Жанр: Электронное издание
Gellis01
...конечно,
побаивалась немного, что Роджер узнает о ее проделке, но больше всего ее
огорчала собственная жалость. Элизабет
выглядела дурно; ее бледность придала коже зеленоватый оттенок, глаза
провалились, а под ними - черные круги. Большую
часть дня Элизабет сидела, устремив взгляд в пустоту. И не вмешайся Херефорд со
своими письмами, его мать уже была
близка к тому, чтобы пытаться утешить девочку. Она твердила себе, что Элизабет
недостойна ее сына, но, оставаясь
женщиной благочестивой и доброй, все больше склонялась к мысли, что такое
отношение к Элизабет диктует ей ревность.
Для Элизабет просьба Роджера обратиться к отцу в качестве его посредника была
теперь очень некстати. В другое время
она охотно бы взялась за это поручение, видя в нем признание своей полезности и
будучи уверенной, что она в состоянии его
выполнить. Но сейчас, когда самое плохое миновало, она пребывала в недвижном
состоянии исцеления, затягивания
душевных ран. Его просьба вновь бросала ее в бездну отчаяния, где не было веры в
себя. Она чувствовала, что с отцом ей не
справиться, что он будет задавать ей вопросы, на которые без подсказки Роджера
самостоятельно ей не ответить. Иметь дело
с Честером непросто, и кто это знал лучше его дочери! Поэтому, сделай она
неверный шаг, или случись у него самого что не
так, он запросто может отвернуться от Херефорда. Элизабет знала также, что из
одного упрямства и назло кому угодно он
может действовать себе же во вред, и боялась в своем нынешнем состоянии сделать
и сказать такое, что толкнет его на
пагубный для себя и для мужа путь.
Перед тем как улечься в постель, Элизабет машинально расплетала косы,
задумчиво уставившись в зеркало перед собой.
Вглядевшись в свое отражение, она уронила голову на руки и зарыдала. Если с
этими провалившимися глазами и печально
опущенными губами она явится перед отцом, он сразу решит, разуверяй его или не
разуверяй, что Херефорд с ней
обращается жестоко, и она одним своим внешним видом опять нанесет удар по
замыслам мужа. Она не может ехать в Честер,
не может! А кроме того, и не хочет. Может быть, Роджер вернется... Даже если ему
не захочется видеть ее. Может статься,
что он будет продолжать думать о чудовищности ее проступка, а она, уехав, не
сможет еще раз сказать, как раскаивается, не
сможет, надо это добавить, разжечь у него страсть. Она перечитала последние
строки его письма, где он холодно просил не
беспокоиться о нем, и, чувствуя себя несчастной, забралась в постель. Как ей
теперь не хватало его тепла, его ласки, которую
она так часто отвергала! Элизабет еще не осознавала, но уже началось ее душевное
воскрешение: теперь она нуждалась в
Роджере, чтобы он ее утешил, она больше не носилась со своим горем, как наседка
с яйцом. Его ласка больше не будет
утяжелять ее вины. Чувство этой вины ее никогда не покинет, этот шрам на совести
Элизабет будет носить до гробовой доски
и со временем начнет ценить его как драгоценность, когда, годы спустя, поймет,
что это горе превратило ее в настоящую
женщину.
Следующий ужасный день начался смертью еще двоих раненых и вылился в
настоящий кошмар с прибытием второго
курьера от Херефорда. Леди Херефорд читала послание сына, не веря собственным
глазам. Никогда еще Роджер не писал ей
таким стилем. Он был вне себя. Эта ведьма его просто околдовала. Но, взглянув на
невестку, тоже читавшую письмо от
Роджера, она увидела, что Элизабет позеленела еще больше. Действовали на Роджера
колдовские чары или не действовали,
но письмо жене было явно не любовным.
- Мадам, я должна покинуть Херефордский замок, - с трудом выговорила
Элизабет.
Значит, Роджер все-таки выгоняет ее из замка! Вместо радости сердце леди
Херефорд упало. Ну зачем она написала
Роджеру тогда и выдала признание Элизабет!
