Она положила свои губы на его и привлекла его в свои объятия, ласковая
и мягкая. Он не сопротивлялся и весь дрожал. Она чувствовала сама среди
горячего объятия трепет холода и веяние разрушения в полноте сладострастия.
Она еще спала; в комнату вбежала Фатма и с плачем разбудила ее.
- Бедный мальчик умер!
- Уже умер?
Они все любили его, пока он не умер.
Толстая женщина рвала на себе волосы, ломала руки и закатывала глаза.
- И зима уже наступает.
Герцогиня подошла к окну. Напротив, вокруг сарая, в котором стояло ложе
юноши, с шумом прохаживался большой, золотисто-голубой павлин. К сараю
торопливо подошла женская фигура, с закутанным лицом, с опущенной головой;
она взобралась по приставленной лестнице; это была Фарида. Затем, прерывисто
дыша, пришла девушка из соседнего именья. Показалась Эмина с покрасневшими
веками. Подошли другие, служанки, пастушки, владельцы поместий, одни под
вуалями, нерешительно, другие вне себя, громко говоря и жестикулируя;
последней пришла Мелек. Они ждали у подножия лестницы; одна взбиралась
наверх, убитая горем и страхом, другая возвращалась назад, просветленная
благодарной скорбью, в последний раз осчастливленная созерцанием того, кого
все они жаждали так часто, кто доставлял им удовольствие все лето, и кого
они оплакивали теперь, когда стало холодно.
К ней в комнату вошел крестьянин.
- Ты довольна, госпожа?
- Чем?
Она осмотрелась.
Стены и пол были выбелены и чисто вымыты, на столе стояли цветы.
- Это ты сделал?
- Это сделала Аннунциата, она ждет во дворе, она хочет представиться
тебе.
- Вот эта, что стоит у дверей? Она слишком толста, пусть не входит, от
нее, верно, нехорошо пахнет.
Он закрыл дверь.
- Ты права, она немного слишком толста. Не то чтобы я имел что-нибудь
против жирных женщин, но она уж чересчур жирна.
- Ну, служанкой это не мешает ей быть. Жениться тебе на ней ведь
незачем.
- В том-то и дело. Я должен был жениться на ней... Да, пойми меня:
чтобы получить ее землю. Это было необходимо.
- А! Она твоя соседка? И чтобы округлить свое имение, ты женился на
ней, пока меня не было здесь?
Она смеялась, искренно развеселившись. Он опустил глаза, бормоча:
- Она слишком толста, я сознаюсь в этом. Мне нравятся ни худые, ни
толстые, - как ты, прекрасная госпожа. Но надо иметь терпение. Будь
довольна, тебе будут прислуживать лучше, чем до сих пор!
- Ну, все хорошо, раз вы сами довольны.
- Мы будем довольны все трое.
- Пока помоги мне уложить вещи или пошли мне служанку.
- Ты опять едешь к морю?
- Я еду в Неаполь, я буду там жить.
- Ты покидаешь меня? Я разгневал тебя - может быть, своей женитьбой?
- Нисколько. Я еще прежде решила это сделать.
Он преклонил одно колено и громко вздохнул.
- Не делай этого. Твой раб просит тебя.
- Это лишнее, встань.
Он вскочил на ноги и вцепился всеми десятью пальцами в свои лохматые
волосы.
- Ты вводишь меня в беду! Ведь я обещал ей, что ты останешься здесь.
Иначе она вовсе не взяла бы меня.
- Так я главное условие в вашей сделке? Ну, ничего, вот деньги. Она не
выцарапает тебе глаз.
- Ты, может быть, не совсем довольна мной? - спросил он.
- Я всегда была довольна тобой.
Она вынула из портфеля пачку ассигнаций; его глаза сверкнули. Она
наложила ему полные руки.
- Всегда довольна, - повторила она. - Поэтому ты и получаешь особое
вознаграждение.
