Жанр: Электронное издание
Mann-g06
...в Кастель
Гандольфо, когда разбилась моя мечта о свободе. Теперь угасает тоска,
горевшая в глазах Паллады. С закрытыми глазами, открыв объятия и подставив
грудь ветру, я бросаюсь в пурпурный водоворот... О, я заранее приветствую
все, что должно случиться. Но меня утомляет ожидание. Когда-то я ждала
журналиста, который должен был написать статью, теперь художника, который
обещает мне картину.
Он писал:
- Будь спокойна, я найду ее. Она не уйдет от меня. Скорее я умру над
своим творением. Даже когда я сплю, мой дух работает, как бедный крестьянин,
который даже в темноте трудится над своим полем.
Она провела лето, забившись в самую чащу парка. Она приветствовала
осень; осенняя погода наступила уже в сентябре, и она, прильнув к низкой
верхушке клена, чувствовала, как смыкается вокруг нее в тихом воздухе
темно-золотая, еще не тронутая листва, точно плащ из наслаждения, -
тяжелого, все забывающего.
"После него, - обещала она себе, - я возьму наслаждение от многих
мужчин, от которых я не буду требовать, чтобы они делали из меня богиню. У
них не будет неудовлетворенного стремления, и у меня тоже. Мы будем
счастливы".
Наконец, Якобус объявил:
- Я кончил, приезжай!
Он открыл перед ней дверь мастерской с подобострастным и озабоченным
видом. И тотчас же из середины комнаты на нее глянули покрасневшие, мигающие
глаза фон Зибелинда. Его портрет стоял там вместо Венеры.
- Это и есть творение? - спросила она.
- Да, - тихо, стискивая зубы, сказал он.
Она оглядела жалкую фигуру нарисованного и бледную, безжизненную
гримасу его накрашенного лица. И она вспомнила богатую, питающую все богиню,
которую видел Нино. Она была полна соков земли, - а этот презирал землю,
потому что у него не было сил завидовать ей. Светлые тени зрелости
расцветали в углублениях ее тела, - а на его жалких членах фиолетовыми
пятнами выступали сгустки его обнищалой крови. Его голова подмигивала на
темном фоне, мучительно поглощенная самонаблюдением; на лице выражались
глубокомыслие, тщеславие и стыд. Ее голова окунулась в небесную синеву, и
сверкала и возвещала благодать. Она сообщала свое дыхание всему, среди чего
жила, в избытке счастья обнимая весь мир. Он же должен был беречь свои силы,
он не смел любить никого.
- Это великолепная вещь, - заметила, наконец, герцогиня. - Вы никогда
не создавали ничего лучшего.
- Не правда ли? - в страхе воскликнул он. - Это шедевр!
- Шедевр, - повторила она. - Но какое отношение это имеет ко мне?
И она повернулась к двери. Он не отставал от нее.
- Куда вы? Неужели все кончено? Ведь я не противлюсь. Вы правы, между
нами все кончено. Но...
Чем он мог удержать ее?
- Одну минуту! Идите куда хотите. Но не возвращайтесь в свое имение! Вы
еще не знаете, - голодный бунт распространился и на эту местность. Повстанцы
опустошают виноградники, слышите, почему им не ворваться и в ваши? Они убили
поблизости от вас булочника, повысившего цену на хлеб. Они запрещают убивать
скот. Чем же жить? Это анархисты... Герцогиня, останьтесь, с вами случится
несчастье.
- Со мной, - нет, - ответила она. - Моя судьба обещает мне еще многое.
Я верю ей.
- О, - с усталой насмешкой произнес он. - Верите!.. Я тоже верил.
- Нет. Вы только жаждали... Моя же жизнь - художественное произведение,
которое было закончено еще перед моим рождением: в этом моя вера. Мне надо
только воплотить его до конца. Меня не прервет никакая случайность.
- Тогда прощайте.
Она бежала обратно в свою виллу, она заперлась у себя, ломая руки.
"Теперь я свободна. Что же теперь? Теперь я могу двинуться в путь, все
дороги открыты. Но мне страшно, я сознаюсь в этом. Со мной будет то, что
было с заблудившейся нимфой. Каждое дерево будет протягивать ко мне свои
ветви. Каждый бродяга будет хватать меня в свои объятия. Мои прихоти отдадут
меня во власть всем, кто захочет меня. В какие приключения бросит меня моя
кровь!"