- Не надо, Элизабет, этого делать. Роджер сейчас сердит, но это не будет
длиться вечность. Если ты уедешь, тебе все
равно придется вернуться, потому что своим следующим письмом он сам попросит об
этом. Посмотри, - она протянула
Элизабет свое письмо, - он и на меня ужасно разгневался.
Сначала Элизабет хотела отказаться от предложения, хорошо зная, что, если бы
Роджер захотел познакомить их с тем, о
чем он сообщал каждой из них, то написал бы общее письмо, сэкономив пергамент и
силы. Но колебалась она недолго; ее
тронуло выражение женской солидарности леди Херефорд, что было еще одним
признаком исправления ее настроения, ну и,
конечно, было любопытно. Когда она брала письмо леди Херефорд и протягивала ей
свое, в ее глазах мелькнула искорка
смеха - первая с того злосчастного дня принятия решения отправиться в Колби.
"Если бы нас видел сейчас Роджер, его бы
хватил удар", - подумала она.
- Элизабет, тут Роджер ничего не говорит, чтобы ты уезжала! Он сердит, это
так, и ты не должна выводить его из себя
самовольными действиями, даже если тебя и обидели его слова... И должна сказать,
что тебе не на что обижаться. На твоем
месте, говорю это дружески, я бы сейчас без его указания никуда не уезжала. Сама
знаешь, что получается, когда поступаешь
ему назло. - Леди Херефорд не могла удержаться, чтобы не сказать это, и Элизабет
потупилась, но преднамеренное
напоминание ее греха против ожидания не причинило ей большой боли. - Если ты
решила уезжать лишь потому, что он
просит тебя быть доброй снохой, можешь не беспокоиться. Мне это вовсе не нужно,
а ему больше ничего говорить не стану,
раз он не желает слушать моих советов.
Это было очень мило с ее стороны, и Элизабет сама поделилась с ней некоторыми
обстоятельствами.
- Я еду по его распоряжению. Об этом он просил меня во вчерашнем письме. Мне
надо отправиться в Честер. Вернусь,
как только смогу.
Элизабет по-прежнему не хотелось уезжать, она все еще сомневалась, сумеет ли
уломать отца, но теперь она решила
попытаться. На ее решение повлиял жесткий выговор от Херефорда, вызвавший в ней
легкое раздражение, на которое, ей
казалось, она была уже не способна. Еще более важным оказалось краткое и
решительное заявление Роджера в письме
матери, что жена ему нужна и без нее он не может. Здесь Элизабет невольно
улыбнулась: эти слова предназначались не ей.
Ах, как бы она могла подколоть его за позу мужа-деспота, который и не
подозревает, что две женщины, даже не любя друг
друга, могут объединиться против мужчины, намеренного их вышколить!
Необычайно холодный и дождливый март сменился теплым и солнечным апрелем. На
мирных полях честерских угодий
появилась нежная зелень молодых всходов. Дымка такой же нежной зелени окутывала
ветви дуба, бука, лиственниц и осин,
обещая щедрую тень и летнее великолепие. По пути к родному дому на сердце
Элизабет стало удивительно легко, и она стала
мурлыкать какую-то песенку, где говорилось о приходе весны. В самой глубине души
оставалось что-то отчаянно черное, что
могло всплыть наружу, оглушить и сломить ее, но это было очень далеко. А впереди
ее ожидало немало приятного и
радостного, хотя встреча с отцом поначалу была какой угодно, но только не
радостной, потому что битье, о котором
Элизабет все время говорила, она получила от Честера. О ее прегрешении он узнал
от Линкольна, который с большим
удовольствием поиздевался над своим сводным братом за негодное воспитание
дочери. Вдвойне разъяренный ее поступком и
срамом, который этот поступок на него навлек, он встретил Элизабет оплеухой,
уложившей ее на землю. Она поднялась, и он
с воплями набросился на нее снова. Честер решил, что она приехала к нему просить
защиты от гнева мужа. Загораживаясь от
его ударов, она сначала пыталась ему что-то объяснять, но Честер был невменяем,
продолжал ее колотить и проклинать. Она
была уже вся в синяках и сама разозлилась не на шутку. То, что ее не понимают и
даже не хотят выслушать, привело
Элизабет в ярость и полностью освободило от депрессии. В конце концов она
применила свой старый способ защиты: сама
обложила его крепкими солдатскими выражениями и схватилась за свой маленький
кинжал. Честер знал на опыте, что этот
кинжальчик может больно ранить, и отступил. Отец и дочь стояли друг против друга
пунцовые от бешенства и тяжело
дышали.
