Жанр: Электронное издание
Blake6
...ма и привязала ее к перилам, а
потом отошла в противоположный угол, чтобы уравновесить платформу. Паромщик
поставил фонарь на землю, отвязал
веревку, которой паром был пришвартован, оттолкнулся от берега и вспрыгнул на
борт. Платформа несколько осела под его
весом, и вообще в этот раз паромщик показался Летти не таким худым, как раньше.
Зато борода его была все такой же густой и
неухоженной. Летти хотела было сказать, что он забыл фонарь, но потом решила,
что он, очевидно, оставил его нарочно.
Паромщик взялся за веревку и начал перебирать по ней руками, словно доставал
воду из колодца. Паром пришел в движение и
отошел от берега. Огонек фонаря уменьшился, потом превратился в одну желтую
светящуюся точку и наконец совсем исчез из
вида. Плеск речной воды о паром стал громче, волны разбегалась от парома в
разные стороны, улавливая и отражая тусклый
свет звезд, который казался серым под черным покрывалом ночной темноты. Когда
они выплыли на середину реки, у Летти
возникло чувство изолированности от всего остального мира. Как будто на какое-то
короткое время они оказались между двух
берегов абсолютно одни, и вокруг не существует ничего, кроме неспешного бега
времени и воды.
Паром остановился. Летти повернулась и удивленно посмотрела на паромщика.
Он бросил веревку, выпрямился и
направился к ней. Остановившись не далее чем в двух футах, он заговорил тем
самым хрипловатым голосом, звучание
которого Летти не могла спутать ни с каким другим. Только этот голос был
способен вызвать ту жаркую и унизительную волну
возбуждения, которая сейчас пробежала вдоль ее позвоночника.
- Удивлены?
Добродетели не положено вознаграждения, Летти знала это уже много лет. И
все же казалось несправедливым - она столько
сил потратила, чтобы избежать того, что этот человек от нее требовал, - но всетаки
со всего размаха попала в его ловушку.
- Нет, - прошептала она.
- А ведь вы мне дали слово...
- Скажите, зачем? Зачем вы все это делаете?
- Потому что я не могу иначе.
Это была правда. Он знал, что, когда вернется в хижину, ее там не будет. И
он так же точно знал, где найти ее. Заставить себя
не поехать к парому и не перехватить ее он не мог, как не мог перестать дышать.
Воспоминания о той ночи, которую они
провели вместе, зажигали его кровь, а ее непостижимая красота не давала ему
покоя по ночам. Он восхищался ее умом и
смелостью и хотел бы добиться ее уважения и симпатии. Но так как это было
невозможно, ему хотелось прильнуть к ее губам и
слушать, как стучит ее сердце в унисон с его собственным.
Риск был большим, но он пошел на него, поскольку вознаграждение обещало
быть еще большим.
Его слова заставили Летти вздрогнуть. В них звучала категоричность, которая
ей говорила еще более определенно, чем
собственные чувства, что ловушка захлопнулась. Летти знала, что ей никто не
поможет: паромщику, должно быть, заплатили,
чтобы он оставался в постели, а в такой поздний час вряд ли кто-нибудь приедет
на переправу. Река была широка и глубока, и
она не умела плавать.
Кое-кто, должно быть, сказал бы, что ей следует броситься в воду и избежать
бесчестья, - но вряд ли тот, кому самому
приходилось оказываться в подобном положении...
Летти убеждала себя, что ее колебания никак не связаны с ним самим. Конечно
же, нет! Слабость в ногах и сердцебиение
вызваны усталостью и вполне естественным страхом - ведь он стоит так близко, а
она хорошо знает его силу, его
безжалостность и дерзость. Хуже всего то, что это вызывало воспоминания, о
которых ей лучше было бы забыть...
- Вы и в самом деле изверг! - Она хотела произнести это с презрением, но
голос ее дрогнул.
- Летти, я напугал вас? Это не входило в мои намерения.
- А что же тогда входило в ваши намерения?! Просто появиться и предоставить
мне право броситься к вам в объятия?