- Еще нет! Отдохнуть еще минуту! Я десять лет жила в безопасности. О, я
не труслива. Я иду навстречу всему. Мое одиночество никогда не станет более
глубоким... Разве есть кто-нибудь, равный мне? Если да, я хотела бы прежде
провести с ним радостный час. С Сан-Бакко! - с облегчением воскликнула она.
Она отправила ему телеграмму.
"Если она застанет его, он будет завтра ночью здесь".
Она считала часы. Она ждала его, как возлюбленного, который связал себя
с ней обещанием уже много лет тому назад. Если когда-нибудь ей понадобится
рыцарь и честный человек, - так написала она ему тогда. Он хотел тогда для
нее вторгнуться в Далмацию. Позднее он дрался из-за нее на дуэли. Каждый раз
он думал, что это момент, когда она зовет его. Нет! Момент наступил только
теперь, и она звала его, чтобы любить его!
Она забыла старика, который расстался с ней год тому назад; она видела
перед собой энтузиаста-бунтовщика, который когда-то возбуждал к восстанию
далматских пастухов. Он боролся с жандармами, сопротивляясь не на жизнь, а
на смерть. Затем он шагал по ее будуару и говорил. Слово "свобода" было из
гибкой стали. Он был строен и широкоплеч, белоснежный вихор развевался на
его голове, рыжая бородка плясала, голубые, как бирюза, глаза сверкали.
И она ждала. День прошел; она послала навстречу ему экипаж. При первом
лунном луче она вышла в сад. Ночи опять стали темными. Она без устали ходила
перед подстриженными дубами. Некоторые стены были залиты белым светом и
полны крупных бледных капель: то были розы; перед другими сторожил мрак с
распростертым покровом. На далеком небе, покрытом серебристыми, точно
жемчуг, облачками, выделялась сверкающая, легкая струя фонтана. Из больших
чаш балюстрады на террасу беззвучно изливался ручей серебряного света. Он
разливался внизу по спящим верхушкам масличных деревьев, он протекал по
лабиринту виноградника, стекал в долину и уходил вдаль. Каменные острова,
гирлянды сверкающих садов плавали в нем, и он разбивался о неподвижные стены
кипарисов.
Дорога у откоса исчезала во мраке и появлялась снова между сверкающими
стенами спящих деревенских домов. Вокруг них висела серебристо-серая
паутина. Под каждым деревом на светлом лугу лежала круглая тень, точно его
отражение. Вдруг с одной из колоколен донесся удар. Она слышала его, видела,
как раскачивался колокол - мгновение длилось бесконечно. "Второго не будет",
- обещала она себе. Но он уже раздался, а за ним последовали другие,
торопливые, жалобные, возвещавшие несчастье. В только что молчаливых домах
вспыхнули красные огни. По улице задвигались другие, большие, вспыхивающие
неровным светом. В дыме, который они распространяли, происходила какая-то
беспорядочная, наводящая страх, беготня. Слышались голоса и звон оружия.
Она ждала, неподвижно стоя у перил, опустив руки, откинув голову.
Вдали, над испуганной страной зловеще высились черные, волнующиеся массы
гор. Она надеялась, что они зашевелятся, сдвинутся с места, раздавят все -
долину, деревни, даже холм, на котором она стояла, - чтобы не случилось
ужасное, чтобы она не могла узнать о нем. Но она уже знала.
Факелы свернули на дорогу, которая вела к ней. Они исчезали среди
лиственных масс, края которых окрашивали, и все снова находили открытую
дорогу и неумолимо поднимались вверх: они, и люди, и то, что они несли.
Герцогиня ждала их. Она не шевелилась, пока носилки с его телом не очутились
перед ней. Она выслушала тихий рассказ и сделала знак: "Идите!"
Затем она в своем белом платье, которое сверкало, со своими черными
волосами, которые искрились, неторопливо опустилась возле своего мертвого
друга, прильнув грудью к его окровавленной груди. Она целовала его и
говорила с ним.
- Вот ты. Толпа задержала тебя: она ревновала тебя ко мне... Ты
доволен? Ведь ты хотел, чтобы народ привлек тебя к ответственности за то,
что не были исполнены обещания великодушных времен. Но ты, друг, исполнил
все, что обещал, никогда не сходя со своей далекой от житейской мудрости
высоты. И я тоже сделаю все, что обещала. Все меняется, но мои чувства все
те же, такие же гордые, как твои. Сначала в моих объятиях лежали грезы,
потом их сменили картины, а теперь их место займут горячие тела... знаешь
ты, все, все безразлично, что мы делаем, и что совершается с нами, - важно
только одно: души, чувствующие друг друга!