- Вон отсюда, - крикнул Честер, - вон! Чтобы ноги здесь твоей не было!
Херефорд тебя убьет и правильно сделает.
Иди прячься в другом месте!
Внезапно его гнев сменился выражением глубокого уныния.
- Элизабет, почему?! Как ты могла! Зачем?
- Не буду тебе отвечать, хоть убей меня на месте! Можешь обо мне не
беспокоиться. Я уйду. Дай мне горы золота, я не
пробуду здесь и часа дольше, чем мне надо. "Прячься!" Я лучше тебя защищусь и от
Херефорда, и от кого хочешь. Я скорее
сдохну, чем попрошу твоей помощи! - Она перевела дух и сказала спокойнее: - Я
приехала по поручению мужа и только
ради него одного имею с тобой дело.
- Да что он, с ума сошел, доверять тебе после этого! Не может быть! Он еще в
своем уме.
Элизабет сразу пришло на ум решение ее задачи, и гнев ее мгновенно утих. В
своем падении она растоптала гордость, и
это оказалось на руку! Иначе она не смогла бы заставить себя произнести слова,
которые приготовилась сказать:
- У него не было другого выхода. Он не мог послать гонца мимо Шрюсбери. Он и
мне, дуре проклятой, не мог многое
доверить, поэтому он ничего не передает, кроме просьбы собрать вассалов, набрать
наемников и быть готовым на вторую
неделю мая.
В довершение она показала ему первое письмо Херефорда, и Честер, поверив ее
объяснению, больше ничего не
спрашивал. После этого препятствия все было уже легко. Честер охотно согласился
сделать, что его просили, таким образом
Элизабет удалось то, в чем надежды на успех, казалось, не было. Их шумная ссора
других последствий не имела. Элизабет
несколько недель провела с отцом, восстановила за это время с ним мир и увидела,
как начало собираться войско. Она была
счастлива. Лишь одно темное облако омрачало светлый горизонт: от Роджера снова
не было никаких вестей. Страхам она не
поддавалась и, пока могла, радовалась весне и своему успеху.
На истерзанном войной юге, по которому ехал Роджер Херефорд, весна являла
совсем другое лицо. Поля оставались
невозделанными, часто попадалась выжженная стерня - след прошлогодних набегов;
немногие уцелевшие на этих землях
крестьяне прятались по оврагам или, обессилев от голода, с протянутой рукой
просили милостыню. Херефорд бросал им
медные монеты или приказывал оставить мешок с зерном, но чаще просто не обращал
на них внимания: картина бедствия
была всеобщей, и чувства притуплялись, а кроме того, его одолевали свои заботы.
Солсбери и Джон Фитц Джильберт
справились со своей задачей и приступили к новой; они с Вальтером взяли Бамптон,
а замок Харвелл сдался им без
сопротивления. Сейчас Вальтер занялся осадой Шривенхема. Если он возьмет его,
Фарингдон будет фактически окружен.
При воспоминании о Фа-рингдоне у него под ложечкой шевельнулся червячок: под
Фарингдоном он едва не потерял все -
речь шла не о жизни, а о его чести и власти. Он отогнал неприятные мысли:
очередь Фарингдона не пришла. Может быть,
когда они с Генрихом вернутся из Шотландии, но не сейчас.
