Жанр: Электронное издание
Blake6
...али сборщики налогов, аппетиты которых с
окончанием войны росли год от года. Для многих решение переехать было вызвано
страхом перед ростом насилия, когда люди
целыми отрядами восставали против правительства, обманувшего их. Были и такие,
кто в конце концов решил, что больше не
может достойно жить в родных краях; эти люди направлялись в Мексику или
Центральную Америку к эмигрировавшим
раньше родственникам и друзьям.
У большинства все имущество помещалось в единственной крытой повозке,
запряженной мулами или быками. Снизу к
повозке крепились клети с курами, а сзади плелись привязанные коровы и собаки. У
типичных представителей слоя мелких
фермеров-рабовладельцев в лучшем случае было когда-то по четыре-пять рабов - а
ведь им, как и раньше, все еще
принадлежала большая часть земельных владений к югу от линии Мейсона - Диксона.
Впрочем, некоторым семьям требовался
целый поезд из повозок, чтобы перевезти свой скарб и мебель. С боков фургона под
брезентовым верхом можно было заметить
блеск зеркал в позолоченных рамах или полировку красного дерева, а когда колеса
повозок проваливались в рытвины, слышно
было, как пели фортепьянные струны и позвякивал хрусталь. Таких путешественников
очень часто сопровождала охрана:
мужчины с суровыми лицам" и ружьями у луки седла.
Время от времени в городе появлялись люди, которые разыскивали своих
близких, - их путь можно было проследить до РедРивера,
а потом они исчезали. Были подозрения, что тут не обходилось без
джейхокеров, которые грабили проезжающих, а
трупы закапывали в лесной чаще или сбрасывали в ближайший колодец. Фургоны
запросто можно было сжечь или перегнать
через границу и там продать. В Арканзасе и Техасе без проблем можно было сбыть
лошадей, быков и другую живность, а
ценные вещи скупали беззастенчивые торговцы.
Семьи, живущие вдали от всех в лесной глуши, сами себя всем обеспечивали и
замыкались в своих кланах. Они боялись
джейхокеров, без энтузиазма встречали людей, задающих вопросы или высматривающих
что-то среди их амбаров и прочих
хозяйственных построек.
Однако не все эти люди были такими уж необщительными. У тетушки Эм было
много родственников среди тех, кто жил в
лесах по берегам речушек, и однажды она получила приглашение от кузена, который
выдавал замуж свою дочь, последнюю из
пяти. Ехать было недалеко - кузен жил в каких-то восьми-девяти милях от ГрандЭкора
на другом берегу Ред-Ривера, - и
тетушка Эм очень обрадовалась. Она знала, что там соберутся друзья и
родственники со всей округи; за домашним ежевичным
вином и кукурузным виски можно будет узнать все последние новости и сплетни.
Салли Энн и Питер тоже собирались ехать,
и, конечно, все родственники хотели видеть Рэнни. Тетушка Эм заявила, что Летти
тоже должна поехать с ними, - это будет для
нее хорошей возможностью познакомиться с людьми, лучше узнать их.
Рэнни все-таки не поехал: утром у него началась такая страшная головная
боль, что он почти ничего не видел. Летти
съездила по просьбе тетушки Эм в город, чтобы пополнить для него запас настойки
опия, и встретила там Джонни Ридена.
Друг Рэнни был свободен и вернулся с ней в Сплендору пообедать. Когда он услышал
о свадьбе, то сразу же предложил свои
услуги в качестве сопровождающего, сказав, что это как раз одно из его любимых
развлечений, и к тому же ему нечем заняться
в этот вечер.
Дом, где праздновали свадьбу, построенный из выдержанного кипариса, был
простым и скромным. К открытому, как вольер
для собак, центральному холлу примыкали по бокам по одной большой комнате, а
заднее крыльцо вело на приподнятый над
землей сеновал, где можно спать. В доме не имелось даже обычной гостиной - обе
комнаты заставлены кроватями, где обычно
спало это большое семейство, и только у камина оставалось место для гостей. Одну
комнату полностью освободили для
свадебной церемонии и последующих танцев; свободные стулья выставили в открытом
центральном холле и на переднем
крыльце на случай избытка гостей.
Протестантская свадебная церемония тоже была довольно простой. Невеста в
платье из голубого батиста с букетом из белых
и алых роз в руках и жених в белом атласном жилете, с бантом из белого атласа на
лацкане, вышли на середину. Священник,
объезжавший округу, в черном фраке и пыльных сапогах, произнес подобающие слова.
Было немного слез и очень много
объятий и поцелуев. Потом все бросились к праздничному столу.
Из уважения к сану священника, и поскольку многие женщины практиковали
воздержанность, в стоявшем на столе
фруктовом пунше не было ни капли алкоголя. Напитки покрепче подавались на кухне
и на заднем дворе, где мужчины и парни
собирались у колясок и фургонов. Угощение состояло из жареных кур, куриных
клецок в соусе, ветчины, кукурузных оладий,
яблочных, кокосовых и лимонных пирогов, сладкого заварного крема, горячих
булочек и, конечно же, свадебного торта,
глазированного множеством яичных белков с кокосом.