Она чувствовала его ответ. Она согревала его губы, и лунный свет,
струившийся с дома, с фонтанов и деревьев, был свидетелем самого нежного
часа ее жизни.
Она встала.
- Проспер, мы уезжаем.
Егерь не решился сказать, что внизу у дороги караулит мятеж: он знал
свою госпожу. Он сказал:
- Ваша светлость, карета сломана.
- Вели заложить коляску. Позаботься о моем чемодане.
- А господин маркиз?
- Пусть управляющий положит его в зале. Мы телеграфируем в Рим. Его
захотят взять туда, пусть берут.
Проспер поклонился и ушел; она с изумлением смотрела ему вслед. Он
немного дрожал после такой ночи, этот старый слуга, который с самой глубины
ее юности и до сих пор всегда ходил по ее пятам, молча, незамечаемый ею - и,
быть может, не чужой?
- Он стар, и... - сказала она Сан-Бакко, - ты тоже стар: я забыла это.
Не достигла ли я сама незаметно сорока лет? Но я чувствую в себе силу ста
человек!
Она вошла в дом и оделась. Слуги поехали вперед. Она одна медленно
вернулась к мертвому. Он лежал в лунном свете, совсем застывший. Лунный свет
разливался голубыми кругами по гравию, он струился с крыши, капал с ваз и
чашечек цветов, разглаживал бедра полубогов в изгородях. Он окружал ореолом
голову мертвеца.
Она разжала руки, отвернулась, медленно, шаг за шагом, подошла к
балюстраде и стала спускаться вниз по лестнице, ступенька за ступенькой. Ее
плечи и голову окутывало серебро, - и юная, с душой, открытой всем далям,
спускалась она в залитые лунным светом кусты, точно в ладью, уносившую ее к
неведомым берегам.
Генрих Манн
Трилогия "Богини,
или
Три романа герцогини Асси"
Книга 3
Венера
---------------------------------------------------------------------
Книга: Генрих Манн. "Диана. Минерва. Венера". Романы
Перевод с немецкого А.С.Полоцкой
Издательство ТОО "Интерконспект", СПб., 1994
OCR & SpellCheck: Zmiy (zmiy@inbox.ru), 5 апреля 2002 года
---------------------------------------------------------------------
Любовь... и только любовь! Вот основная идея трилогии знаменитого
немецкого романиста. Блистательные, колоритные исторические сцены конца
19-го века, тайные дворцовые интриги - и на фоне этого разворачивается
полная любви и приключений жизнь главной героини романов герцогини Виоланты
Асси.
I
Рассветало. Она открыла глаза. Поезд мчался сквозь туман, болота
остались позади. Вдали исчезали смутные очертания Мантуи, угловатые и
темные. Кругом расстилалась плоская, темная равнина. Маленькие, слабые
верхушки деревьев неясно вырисовывались на желтоватом облачном небе. Из
борозд вспаханной земли выглядывали люди, сгорбленные и неторопливые,
казавшиеся крошечными среди огромной равнины.
Она опустила окно, полная нетерпения.
- Неужели никогда не будет остановки? Я хочу выйти. Ах, эта земля!
Она чувствовала нежность к каждому клеверному полю. Перед ярко-зеленой
после дождя лощинкой паслись косматый ослик и жалкая кляча. Она уже
чувствовала свои руки вокруг шеи животных. Под ногами она уже ощущала мягкую
глину, уже исчезала мысленно в серой дали, вся уже принадлежала земле и ее
будням, суровым; темным, ничего не знающим о праздниках человеческого
искусства, о фонтанах, статуях и мраморных порталах.
Несколько часов спустя она, улыбаясь над своей мимолетной грезой,
смотрела на чарующие поля Тосканы. У ног ее, среди тополей и ив, извивался
Арно. Вдоль длинной дороги лежали города, светлые, выхоленные, окруженные
виноградниками, кусты которых вились вокруг маленьких вилообразных подпорок.
До нее доносилось, играя, мягкое, свежее, дуновение ветерка. Небо синело,
ласковое и глубокое, и она думала:
"Почему я не иду по той правильной аллее на мягких склонах, к
прелестной усадьбе. Ее осеняет группа кипарисов и пиний; она
четырехугольная, и в середине ее возвышается плоская, широкая башня. Как
счастлива была бы я на ее террасе, над этой гармоничной страною, под чистым
золотом ее солнечных закатов".