Генриха он ждал с нетерпением. Во-первых, с приездом герцога Анжуйского сразу
облегчается его бремя
ответственности; во-вторых, вступают в действие огромное влияние молодого
политика и его неукротимый, если выражаться
осторожно, оптимизм. С прибытием юного претендента на трон шаткие союзники
Херефорда обретут стойкость, к ним
присоединятся многие другие, кто ранее не верил, что Генрих сдержит свое
обещание и приедет. Независимые дворяне
скорее будут сдавать свои замки, потому что Генрих может надежно подтвердить их
права на землевладения, тогда как
Херефорд мог только обещать это.
Лишь два момента омрачали Херефорду приятное ожидание. Один - это глубоко
спрятанное, но стойкое чувство
тщетности, с которым он все время безуспешно боролся и которое периодически
накатывало на него, главным образом по
ночам или в пору вынужденного безделья. Второй - глубочайшее отвращение к торгу
с Генрихом, который ему предстоит
провести. Это он намеревался совершить прежде всего, даже не приступая к
рассказу о том, что сделано и что еще предстоит.
Херефорд считал свои требования вполне разумными, поскольку речь шла в основном
о подтверждении того, что ему уже
принадлежало по праву наследования или было завоевано личной доблестью. Он также
хотел просить титул для Вальтера,
дельце тоже простое, потому что дающие основание для титула земли тот уже
приобрел, хотя способ их приобретения может
оказаться Генриху и не по вкусу. Все дело было в том, что даже на самые
обоснованные просьбы Генрих соглашался без
большой охоты. С землями и титулами он был особенно прижимист, понимая, и вполне
резонно, что чем меньше он раздаст
сейчас, тем больше этих подарков сможет сделать потом. Все свои просьбы Херефорд
преподнесет в готовом для подписания
виде и не сомневался, что Генрих в конце концов прошение подпишет, но
предстоящие уговоры и упрашивания наводили на
него тоску.
- Вильям! - позвал он Боучемпа. - Пошли гонца к Арунделу... Нет, лучше
поезжай сам. Скажи все, что полагается.
Думаю, лорд Сторм... я говорю о герцоге Гонте, никак не привыкну его так
величать... уже отписал Арунделу, но если не
писал, объясни, почему вместо него еду я.
- Слушаюсь, милорд.
- Вильям...
- Да?
- Объясни тактично. Не заставь Арундела ершиться.
- Вы хотите, чтобы я не повторял, что вы ему не доверяете и что, по вашему
мнению, жена у него - смазливая дура?
Нет, милорд, от этого я воздержусь. Мне вернуться назад?
- Если только он нас не примет.
Арундел их, конечно, принял, но радости по этому поводу у него не было. Он
никогда не соглашался с выдвижением в
лидеры Херефорда, считая себя более подходящим для этого. В известном смысле
здесь резон был: он уже человек зрелый и
давно стоял на стороне Генриха, но Гонт главную надежду возлагал не на него, а
на Херефорда, и, что было еще
существеннее, против него решительно возражал Глостер, по мнению которого,
Арундел и без того был слишком
влиятельным. А кроме того, замки Арундела, откуда можно было нападать,
находились значительно ближе к владениям
Глостера, чем замки Херефорда. Вильям Глостер не был любителем воевать и, чтобы
уберечь себя от этого, в отношениях со
своими соседями проявлял осторожность.
К счастью, Херефорду и Арунделу не пришлось долго терпеть друг друга. Погода
стояла хорошая, из Франции дул
попутный ветер, несший аромат весны и соленые брызги, так что Генрих появился
точно, как обещал.
Первое мая, приход весны. На мирной земле шумел народный праздник. Дамы и
господа в своих лучших нарядах шли на
мессу, затем выезжали на природу - не охотиться, а просто погулять; они срывали
цветы, завтракали на траве и танцевали.