Она вспомнила, что часто видела его мертвецки пьяным, часто он
возвращался с драк израненный и избитый врагами, завидовавшими его счастью,
часто бывал тупым, упрямым, настоящим зверем - но никогда он не возмущался
против нее. Он видел ее насмешливой, добродушной, страстной, веселой или
совершенно чуждой, и всегда он смотрел на нее снизу вверх.
Он тихо вышел, потирая голову. Жене, которая подслушивала, он сказал:
- Она - госпожа, надо быть терпеливыми.
Но женщина бушевала целый день.
Вечером в ее комнату вошел Измаил-Ибн-паша.
- Какое удивительное совпадение, герцогиня, что вы едете в Неаполь.
- Как это?
- На днях - я получил известие - туда приезжает и король Филипп со
своим министром.
- Наш Фили?.. С Рущуком, моим придворным жидом?
- Они самые. Кроме того, в Неаполе умер турецкий генеральный консул.
- Что вы говорите! И какой у вас торжественный вид, Измаил-Ибн. В
черном сюртуке и лакированных башмаках - вы, старый крестьянин?
- Заметьте еще, что Порта собирается сделать значительный заем и при
этом совершенно не сможет обойтись без содействия Рущука.
- И что же это все означает?
- Все это может означать только то, что одного вашего слова, герцогиня,
министру Рущуку и заступничества великого финансиста перед оттоманским
правительством достаточно, чтобы приговоренный к смертной казни и живущий в
изгнании Измаил-Ибн-паша снова попал в милость к султану и был назначен
генеральным консулом в Неаполе.
- Был назначен?
- Да, герцогиня, был назначен. И чтобы он получил обратно такую часть
своего прежнего имущества, чтобы быть в состоянии прилично содержать своих
четырех жен... Я был старым крестьянином и был доволен этим. Но вы видите,
все напрасно. Судьба берет нас за руку и вертит кругом. В течение трех лет
она позволила мне вести скромную деревенскую жизнь, теперь она снова
обрекает меня свету и его утомительным почестям, Я покоряюсь.
В комнату, переваливаясь, вошла Фатма.
- Я тоже покоряюсь. Если бы мне было суждено это, как охотно я осталась
бы здесь! В течение трех лет я почти не покидала этой виллы и своего дивана.
Что мне из того, что я буду лежать на диване в мраморном зале? Я принцесса
из княжеского дома, здесь, как и там. Не права ли я, прекрасная герцогиня?
- Совершенно.
- Другие жены паши происходят бог знает откуда и должны наряжаться. Я
не обращаю на наряды внимания, пока они не приходят сами собой. Теперь у
меня скоро будет новая кружевная накидка.
Она замечталась. В комнату впорхнули Эмина и Фарида; они болтали,
смеялись и расточали поцелуи.
- Мы взяли бы его с собой! - вдруг сказали они и, плача, упали друг
другу в объятия.
Чарующая фигура умолкшего флейтиста вдруг встала на пороге новых
переживаний - и осталась за ним.
Герцогиня открыла дверь; от замочной скважины отпрянула голова
крестьянки.
- Вы можете послать в Капую. Пусть мой экипаж и слуги будут завтра
утром здесь.
- Госпожа герцогиня не уедет, - тотчас же сказала женщина
дерзко-просительным тоном.
- Идите.
- У меня есть письменное обещание, что вы останетесь здесь.
- Орест! - крикнула герцогиня одному из работников. - Тотчас же в
Капую!
Она пошла в сад. Крестьянка, в ярко-красном платье, бесформенная,
изрытая оспой, шла за ней, размахивая руками.
- Вы обещали это, сказал он мне. Если вы уедете и не будете ему больше
ничего давать, он больше ничего не стоит. А я могла выйти замуж за богатого
старика Орквао! Вы могли бы остаться здесь до самой смерти, с вами
обращались бы хорошо. Но вы должны уехать. Почему? Вы не отвечаете? Не
хотите говорить со мной? Но вы, верно, сами не знаете этого. Никто не знает
этого. Это одна из прихотей дам - этих проклятых дам. Вас нужно убивать!