После полудня падавшую от туч тень прорезало Тразименское озеро со
своими черными, призрачными островами, с розовыми замками на них. Высокими
волнами вздымался лес Умбрии, окружая древние руины и венчая последние холмы
в голубой сказочной дали. В самом центре, на отвесной черной скале,
погребенной под вьющимися растениями, возвышался город с зубцами и башнями,
желтыми, как охра. Почти лишенные окон, они, казалось, глядели внутрь себя,
на свои грезы. Эти грезы были полны тяжелого, страстного стремления вверх, к
небу, но они не могли вырваться из темницы, неумолимо державшей их на этой
земле.
Но вот скрылись и холмы и лес; земля стала голой и торжественной. Из
разорванных туч вырывались, точно блеск мечей, лучи солнца. Ветер приносил с
собой эхо старых битв. На несколько коротких часов герцогиня перенеслась
туда, где грезила и охотилась десять лет тому назад. Она видела себя на
лошади впереди всадников в красных фраках; они мчались по выгоревшей траве
между могилами у края поля, сквозь разрушенные арки акведука. Волы с
изогнутыми рогами, развалившись у дороги, пережевывали жвачку. У откосов
глодали редкую траву козы. Стада овец белыми и черными пятнами исчезали в
складках холмов, под плоской скалой с циклопическими стенами и причудливыми
церквами. Плющ расщепливал стены башен... Она посмотрела на небо, которое
вечер окрашивал точно кровью героев. За горизонтом одиноко вырос купол,
мрачно и тяжело поднимавшийся над равниной: то был Рим.
Она переночевала и поехала дальше. Однажды в полдень, когда поезд
остановился, удушливый ветер заставил ее вздохнуть. Он точно поцеловал ее в
глаза; она должна была закрыть их. Он словно устлал землю пышными коврами и
приглашал ее ступить на них. Она вышла и поехала в маленьком скрипучем
экипаже по пням и камням, под плодовыми деревьями, сквозь стада коз и группы
больших индейских петухов. Высокие, загорелые, спокойные женщины в зеленых
юбках и красных корсажах, покачиваясь, благородной поступью проходили по
дороге, неся на покрытых плотными белыми покрывалами головах медные сосуды.
Вокруг широких верхушек деревьев вился виноград. Она была опьянена, сама не
зная чем. Она слышала, как бродят соки в растениях, животных, людях. Она
видела, как пенится вокруг нее, точно вино, жизнь.
Экипаж задребезжал по камням города. Он остановился у харчевни, в
глубине какого-то двора, полного хлама и смеющегося народа. Здесь были
светлые, в голубых полосах стены, просторные комнаты и гулкие каменные
плиты. Она спросила, где она. "В Капуе".
Проспер, камеристка и повар прибыли вслед за ней и завладели кухней. В
городе не было мяса; но ей подали рыбу, вареную и в масле, жареные артишоки
и свежий хлеб, яичный грог, большие фиги, лопающиеся и тающие на языке и uve
Zibelle, первый виноград.
Затем ее потянуло на улицы, длинные, радостно оживленные. По ним мчался
светлый поток радости, разливавшийся за пределы их, по стране. В ветхих
притворах важных и пустых церквей ждала насытившихся солнцем тихая тень. На
плоских крышах вился виноград. В обнесенных решетками садах, полных высоких
кустов камелий, ходили медно-красные петухи. Черноволосые отроки, смуглые и
бледные, с большими, обведенными кругами, глазами, лежали на порогах
странных порталов. Перед ними кричала белая мостовая, за ними, во мраке
домов, поблескивали красные котлы.
Потом она стояла у моста над рекой и смотрела, как бессильно, точно два
человека, терялись по ту сторону мостовые быки перед ужасным морем голубого
неба и могучими волнами зеленой земли. Весь этот океан врывался между ними,
переносился через мост и достигал до ее груди. Она шаталась под напором
любви, веявшей из эфира и полей, любви без меры и предела, жгучей,
разрушающей и созидающей любви.
Рано утром она проснулась с ощущением счастья. Яркие цветы на белых
занавесках ее кровати кивали ей во сне; теперь они один за другим уплывали в
красную пыль утра, застилавшую окно. Внизу с легким топотом, глухо
позвякивая бубенчиками, проходили козы. Напротив, в мастерской, раздавался
стук молота и пение; золотистый ветерок, проносившийся мимо, разгонял звуки.