- Это было бы прекрасно. Но нет, я отлично понимал, что мне придется
сначала поймать вас.
По его голосу чувствовалось, что он улыбается, но улыбки не было видно изза
темноты и этой проклятой накладной бороды,
которая скрывала черты его лица.
- О, вам очень весело, не правда ли? Простите, но я не вижу в этом ничего
смешного.
- Летти...
Он поднял руку, как будто собирался прикоснуться к ней, и она отшатнулась,
судорожно пытаясь придумать, что бы сказать,
чтобы отвлечь его.
- Вы ничего не говорите о Джонни... Он в безопасности?
- О да, - тут же ответил он, снова придвигаясь ближе. - Я обычно держу свое
слово.
- Вы хотите сказать, что я нет? Но это же не сделка, это шантаж!
- А по-моему, просто обмен любезностями.
- Если это так мало значит для вас, к чему столько хлопот? Почему бы просто
не позволить мне уйти?
- Потому что вы согласились, - сказал он, и голос его стал совсем хриплым.
- А еще потому, что мысли о вас, воспоминания
о вашем теле в моих руках сводят меня с ума. Потому что я хочу вас, как ничего
не хотел никогда в жизни, и нет другого
способа вас получить.
Он совсем не собирался говорить ничего такого, не собирался выторговывать
ее уступчивость в обмен на жизнь Джонни,
когда вечером отправлялся на условленную встречу. Но так случилось, а за одним
потянулось другое, и вот в результате они
стояли друг перед другом на пароме, покачивающемся посреди реки. Ему надо было
прекратить это здесь и сейчас, немедленно
отвезти ее в Сплендору. Все его чувства, воспитанные с детства на законах
рыцарского благородства, говорили об этом. Но
были и другие чувства - более сильные. Она пообещала! Он сам это слышал и видел
в ее глазах. Он не позволит ей отречься от
обещания. Он не может этого допустить.
Его руки, теплые и сильные, легли ей на плечи, он притянул ее к себе.
Захваченная врасплох его неожиданными словами и
звучавшим в них отчаянием, Летти чуть не опоздала, но все же успела поднять руки
и упереться ему в грудь.
- Нет!
- Летти, даже ради безопасности Джонни и моего здравого рассудка?
Он наклонил голову, его губы коснулись ее губ. Прикосновение было легким,
как прикосновение пера, но все же обжигало.
- Нет...
Ее голоса почти не было слышно. Силы оставили Летти. Его губы снова
опустились на ее губы, борода ласково покалывала
кожу. Она ощутила, как откуда-то Из глубины ее существа поднимается чувственная
волна. Желание, как медленно
действующий наркотик, охватило ее. Еще какое-то время чувства страха, гордости и
угрызения совести, а также острое
беспокойство, что же этот человек будет думать о ней, боролись внутри Летти. Но
в конце концов она отогнала прочь эти
сомнения и прильнула к нему.
Грудь Рэнсома сжало, его дыхание сдавила благодарная радость, и он принял
ее капитуляцию. Медленно и осторожно он
ответил ей.
Что же было такого в этом человеке, что начисто лишало ее воли? Летти не
могла сказать. Она только знала, что его губы
обжигали, очаровывали и давали невообразимое наслаждение. Вздрагивая, плотно
закрыв глаза, она ощущала, как эти губы
касаются ее век, щек, подбородка и изгиба шеи. Летти провела ладонями по его
спине, по буграм мышц, сознавая, что, какими
бы искренними ни были ее ярость и попытки убежать, она хотела и ждала этого.
"Боже, прости меня!" - мысленно произнесла
она.
Ждать больше было нечего. Рэнсом опустился на помост, прислонился к стойке
перил, потянул Летти на себя и уложил на
приподнятое колено, как на подушку. Потом он снял шляпу и отложил ее в сторону.
В его движениях была спокойная
уверенность. Он не останавливался, но и не спешил, как бы стремясь насладиться
каждым движением.