Был выходной даже для крепостных, господа щедро оделяли их выпивкой и закуской;
устанавливали "майское дерево" и
вокруг него водили хороводы, на что одни священники смотрели милостиво, другие с
осуждением отворачивались, а третьи в
своих проповедях клеймили их как проявление язычества. Но Первомай оставался
Первомаем, и все простые люди
радовались приходу весны. Лорды милостиво улыбались, крепостные шли в лес, куда
им в другое время разрешалось входить
только за особую плату, и тащили оттуда охапками хворост и дрова для больших
праздничных костров, которые будут гореть
всю ночь. В их красном свете, отбросив всякое приличие, веселились подвыпившие и
разошедшиеся господа, вместе со
своими женами соизволившие досмотреть на древние крестьянские обычаи.
У Херефорда не было возможности веселиться на Первомае, но атмосфера
праздника захватила его, поэтому, взбегая по
трапу на корабль, чтобы приветствовать своего повелителя, он лучился радостью.
Благодаря большей подвижности и
меньшему чувству достоинства он несколько опередил Арундела, и когда помпезный
джентльмен появился, Херефорд был
уже поднят с колен и заключен в дружеские объятия.
- Милорд Арундел! - приветствовал его Генрих, протягивая руку для поцелуя.
Пожилому джентльмену было неловко преклонять колени, когда Херефорд стоял,
дружески обнятый за плечи, и Генрих
это заметил. Он жестом освободил Арундела от коленопреклонения: в королевских
почестях он не нуждался, ему нужна была
королевская власть.
- Для этого у нас будет время, Арундел, когда я получу корону. Ты хорошо
выглядишь. Как твоя милая жена?
- В отличном здравии и наилучшем виде, сир, не дождется, чтобы приветствовать
вас в нашем доме.
- А твоя, Роджер?
- Ха-ха, свою Элизабет я посадил под арест, милорд! Она слишком хороша, чтобы
при вас оставлять ее без присмотра, и
слишком хорошо разбирается в людях, чтобы устоять против вас. А вообще-то
говоря, давно ее сам не видел. Был слегка
занят вашими делами.
- Ну и репутацию ты мне создаешь! Как не стыдно! Хочешь, чтобы мои вассалы
разбежались, боясь, что я стану
соблазнять их жен? Уж не твою, Роджер, это точно. Рядом с твоей физиономией все
остальные мужчины выглядят, как
кроты.
- Если хоть раз увижу рыжего крота с веснушками, постригусь в монахи... или
брошу пить вино.
Генрих шутливо стукнул Херефорда, отчего тот пошатнулся. Гость был ростом
меньше своих приближенных, чуть ниже
среднего, но шире в плечах. В восемнадцать лет его плотное квадратное тело с
короткой, как у быка, шеей обрело полную
мощь. Волосы имели рыжеватый оттенок, а лицо щедро усыпано веснушками. Подвижный
рот, в улыбке открывающий
крепкие зубы, несколько смягчал квадратный волевой подбородок, который выдавал
жесткий характер. Но самыми
заметными были глаза поверх ничем не примечательного носа. Небольшие, с
короткими светлыми ресницами, они были
такого яркого серого цвета, а взгляд их был столь пронзительным, что лишь самый
тупой мог обмануться мягким и
добродушным выражением лица. Конечно, совсем в добродушии Генриху отказать было
нельзя, но в целом его характер был
жесток. Увидев, что Херефорд охнул и побледнел от удара, он испугался:
- Боже мой, Роджер! Сделал тебе больно?
- Вы же сильны, как буйвол. А я ключицу сломал пару недель назад, она еще не
совсем срослась. Ничего, не обращайте
внимания.
- Сломал ключицу? Что за мальчишество! Небось лазал по деревьям или пьяный
свалился с лошади?
- Милорд, - вмешался Арундел, шокированный и смущенный этим легким
подтруниванием между королем и его
вассалом, - нам следует сойти на берег.
Арунделу не нравилось и скромное одеяние Генриха, при том, что он сам и
Херефорд были одеты значительно
торжественнее. На королевиче были великолепные доспехи, но панталоны, верхнее
платье и плащ - из грубой шерстяной
ткани. Башмаки и пояс из отличной мягкой кожи не имели ни позолоты, ни украшений
из камней и были изрядно поношены.