В боковом саду, среди обширной рощи апельсиновых деревьев, возвышался
маленький бельведер; между узкими каменными стенами вилась лестница.
Герцогиня быстро поднялась по ней. Крестьянка хотела последовать за ней, но
не могла протиснуть своего тучного тела между узкими перилами и долго с
плачем призывала всех святых. Затем она снова принялась браниться.
- Вы только и знаете, что обманывать, бессовестные! И стыда у вас нет.
Я знаю вас, в Неаполе я нагляделась на вашу жизнь... А ты хуже всех! Ты не
слышишь меня? Висит в темноте над стеной, белая, как дух, и притворяется,
будто никого не знает. Ничего, я буду кричать, пока ты не услышишь. Разве ты
не взяла себе моего мужа и всех остальных? Что умер красавец-мальчик, в этом
виновата ты. Каким ты привезла его нам домой? А?
Она помолчала; в беловатом сумеречном свете она едва различала
очертания фигуры. Она видела только бледное лицо, выделявшееся на
черно-синем небе и окруженное мерцанием разбросанных звезд.
- Ты колдунья! - вдруг крикнула женщина. - Ты заколдовала всех мужчин и
всех женщин; все они только и хотят удовольствий. Все помешались на любви, и
все сходят с ума по твоей любви. Они ничего не делают и с кипящей кровью
ждут на дороге и за изгородями, не пройдешь ли ты мимо. Видано ли
когда-нибудь что-нибудь подобное - страна, в которой звери спариваются
зимой. Вино так черно в этом году и опьяняет, когда только понюхаешь его. И
столько плодов, сколько у нас этой осенью - тут дело нечисто. Смотри, какие
большие уже стали апельсины, и как они уже пахнут! Это сделали не святые.
Никто не призывает их, - тебя призывают они, тебя, заколдовавшую всех их!..
Вдруг крестьянка остановилась, испуганная своими собственными словами.
Она смотрела наверх с раскрытым ртом и выкатившимися глазами, охваченная
суеверным страхом тех безвестных рыбаков, которые в белой девочке над
скалами замка Асси узнавали Морру: ведьму, которая живет в пещерах, носит
башмаки из человеческих жил и пожирает человеческие сердца. И перед
призраком во мраке, недоступно брезжившим среди хоровода плодов и звезд,
женщина с криком упала на колени. Она схватилась за голову, спотыкаясь,
поднялась и побежала прочь, крестясь и крича.
II
В гостинице в Капуе ее встретил элегантный и пылкий молодой человек,
представившийся ей: Дон Саверио Кукуру.
- Сын моего старого друга, княгини? Почти невероятно. И так молоды? Вам
теперь... лет тридцать? Как поживает ваша мама?
- Maman умерла, она слишком любила жизнь. Вы, вероятно, помните, она
хотела непременно дожить до ста лет, и ее поступки становились все более
сомнительными, это должен признать собственный сын, если он порядочный
человек.
- Я знаю, это были дела со страхованием - а также сообщения далматскому
посланнику о моих предприятиях. Старая дама становилась очень красной и и
сердитой, когда говорила о деньгах, которые ей должен был мир и которые она
хотела завоевать. Однажды она толкнула меня клюкой...
- Она становилась все более красной и сердитой, а ее предприятия
делались все сомнительнее. В конце концов ее привлекли к суду, но она
вовремя умерла от удара.
- Бедная княгиня! А ваши сестры?
- Лилиан - знаменитая артистка.
- А!
- Винон вышла замуж за великого поэта. Что вы хотите, герцогиня, брак
по любви... Но вы сами, герцогиня, вы всегда занимали мое воображение, я
могу вас уверить, с самого детства. Какой странный и счастливый случай, что
я неожиданно встречаю вас в этим глухом углу!