Летти чувствовала, как сильно бьется его сердце рядом с ее сердцем, ощущала
на себе его изучающий взгляд, хотя вряд ли
он мог ее видеть - как и она его. Летти подумала, что это к лучшему, потому что
сейчас ей вряд ли хотелось знать, кто же он на
самом деле. Когда он сильными пальцами приподнял ее подбородок, ее губы
двинулись навстречу его губам без колебаний.
Рэнсом расправил ее распущенные волосы на своей руке, погладил их шелковые
пряди. Потом очень осторожно он
расстегнул ей блузку, спустил с плеч бретельки рубашки и положил руку на ее
грудь. Нежно прикасаясь к алебастру ее кожи,
как будто само осязание этой упругости доставляло ему наслаждение, он провел
большим пальцем по соску, который сразу
напрягся и принял форму ягоды. Судорожно вздохнув, он прижался губами к этой
ягоде.
- Ты восхитительна, - прошептал он. - Восхитительна...
Осторожно, как будто движение было случайным, Летти провела пальцами по его
сильной шее, спустила руку ниже, к
пуговицам рубашки и медленно, как бы невзначай начала расстегивать их одну за
другой. Он позволил ей это, целиком
сосредоточившись на выяснения секрета застежки на поясе ее юбки. Поглощенные
каждый своим занятием и словно не
обращая внимания на то, что делает другой, они раздели друг друга. Кончиками
пальцев Летти проделала бороздки в волосах на
его груди, коснулась широкой и твердой плоскости его живота. Он поцеловал
ложбинку меж ее грудей, уколов их
прикосновением бороды, потом нагнулся и погрузил язык в ее пупок. Она положила
ладонь на его сухое мускулистое бедро,
медленно и тяжело дыша. Он провел языком по чувствительной коже внутренней
стороны ее колен, сначала одного, потом
другого, и не позволил ей сдвинуть их. Кончиком пальца она легко провела по
гладкой поверхности его похожего на клинок
члена. Он проложил губами обжигающую влажную тропинку вверх по ее бедрам и, не
обращая внимания на сдавленные
протесты, вкусил ее медовой сладости, проникая внутрь, пока она не затихла,
подрагивая от удовольствия.
Сначала это казалось общим развлечением, игрой. Но время тянулось,
удовольствие от всего этого связывало их
крепчайшими узами, жаркими и влажными, беспредельными. Постепенно игривость
улетучилась. Осталось лишь сплетение
разгоряченных тел, напряженных мышц и нервов, бьющихся сердец, прерывистого и
стесненного дыхания.
Прижимая Летти к себе, Рэнсом расправил на помосте ее юбки и лег на спину,
так что она оказалась сверху.
- Теперь твой черед, - прошептал он.
Опьянение от свободы и удивительная в своей страстности благодарность
охватили Летти, смешались с бившимся в ней
болезненно сдерживаемым желанием. Затаив дыхание, она опустилась на него и
слегка вскрикнула, когда он проник внутрь,
заполнив ее всю, став ее частью, казалось, неотделимой. Она надвигалась на него,
вцепившись в его мускулистые плечи, а
потом приподнималась, и ее волосы взмывали вверх, как золотисто-каштановое
облако. Он помогал ей, прилаживаясь к ее
ритму, поддерживая этот бешеный темп. Наслаждение стремительно нарастало,
переполняя их сплетенные тела. Летти
казалось, что она целиком растворилась в этом движении, ее тело пылало и
превращалось во что-то другое.
И вдруг все взорвалось. Это было живительное извержение жидкого огня.
Задыхаясь, Летти застонала и затихла; в тот же
момент он приподнялся, переворачиваясь и снова погружаясь в нее.
Новый всплеск бурной радости унес с собой остатки напряжения. Летти
заплакала от болезненного и беспредельного
облегчения так неожиданно, что слезы полились из ее глаз горячими дорожками на
раскинувшиеся волосы.
Рэнсом обнимал ее и слегка покачивал в такт колебаниям старого парома. Его
горящие глаза смотрели в темноту.
12.