Генрих сбежал на берег, рассмеялся, угодив в воду, сам выбрался, отказавшись от
протянутых рук, и проворно вскочил на
коня, также не обратив внимания на услужливо предложенную помощь взобраться в
седло. Дорогой он беспрестанно смеялся
и разговаривал с вельможами и сопровождающими военными, останавливался
поговорить с празднующими крестьянами,
объясняясь с ними при помощи жестов и через переводчика. "За два года ничуть не
изменился, но что простительно
мальчику в шестнадцать лет, негоже для мужчины, собравшегося на войну за
престол", - хмурился Арундел.
Совсем другого Генриха увидел бы Арундел через несколько часов, если бы
наблюдал его, когда Херефорд выставил ему
свой счет: Генрих, когда требовалось, держался с большим достоинством. Он мог
обаять и умел побеждать в спорах, так что
Херефорду пришлось употребить всю свою настойчивость.
Херефорд и Генрих засиделись за бумагами до поздней ночи, когда погасли даже
праздничные костры. Арундел, сидя в
кресле, клевал носом и называл их сумасшедшими, а они, склонив светлые головы
над столом, совершенно зарылись в карты
и пергаменты с планами операций, путями снабжения и отхода, количеством живой
силы и оружия, детальными сведениями
о местности. Ни с чем подобным Арундел за долгие годы, проведенные в войнах, не
встречался и никак не мог взять эти
премудрости в толк, сколько те ему ни объясняли, говоря то хором, то каждый по
отдельности.
- Пустая трата времени, - ворчал Арундел. - Давайте нападать и захватывать
замки, где противник слабее и где нам
удобнее. Мы его опустошим, и он сдастся.
- Согласен, - резко возражал Генрих. - Но вы заодно опустошите и страну. А я
сюда пришел не развлекаться. Вопервых,
я здесь, потому что имею право стать королем, а во-вторых, в стране
должны быть власть и достаток. Какой смысл
быть королем разоренного царства? Я желаю победить, но при этом пощадить страну,
насколько это возможно, чтобы иметь
что-то, чем можно было править.
Глава тринадцатая
Из замка Арундела Генрих со своими сопровождающими и Херефорд с маленьким
отрядом направились на запад к
Солсбери. Выехав вечером, они ехали всю ночь, как только могли быстро и
бесшумно. Их было слишком мало, чтобы отбить
преднамеренное нападение, и потому они старались не привлекать к себе внимание:
в этой части страны было немало таких,
кто ревностно поддерживал Стефана, и лучший подарок для них трудно было
придумать. У Солсбери они получили
подкрепление и двинулись на север. Херефорд предпочел бы передохнуть в Солсбери
день, но Генрих, казалось, в трудах
черпал свежие силы. Этот коротышка был неутомимым и неунывающим. Но в Девайзисе
они все-таки остановились:
Херефорд настоял на том, чтобы пообедать и сменить лошадей.
- Милорд, - уговаривал патрона Херефорд, - предлагая поторопиться, я не
думал, что буду понят так буквально.
- А я и не тороплюсь особенно, Роджер, но где нечего делать, не вижу причин
мешкать.
Херефорд сокрушенно рассмеялся:
- Два месяца без вас, и я все позабыл! Милорд, вы, кажется, можете обходиться
без сна, но люди нуждаются в том,
чтобы выспаться... и я тоже. А кроме того, если мы будем так гнать, мы прискачем
в Шотландию вперед собственных
курьеров. Давайте остановимся, я вам раздобуду бабца, чтоб вам не было скучно, а
мы, слабосильные, тем временем пару
часиков соснем.
- Вам не придется спать слишком долго, если на отдых отводишь то время, что я
буду возиться с твоим бабцом. Кстати,
Роджер, кажется, я не писал тебе, что у меня родился сын, Жеффри, славный
мальчуган, хотя долго побыть с ним мне не
пришлось.
- Вы назвали его в честь своего отца? - Херефорд не мог сдержать смеха. Все
это ему казалось довольно диким.