Она оставила здесь своих людей, и одна поехала дальше. Кучер щелкал
кнутом, лошадь бежала рысью. На груди у нее был колокольчик, за ушами ветки,
а на загривке серебряная рука с растопыренными пальцами.
В плодовых садах с навесами из пиний блестела роса. Над дорогой еще
висела золотая дымка; она поднялась, и дорогу залил ослепительный свет. Они
мчались по пастбищам и полям. Высоко на верхушках ильм колыхался
светло-зеленый виноград. В полях теснились деревушки, темные, окруженные со
всех сторон шумящими колосьями. А вдали, в дымке горизонта, поднимался
голубой, призрачный конус с длинным белым изогнутым хвостом из дыма.
В полуденную жару она поднялась наверх, в старую Казерту. Между
виноградом растопыривали свои ветви вишневые деревья и несли свою тяжесть
орешники. Пшеница и горчица росли рядом на одном и том же поле. У края его
серебрились масличные деревья. Бледные и грациозные, поднимались они вверх
по горе. Слой земли становился более тощим, и из-под него пробивались наружу
камни. Подле засеянного горчицей, сверкающего зеленью поля лежало другое,
вспаханное, ожидающее маиса, мягкое и черное, точно кусок бархата рядом с
влажным изумрудом. С торопливым топотом спускалось стадо овец. Длинные
шелковые руна колыхались на спинах и бились об ноги. Маленькая девочка несла
прут, точно скипетр. Она прошмыгнула мимо, ступая выглядывавшими из-под
длинного платья босыми ногами по пыли, поднимаемой стадом. Потом местность
стала совершенно дикой и пустынной. В расселинах скал росли только фиговые
деревья.
Она вышла из экипажа и пошла дальше пешком. Ее взору открылась земля во
всем своем безудержном изобилии. Брызги ее соков доносились до нее.
"Там был апельсиновый сад, перед которым сидела девочка с мягким
профилем и длинными ресницами, вся позлащенная блеском плодов. У матери под
пышными волосами был внимательный взгляд животного, на лице ее не было
улыбки. Перед пронизанной зеленым светом аллеей платанов стоял розовый дом.
Я видела оттуда море; между Везувием и Сант-Эльмо мне явились прихотливые
очертания Капри... Я находилась на дороге в Аверсу, веселый, пестро
разукрашенный город, по мостовой которого со скрипом катятся тележки богатых
крестьян, а в украшенных флагами кабачках звенят их талеры... Но имя этого
города означает бой, и основали его мои предки.
Мои предки! Они пришли из Нормандии, с туманного моря, жадные к солнцу.
Их желания были бесчисленны, как мои. Они стремились, как я, ко всему, что
греет, что мягко на ощупь и приятно на вкус, что нежит, манит, доставляет
блаженство. И чтобы всем обладать, они топтали и убивали все, смеясь, из
одной только любви. Как должны были блестеть их глаза! У них, конечно, были
красные щеки, длинные белокурые волосы и широкие плечи. Я думаю, что они
были совершенно цельными и очень умными людьми. Они нарушали все договоры,
доверяли только своим, выпрашивали княжества в качестве утренних подарков,
мешали собирать жатву и торжествовали над умирающими от голода городами. Их
голоса звучали так ужасно, что перед каждым из них обращалось в бегство
целое войско.
Как они презирали их, этих прекрасных, мягких рабов, которых покорили!
Только одного врага они уважали, потому что он противостоял им: то была
скала Монте-Казино. Внизу они свирепствовали и любили; наверху, в каменной
пустыне, раздавались литании. Наверху задумчивые монахи нагибались над
древними пергаментами, точно разыскивали на песке последние следы шагов
загадочной чужеземки. А внизу сверкали взоры варваров. Они чувствовали себя
скованными этим молчанием; от бессилия и неудовлетворенного желания им было
жутко. Они не могли больше переносить этого, они шли во власянице на тихую
вершину, которой не могли достичь в латах. Один остался наверху и принял
пострижение. Я понимаю его!
Он отказался от всего, потому что и все не могло насытить его. В
сладчайшей фиге, таявшей на его языке, скрывалась, сладость, которую он мог
только предчувствовать, и за вкус которой отдал бы жизнь. Бархатистые глаза
девушек в апельсиновых рощах раздражали его; они были плодами, более зрелыми
и более золотистыми, чем те, которые росли вокруг, и он отчаивался сорвать
их, - хотя они уже таяли у него на губах. У воздуха были руки и груди, он
был сладострастен, как женщина. Рыцарь был полон желания насытить его и
исчезнуть в нем. И каждое утро он в бессилии смотрел, как тот отдавался
всем..."