Веющий над водой легкий ветерок высушил покрывавшие их тела капли пота,
остудил разгоряченные тела. Вокруг пищали
комары. Рэнсом дотянулся до белеющего пятна нижней юбки и потянул ее, чтобы
накрыть Летти. Но юбка не поддавалась, и он
обнаружил, что Летти судорожно сжимает край в кулаке. Рэнсом отодвинулся от нее
и приподнялся на локте. Тогда она
сдавленно всхлипнула, быстрым движением стерла с лица слезы и повернулась на
бок, спиной к нему. Он прикоснулся к ее
плечу, но потом убрал руку: пожалуй, впервые в жизни он не знал, что сказать; не
мог придумать, как должен звучать его
голос.
- Мне очень жаль, - только и смог негромко произнести он.
Горло ее сжалось от звучавшей в его голосе острой боли. Она молча покачала
головой - ей тоже было трудно говорить.
- Больше это не повторится, Летти. Даю вам слово. Пожалуйста...
Она глубоко вздохнула, и, когда заговорила, ее было еле слышно.
- Дело не в вас.
- Нет?.. Тогда в чем же? Я вас обидел?
- Нет. Все дело... во мне.
- Я не понимаю вас. Объясните мне. - Он взял ее за плечо и повернул к себе,
в голосе его звучала настойчивость.
- Я чувствую... я чувствую себя шлюхой!
Сказать это оказалось не так трудно, как она думала. Летти вдруг поняла,
что этот человек не будет изображать
добропорядочность и богобоязненность. Он не осудит ее.
Рэнсом молчал. Ему вдруг показалось, будто его ударили в самое сердце.
- Я не виню вас, - быстро проговорила она, изо всех сил стараясь взять себя
в руки. - Я лишь хочу сказать... Я должна была
сопротивляться, но не делала этого. Я должна ненавидеть вас - но не могу. И я не
должна... не должна...
- И вы никогда не должны позволять себе наслаждаться физической близостью,
потому что хорошие женщины так не
поступают?
- Да, - выдохнула она, и ее захлестнула волна отчаяния, вызвав новый поток
слез. Он усмехнулся:
- Интересно, кто же вам это сказал?
Летти так удивилась, что даже перестала плакать.
- Все говорят...
- Они не правы! В том, что вам приятно, когда я к вам прикасаюсь, нет
ничего предосудительного. Это объясняется лишь
тем, что так устроено женское тело - и мужское тоже. Это самый большой дар,
который один человек может преподнести
другому. Это единственное вознаграждение нам за то, что мы родились. С вами было
бы не все в порядке, если бы вы не были
способны чувствовать.
- Но тогда почему...
- Почему так говорят? Потому что слишком многие люди невежественны и глупы.
Кроме того, это очень удобно для
охваченных опасениями отцов и эгоистичных мужей, которые, заметьте, не
стесняются, когда это касается их собственных
удовольствий.
- Да, но...
- Вы такая, какой сделал вас господь бог. А значит, в этом нет ничего
дурного.
Он говорил с такой убежденностью, будто все происшедшее между ними было
действительно абсолютно естественным.
Постепенно Летти успокоилась настолько, что даже начала чувствовать некоторую
обиду: ведь ее так уверенно зачислили в
число невежественных людей.
- А вы откуда все это так хорошо знаете? - несколько резко спросила она.
- Во время войны я повстречался с одной милой вдовой. Я ходил в разведку,
линия фронта неожиданно передвинулась, и я
застрял на вражеской территории. Три недели эта дама прятала меня в своем
амбаре. Когда мы встретились, я был совсем
зеленым, как арбуз в мае, но когда мы расставались, я был уже довольно зрелым.
- Вы провели там три недели?
- Ну, я был слегка ранен в ногу. Она сказала, что мне необходимы
упражнения. И, если вдуматься, она была права.
Излишняя веселость в его голосе показалась ей неуместной.
- Вы предрасположены к ранениям в ноги... Но едва ли это служит оправданием
вашего любвеобилия. Кстати, как ваша
рана?
- Какая?
- На ноге. Разве вы забыли, как я попала в вас в кукурузном сарае?