- Да, ему бы это, наверное, понравилось, но я назвал ребенка, как это принято
в нашей семье, именем для старшего сына.
Я тоже должен был быть Жеффри, но нужно было показать Англии, что по линии
матери я наследник Генриха
Благочестивого.
Херефорд спать все-таки не пошел. Он воспользовался кратким отдыхом, чтобы
продиктовать записку матери, полагая,
что Элизабет еще в Честере. Мать он просил быть готовой хорошо занять "того, кто
приедет со мной", и его сопровождение,
указав своему посыльному доставить письмо как можно скорее, для чего щедро
наделил его золотыми, чтобы тот в пути
почаще менял лошадей и не задерживался на отдых. Письмо было всего в две строки,
сухих и холодных, хотя и
неумышленно. Сердиться на мать он уже перестал и в заботах и тревогах забыл о
своем гневе. Столь же краткое послание
пошло и к Вальтеру, в котором сообщалось, что к осаде замка Херефорд не вернется
и что Вальтер должен продолжать
действовать по плану, пока не получит особого уведомления. Под конец, размышляя,
писать ли Элизабет в Честер или
самому лорду Честеру, или же сделать это позднее из Херефорда, он уснул, уронив
голову на руки.
Следующую ночь они опять скакали, но, к счастью, недолго. В Бристоле их ждал
Глостер, пожелавший лично выразить
Генриху свою поддержку. Генрих тоже не любил Вильяма Глостера из-за его
характера, который так возмущал Херефорда,
но по другой причине.
- Стоит ли, Роджер? - спросил Генрих, получив приглашение Глостера. - Готов
ринуться к черту в пасть, только бы
поговорить с его отцом... И даже с Филиппом... Но Вильям... Какая нам от него
польза? Может, это ловушка?
- Нет, он твердо стоит за нас. Никакого риска для нас тут нет. А польза от
него может быть большая, потому что пока у
меня одни его бывшие наемники. Когда мы вернемся из Шотландии, он обещал собрать
своих вассалов и выступить с нами
против Стефана. А без него, милорд, этими силами я командовать не смогу. Обидеть
Вильяма Глостера было бы очень
неразумно.
- Быть по сему. Вражды с ним я не желаю. Он все-таки мне кузен, как это ни
прискорбно. Тьфу, до чего он мне
омерзителен! И что это за мужчина, который заставляет других сражаться за себя!
А потом, я слышал он заглядывается не
только на женщин?..
Херефорд поморщился.
- Что правда, то правда, на себе испытал. Мне хотелось порой выглядеть, как
старик Гонт. Меня другое в нем сильно
беспокоит: он любит заглядывать в чужие тайны, вот что плохо.
- Да, я знаю и думаю, что этот недуг из тех, который уже не изгонишь из
больного тела. Спрашивается, не будет ли он из
любви к этому искусству также вынюхивать у меня, когда я займу место Стефана? -
Глаза Генриха жестко прищурились. -
Людям такого сорта ни в чем доверять нельзя.
Но такое мнение Генриха Анжуйского о герцоге Глостере отнюдь не помешало ему
встретиться с ним во всем блеске
своего очарования. И так Генрих в этом преуспел, что Вильям Глостер, кажется, ни
разу и не взглянул на Херефорда,
который посидел немного молчком и, извинившись, довольный вышел. Этот шарм
Генриха, так пленявший его самого, очень
насторожил Роджера, будучи обращен на лицо, кому Генрих явно не симпатизировал и
не доверял. Херефорд знал, что
Генрих обычно держит свое слово, но главным образом потому, что почти никогда
ничего не обещает. При всей своей
молодости он был непревзойденным мастером делать многозначительные намеки,
понимающе улыбаться, бросать взгляды,
красноречивее всяких слов. Твердо он пообещает на словах или своей подписью,
только когда его принудят или когда он сам
в этом заинтересован. Херефорд был вынужден признать, что если король не умеет
привлечь на свою сторону обещанием
выгод, он должен б
...Закладка в соц.сетях