Она вспомнила: "Его мать рассказывала, что он живет на счет женщин, -
уже тогда. Какой интересный человек должен был выйти из него за это время!"
Она была обрадована и произвела на него впечатление недалекой женщины.
"Неужели она не знает, - подумал он, - что в Неаполе говорят о ней. А о том,
что я по уши в долгу, она могла бы догадаться сама, так же, как и о том, что
я сижу в этом кабаке не для удовольствия, а потому, что она должна была
проехать мимо. Никогда я не думал, что так легко водить за нос знаменитую
герцогиню Асси".
Они пообедали вместе и умчались в увенчанной гирляндами цветов коляске,
с полупьяным кучером, который громко покрикивал на лошадь и щелкал бичом. На
шее лошади звенели колокольчики и лежала серебряная рука. Мимо прошла старая
женщина с воспаленными глазами. "Ничего не значит!" - воскликнул князь,
повторяя слова какого-то рискованного рассказа, и повертел роговые брелки на
своем жилете. В густом саду у дороги, полном поздних роз, они вышли
отдохнуть. Между ползучими растениями стоял пустой цоколь. Герцогиня
оглядела своего спутника. У него были ласкающие миндалевидные глаза. Он был
очень бел, бритый подбородок бросал голубовато-черную тень на его лицо. Он
умел чередовать сладострастные позы с очень мужественными. Звуки его голоса
баюкали женщину, слушавшую его; ей казалось, что она покоится на ложе из роз
и цветов миндаля.
- Там, наверху, должны были бы стоять вы, - вдруг сказала она.
Он разделся, прежде чем она могла прибавить слово, и вскарабкался
наверх. Он стоял в позе юного Вакха, с виноградным листом за ухом, и лицо
его тотчас же приняло внимательное только к себе самому и безучастное ко
всему остальному выражение. Цоколь был его миром, он был мрамором,
нечеловеческим в своем совершенстве. Герцогиня, почти не думая об Этом,
провела рукой по его коже. Она была точно согретый, прорезанный жилками
камень. Вдруг статуя ожила. Она качнулась к ее плечу и, сделав хорошо
рассчитанный прыжок, упала вместе с ней на дерн.
Они рассмеялись и, очень счастливые, поехали дальше в сверкающем
полуденном свете. Герцогиня старалась вспомнить, где она видела кого-то,
похожего на него. Суеверный и наглый бандит, сквозь потайную дверцу
забравшийся в ослепительного мраморного бога, - кто же это?.. А! Пизелли,
Орфео Пизелли, возлюбленный Бла!
До самых городских ворот дорога шла меж виноградных садов со стройными
лозами. Потом они въехали в город и покатили по его кривым улицам, сквозь
толпу оборванцев и красивых девушек, точно по большой, очень грязной клетке,
у железных прутьев которой на пестрых птичек охотятся обезьяны. Герцогиня
видела это впервые и испытала неожиданное удовольствие.
- Что за улица! Она все поднимается, поднимается. Здесь даже лестницы!
Мы должны выйти из коляски... По обеим сторонам ступенек возвышаются груды
цветов для продажи, наверху над самой дорогой развевается разноцветное
белье, все в лохмотьях, освещенное солнцем. Фиолетовое небо сияет над
грязью, гримасами, пестрым хламом. Ужасные берлоги зияют своими дырами рядом
с дворцами старинной пышности... Вот тот, на углу бульвара, вымощенного
камнями из лавы, наш? Я рада! Он перегружен арабесками, они так тяжелы, что
кариатиды изнемогают под их тяжестью. Рядом звонят в причудливой пузатой
церкви. Тут звон со всех сторон, и крики, и ржание, и бормотание молитв, тут
предлагают плоды и тесьму для ботинок, просят денег, шепотом делают
подозрительные предложения, крадут, прикалывают нам цветы к платью, - я уж
ничего не сознаю: это оглушает меня.