- Она давно зажила, - сказал он, потом поспешно добавил:
- Хотя временами нога немеет - вот как сейчас.
Летти бросила на него подозрительный взгляд:
- Я не верю ни одному слову.
- И что? Вы не предлагаете мне упражнений?
Рэнсом провел ладонью по округлости ее груди, и Летти с ужасом
почувствовала, что ее снова охватывает возбуждение.
- Как, опять?!
- Уверяю вас, это возможно.
- Может быть, и возможно, но не так уж необходимо!
Летти с досадой заметила, что в голосе ее нет той силы, какую она
намеревалась ему придать. Очевидно, на нее
подействовали его проповеди. Ей даже стало досадно, что она больше не чувствует
себя несчастной и преступнойнеобходимость
в этом пропала.
- Необходимо или нет - вопрос спорный, - усмехнулся он.
- Но ваша нога...
- С ней все в порядке, но у меня есть другая часть тела, которой не так
хорошо. Неужели вы не чувствуете хоть немного
потребности... облегчить мою участь? Кроме того, должны же и вы когда-то
созреть!
Летти закусила нижнюю губу, чтобы не дать ей растянуться в улыбке от его
льстивого тона. И когда он, наклонившись,
прижался губами к губам, она не стала сопротивляться...
На другом берегу реки Шипа ожидала оседланная лошадь. Летти не спрашивала,
откуда она взялась, а он не объяснил. Она
предпочла не размышлять о том, что он заранее спланировал, чем закончатся
события этой ночи. В конце концов, может быть,
он просто добрался до парома гораздо раньше ее, и ему хватило времени
переправить лошадь на другой берег. Не хотелось
думать, что она так предсказуема, а он - так расчетлив. Хотя точнее было бы
сказать - не расчетлив, а полон решимости
получить то, что ему принадлежало. Как бы то ни было, Летти не сомневалась, что
именно он был тем человеком, который
проехал мимо нее по дороге, когда она пряталась в зарослях от ночных всадников.
Скача рядом с ним в ночи, Летти подумывала, что, вполне возможно, тетушка
Эм была права в отношении Шипа. Ничто из
того, с чем она сталкивалась в последнее время, не давало никакого повода
подумать, что он - убийца. Может быть, Генри
ошибся, введенный в заблуждение косвенными уликами? Преступником, которого он
искал, был, очевидно, один из
разбойников, о которых рассказывал Джонни. Не исключено, что этот человек иногда
прятался под белой простыней, как
Рыцари Белой Камелии, но так же готов был броситься на свою жертву и средь бела
дня, если добыча казалась ему
заслуживавшей того, чтобы рискнуть. Такое объяснение было вполне разумным...
"Оно кажется мне разумным, потому что я хочу этого! - подумала Летти. -
Ведь если Шип не проливал крови моего брата,
то, значит, и я не делаю ничего дурного. Вот и все".
Летти взглянула на скакавшего рядом с ней высокого всадника. Если она и
правда думает, что ее брат ошибался, ей надо
попросить этого человека снять свой грим. Но она не могла этого сделать, и
причина была не в Шипе, а в ней самой. Как бы она
ни сгорала от любопытства, раскрытие этой тайны могло привести к ужасной
неловкости. Возможно даже, ее совесть потребует
поставить в известность власти. А если она не сделает этого, то будет
чувствовать ответственность за все, что с этого момента
совершит Шип. Хотя, конечно, то, что она не решилась спросить, кто он, ничего не
меняло...
Наконец они подъехали к пруду Динка. Шип осадил лошадь, и Летти
остановилась рядом с ним.
- Вы так молчаливы, - проговорил он тихо. - Все еще чувствуете за собой
вину?
Его способность читать ее мысли всегда поражала Летти: ведь он был с ней
едва знаком.
- Я так устроена, ничего не могу поделать.
- Только не надо этим гордиться.
- Гордиться?
- Ставить себе в вину то, что совершают другие люди, - точно такое же
проявление высокомерия, как и заявление о
собственной безупречности.