Она повернулась к равнине спиной и углубилась в горы. Они были голые,
темные, ущелья беспорядочно прорезывали их, образуя обломки, похожие на
разрушенные города. Вдруг она в самом деле очутилась перед уцелевшим
городом; из источенной стены выбивались алоэ и выползали ящерицы. Крыши,
серые и неровные, горели на солнце; над ними возвышалась круглая, толстая
башня. Она была изъедена червями и обросла зеленым мохом. Полуразрушенная
мостовая образовала впадины, полные холодного запаха гнили; она проходила
между черными арками ворот, покрывала кривые грязные площади и доходила до
низких порталов церквей. Внутри, на пустых кафельных полах, дробились
цветные отражения. У стены, на растрескавшихся подоконниках, притаились
безобразные чудовища, вцепившиеся в изможденных грешников.
Она повернула обратно; темноту погреба сменил белый свет солнца. Она
поднялась направо по холму, поросшему увядшей травой. Внизу открылся город,
наполовину засыпанный мелкими камнями, его узкие дворы, засаженные фиговыми
деревьями и обнесенные косыми стенами. "Чудовища с церковных окон, -
подумала она, - перепрыгнули через них; они утащили оттуда последних людей".
За ней группа развалин образовала полукруг; она медленно вошла в него,
ища тени. Внутри перед растрескавшимися мраморными окнами, висели гардины из
плюща. С сетеобразных стен по покатому лугу скатывались мелкие обломки. Она
вытянулась на плоском камне, который жег ее. Посреди котловины ветвился
уродливый виноградный куст. Она лежала на краю и, когда полузакрывала глаза,
ей казалось, что он висит среди горящего голубого неба. Белый камень,
блестящий плющ и голубой огонь: она растворялась в них. В ее жилах кипела
жгучая радость; ее охватило томление... Издали, из города призраков, донесся
рев. Ах! Это чудовища! Они свирепствуют в городе. Заколебался заржавевший
колокол. Нет, это только одуряющее молчание полудня. Это только звук флейты
Пана.
- Пан!
Она звала его; ее волосы растрепались на затылке, она распростерла руки
на пылающей скале. Там, у той линии, возвышается его алтарь; над ним висит
флейта... Тише, это его шаги... Она тихонько подняла ресницы: перед ней,
перекинув ногу через стену, стоял он сам, косматый, широкогрудый и
загорелый, в штанах из козьих шкур, с пробивающейся бородкой и круглыми
глазами, пылающими, мрачными и неподвижными. Он крался к ней, вытянув
голову. Ее взор под длинными ресницами ждал его. Он хищно и робко нагнулся
над ней; от него пахло скотом и богами. Она медленно соединила руки над
шкурой на его спине.
Что-то засмеялось в забытой каменной котловине, колебавшейся вместе с
ней и с ним в горящей синеве. Она встрепенулась. Наверху, упираясь передними
ногами о край стены, возвышался огромный козел, длинношерстый, худой и
похотливый.
Он был козий пастух. Одинокий и неподвижный стоял он среди папоротника
и мяты в ущелье, на сухих склонах которого паслись его животные.
- Что ты, собственно, делаешь? Ты всегда стоишь так, скрестив руки?
- Только днем, когда нет тени.
- А когда приходит тень?
- Тогда я делаю вот это.
У его ног лежали только что вылепленные глиняные предметы.
- Покажи мне, как ты это делаешь?
Он сел, поджал под себя ноги и начал лепить, серьезно, равномерно
покачивая головой. Он делал пузатые амфоры и называл их "коровами"; о
стройных узких вазах он говорил:
- Это красивые девушки.
Он сделал кувшин, выпуклость которого представляла собой человеческую
голову с невыразительным, глуповатым профилем. Она заглядывала ему через
плечо, следя за тем, как вырастают под его пальцами создания - в
таинственный полдень, точно из лона самой природы. Это был Пан. Он искал в
глине существ, следы которых потерял две тысячи лет тому назад, и он
извлекал из нее сказочных птиц - одних с зазубренными перьями, с узкими,
свирепыми головами и большими когтями, других с лошадиными гривами и третьих
с мордами морских львов. Показывались также, немного неясно, люди с,
козлиными лицами.
Вечером он погнал стадо домой. Козы размахивали полным выменем. Козлы
клали им на спину стянутые ремнями жилисты
...Закладка в соц.сетях