- Войдем же в наш дворец через этот портал, построенный для великанов.
На пороге валяются забавные карлики, от них плохо пахнет. Почему вы толкаете
их ногой, Саверио? Оставьте их!.. Какой вид на лестницы, перекрещивающиеся в
высоте, на балконы, опирающиеся на колонны. Имеет ли это какой-нибудь смысл?
Или это каприз праздных бар?.. Нет, это имеет смысл: вы видите, как вдруг
все наполняется народом. Они обгоняют друг друга, они скатываются вниз по
перилам, все они в золотисто-коричневых ливреях. Мы, должно быть, очень
богаты.
- Здесь, наверху, я с трудом прихожу в себя, вспомните, что я много
недель провела в деревенской глуши - здесь, на обширных полированных полах
между высокими бело-золотыми дверьми не видно ничего, кроме штукатурки и
золота, голубых фарфоровых ваз, выложенных мозаикой, столов, плафонной
живописи: как все это велико и как ничтожно! Бросимся друг другу на грудь
так, чтобы стало больно! Знатные господа, которые делали это здесь до нас,
были, вероятно, такими же проворными, забавными зверьками, как их народ, и
насмехались над княжеским титулом. Почему-то во всем это смешное величие: я
начинаю восхищаться им. О! Это наша спальня, милый? Она огромна, как поле
битвы! Красный шелк и золото, а над кроватью изгоняют Агарь. А герб
красуется даже на дверце ночного столика.
Она лежала на величественном диване и смеялась. Дон Саверио, чтобы
что-нибудь делать, с обожанием преклонил перед ней колени.
- Я вспоминаю комнатки в одно окно, в которых я жила в Венеции. На
мраморной раме низкой двери была изображена я сама, на эмали, в греческой
одежде с цитрой в руке... Это было немного более гордо, чем все это здесь...
Но что в том?.. Позвоните, пожалуйста!
Тотчас же примчалась вся толпа, точно бежала одновременно на руках и
ногах, - во главе ее ухмыляющийся, скользкий, как угорь, проворный старик с
серыми бакенбардами и черными бровями. Она сказала:
- К обеду сделайте заячий паштет. Подайте также бананов и - ну, я
вспомню потом. Марш!.. Вы, вероятно, не знаете Саверио, там я питалась
только полентой и жесткими курами... Альфонсо, еще одно! Дайте мне знать,
когда будет готова ванна. Пусть ее надушат пармскими фиалками.
- Все будет исполнено, ваша светлость, - кричали они всей толпой после
каждого ее слова, прыгая и кривляясь.
- Я сам буду, иметь честь проводить вашу светлость в ванную, - заявил
мажордом, кланяясь, как финансист. При этом он не отрывал взгляда от глаз
принца.
Больше он не приходил. Она позвонила; обед был готов. Не было ни
бананов, ни заячьего паштета, и причины, на которые ей сослались, показались
ей недостаточными, но все поданное было превосходно. Ванна, которую ей
приготовили позднее, была сильно надушена, но не пармскими фиалками; она
находилась тут же в спальне, за несколькими ступеньками. Герцогиня вошла в
нее; зашумела портьера; из-за нее выступил дон Саверио, весь точно из
мрамора.
Утром она высунулась из окна, между огромными каменными фантазиями
фасада: улитками, детскими головами, мордами и хвостами драконов. Рядом, на
причудливо выпуклом церковном портале, восседали на конях ангелы с трубами.
Голуби подлетали и садились, точно в волшебном лесу, полном каменных
растений и чудовищ.
Улица сверкала и жужжала на утреннем солнце. Вверх посмотрела молодая
девушка; на руке у нее была большая корзина с бельем. Она была смуглая,
маленькая и гибкая. Черные волосы были высоко
...Закладка в соц.сетях