- Разве мы не несем ответственность за поступки других?
- Позвольте мне сказать откровенно, дорогая. Вы не несете никакой
ответственности за то, что я сделал или сделаю в
будущем.
- Но... ведь я могла остановить вас!
- Ради бога, попробуйте.
- Ну, и кто же из нас высокомерен?
Он потянулся к ней и поймал за руку.
- О, конечно, я. Но поможет ли это вам?
Ее раздражение улетучилось, но она не могла сказать ему не правду.
- Я не уверена, что поможет.
Рэнсом услышал в ее голосе боль и внезапно пожалел, что не имеет права
излечить эту боль. Но по крайней мере он должен
контролировать себя, чтобы лишний раз не сделать ей больно. К сожалению, все
самые надежные инстинкты оставляли его,
когда рядом была она. И с этим он ничего не мог поделать. Что ж, значит, надо
постараться держаться от нее подальше.
- Здесь я с вами распрощаюсь. Если мы больше не увидимся...
У Летти вырвался приглушенный вздох, и она густо покраснела, опасаясь, что
Шип мог его услышать. Он молчал так долго,
что ей стало не по себе. Прилагая все силы, чтобы голос не дрогнул, она
спросила:
- Так что же "если"?..
- Забудьте, - сказал он резко. - Забудьте то, что произошло между нами, и
никогда не думайте об этом. Живите так, словно
ничего не было.
- А вы так же намерены к этому относиться?
Рэнсом сжал ее руку на мгновение, потом поднял ее и прижался губам к ладони
Летти.
- Нет, - усмехнулся он. - Но у меня же нет совести!
Это была ложь. Летти не сомневалась в этом, когда смотрела, как он уезжает.
Она была меньше уверена, когда добралась до
конюшни Сплендоры, и совсем потеряла уверенность, когда, наконец, оказалась в
своей спальне. "Забудьте", - сказал он.
Почему? Ради ее спокойствия? Или потому, что боялся, как бы она не рассказала о
нем властям?
Летти грустно улыбнулась. Неужели он не понимает, что уж ее-то можно не
опасаться? Она и подумать не могла подойти с
этим к полковнику Уорду или к шерифу. Ведь ей пришлось бы рассказать, как к ней
попали эти сведения и почему она может
так подробно описать Шипа, его рост, телосложение и все остальное. Было и еще
кое-что, что она действительно не хотела и не
могла рассказать ни одной живой душе...
Аукцион, на котором распродавалось поместье Тайлеров, проводился жарким
солнечным утром в конце июня. Торги
должны были начаться в десять часов, но люди начали собираться вокруг дома с
восходом солнца. К девяти часам, когда
приехали тетушка Эм, Летти и Рэнсом с Лайонелом, на подъездной дорожке и по
обочинам дороги на полмили в каждую
сторону уже не было места, чтобы поставить фургон. Поэтому им пришлось идти
пешком.
На веранде их встретило все семейство - Сэмюэл Тайлер с женой, Салли Энн с
Питером, ее сестра с мужем и двумя
маленькими детьми. Все женщины были в черном. Отец Салли Энн, мужчина с копной
седых волос и густыми седеющими
бровями, был бы похож на льва, если бы не его худоба. Он сидел, вцепившись в
подлокотники кресла, глядя прямо перед собой,
и сбросил свое оцепенение только для того, чтобы поприветствовать приехавших дам
и пожать руку Рэнни. Миссис Тайлер,
низенькая полная женщина с сохранившимися в седине белокурыми прядями, тепло
обняла тетушку Эм и, улыбаясь сквозь
слезы, поблагодарила ее за то, что пришла. Голоса звучали тихо, приглушенно, у
большинства женщин в руках были носовые
платки. Летти подумала, что их появление очень уж походит на визит
соболезнования, да и служит той же самой цели -
поддержать убитых горем.
Появилась бутылка хереса.
- Пусть этой проклятой саранче хотя бы не достанется мое вино, - заявил
мистер Тайлер, разливая золотистый напиток и
передавая гостям фужеры.
Они сидели, пили вино, разговаривали о погоде и делали вид, что не замечают
людей, шатавшихся по дому у них за спиной
или бродивших вдоль дорожки.
"Саквояжники" действительно налетели, как саранча, - именно у них в эти дни
водились деньги. Они стайками входили в
дом под руку со своими женами, достоинства у которых не было ни на гран;
задирали носы, рассматривая не совсем
чистокровных лошадей, и ухмылялись при виде экипажей с потрескавшейся кожей на
сиденьях и потускневшей краской. Они
по очереди усаживались в старинные кресла в стиле шератон, высматривали
маркировку на днищах ваз, щелкали ногтями по
хрусталю, проверяя, зазвенит ли он. Они удивлялись, как же можно зимой сохранять
тепло в комнатах с такими высокими
потолками, но в то же время соглашались, что эти комнаты оказались более
удобными, чем можно было ожидать в нынешнюю
жару. Они не могли сойтись во мнении о том, сколько чернокожих горничных
необходимо нанять, чтобы в доме всегда была
вытерта пыль, и пренебрежительно высказывались о мебели. С блокнотами и зажатыми
в пальцах карандашами,
сосредоточенно занимаясь подсчетами, они не спеша тянулись во двор к парадной
лестнице, где должны были проходить торги.
Летти то и дело слышала сильный, резкий акцент северо-восточных штатов, и
ей было стыдно не только за демонстративное
невежество этих людей, но и за недостаток у них такта. Ведь любому, кто подходил
к дому по дорожке, было известно, что
семья еще не выехала. Единственным возможным выводом было то, что это никого не
волновало. Тот, кто был недостаточно
практичен, что умудрился потерять все свое состояние, вплоть до крыши над
головой, не мог заслуживать внимания.
- Послушайте, вам не надо ни о чем беспокоиться, - говорила тетушка Эм
матери Салли Энн. - В Сплендоре все готово. Вы с
Сэмюэлом можете занять среднюю спальню, Салли Энн с Питером поселятся со мной, а
все остальные могут спать на чердаке.
Мы устроимся прекрасно. Только подумайте, как нам будет весело всем вместе!
- Вы очень добры, Эм. Это ужасно, что мы доставляем вам столько хлопот.
- Ерунда! Никаких хлопот!
Это был обычный обмен любезностями, он уже повторялся по меньшей мере с
десяток раз за последние два дня. Летти не
слишком прислушивалась к их разговору, поэтому смогла заметить, что Салли Энн,
которая смотрела на дорожку, вдруг
замерла. Проследив за ее взглядом, Летти увидела всадника в синей военной форме.
Это был Томас Уорд.
Приближаясь к дому, полковник приветственно приподнял шляпу и поклонился.
Салли Энн отвернулась, словно его и не
было. Летти заметила, как напряглось лицо Томаса, и помахала ему рукой. Она
понимала, что должна чувствовать Салли Энн, и
все-таки ей стало неловко за нее. Если Томас Уорд здесь, то только не затем,
чтобы воспользоваться несчастьем семьи
Тайлеров.
Или все-таки именно за этим?..
Аукционист, ударив молотком, начал запланированное на этот день мероприятие
точно вовремя. Лот за лотом с молотка
пошли различные предметы, начиная с сельскохозяйственных инструментов и кончая
фарфором и книгами. И каждый лот был
выигран полковником Томасом Уордом! Его не беспокоили сердитые взгляды и ехидные
замечания других торговавшихся, он
не смотрел ни на Салли Энн, ни на ее семейство и, казалось, не обращал внимания
на то, что именно он покупает и как дорого.
Некоторые пытались поднимать цену, но всякий раз терпели поражение. Другие,
увидев, что происходит, стали постепенно
расходиться. К полудню дорожка и передний двор очистились от экипажей, лужайка
опустела. Аукционист, прихватив своих
помощников и солидный банковский чек, выписанный полковником, тоже уехал. Отныне
всем имуществом Тайлеров владел
Томас Уорд, когда все
...Закладка в соц.сетях