Закуски подавали на тарелках, которые можно унести туда, где было место,
чтобы присесть где угодно - от стола в кухонной
пристройке до ступенек переднего крыльца. Некоторое время не было слышно ничего,
кроме стука ножей и вилок о тарелки.
Покончив с едой, гости поставили тарелки там же, где сидели, и несколько слуг
бросились собирать их, чтобы унести на кухню
и помыть. После еды мужчины и женщины в возрасте, отрезав себе по кусочку
жевательного табака, расположились на
крыльце, а тем временем юноши, девушки и молодые женатые пары начали созывать
музыкантов.
После первого вальса для жениха и невесты раздалась веселая быстрая музыка
- в этих местах предпочитали хороводы,
кадрили и шотландские пляски. Женщины были в ситцевых и льняных платьях, сшитых
дома, и лишь немногие - в шелковых
и атласных. От дам исходили ароматы роз, сирени и яблоневого цвета, а мужчины
пахли лавровишневой водой, кукурузным
виски и нафталином, который предохранял их костюмы от моли. В теплом вечернем
воздухе эти запахи смешивались со
стойкими ароматами блюд. Лица раскраснелись, звучали громкие веселые голоса,
ноги шаркали и топали по нанесенному на
пол песку. Половые доски ходили ходуном; стены, казалось, раскачивались вместе с
танцорами, отплясывавшими кадрили в
открытом холле.
Привезенных детей уложили на тюфяки на сеновале, с ними были несколько
пожилых женщин, присматривающих, чтобы
дети не свалились с лестницы. Старики собрались на заднем крыльце подальше от
шума. Там они жевали табак, сплевывали его
на двор и разговаривали о видах на урожай, о лошадях, политике и приглушенными
голосами о ночных всадниках. Летти,
выскочив на крыльцо, чтобы вдохнуть воздуха, услышала несколько слов и сразу
поняла, о чем идет речь. Однако старики тут
же замолчали, как только она появилась. Это не удивило Летти, но все же
несколько расстроило.
Наконец жених и невеста покинули гостей. Они уехали в коляске, украшенной
белыми лентами, а за ней, по обычаю,
волочилась связка старой обуви. Тут же начались разговоры о том, чтобы устроить
новобрачным шуточную серенаду, кошачий
концерт со звоном в колокольчики и стуком по кастрюлям, так как все знали, что
ночевать они будут недалеко, в доме старшей
сестры жениха. Однако мать невесты резко отвергла эту идею, и скрипачи начали
очередную кадриль.
Тетушка Эм танцевала с отцом невесты, а Летти кружилась с Джонни Риденом,
но они не собирались долго оставаться после
отъезда молодых. Головные боли у Рэнни в последние дни участились, это
беспокоило тетушку Эм, и она хотела поскорее
вернуться. Они уехали одними из первых, и некоторое время до повозки доносился
целый хор голосов - слова прощания и
приглашения поскорее приехать еще.
Коляска легко катилась по песчаной дороге, освещенной луной; лица обдувал
приятный встречный ветерок. Расслабленные
от обильной еды и питья, приятно уставшие, они молча ехали вперед. Тетушка Эм, у
которой Летти стала замечать повадки
свахи, настояла, чтобы Летти села впереди, рядом с Джонни, а они с Салли Энн
устроились сзади, рядом с Питером, спавшим
на тюфяке между ними. Но внимание Джонни целиком притягивала дорога, и Летти
позволила себе поразмышлять о
дружелюбности и доброте людей, с которыми она в этот вечер познакомилась. Ее
поразило, что при такой трудной жизни они
выглядели вполне довольными. Очевидно, не очень много нужно для счастья. Почему
же тогда она не может быть счастливой?
"На самом деле все совсем не так просто, как кажется, - подумала Летти,
припомнив подслушанный обрывок разговора. -
Некоторые из мужчин, присутствовавшие на свадьбе, наверняка тоже надевают по
ночам белые простыни и разъезжают по
окрестностям, наводя ужас на освобожденных невольников и чиновников"саквояжников".
- Можно вас кое о чем спросить? - обратилась Летти к сидевшему рядом
Джонни. - Правда ли, что все, что касается ночных
всадников, покрыто завесой таинственности? Или же люди сразу прекращают
разговоры о них, когда я появляюсь, из-за того
что я женщина?
Джонни резко повернул голову и долго пристально смотрел на нее.
- Это зависит от того, каких ночных всадников вы имеете в виду, -
пробормотал он наконец.
- То есть?
- Кое-кто называет ночными всадниками Рыцарей Белой Камелии, кто-то
называет так джейхокеров.
- Я говорю о Рыцарях - о тех, кто надевает белые простыни.
- Джейхокеры тоже надевают простыни, когда им это удобно.
- Но тогда ведь легко запутаться...
- А они именно этого и добиваются.
- Да, я понимаю, - задумчиво сказала Летти.
- А то, что они замолкают при вашем появлении, вполне объяснимо. Вы -
женщина и, кроме того, человек посторонний.
- И к тому же янки, - грустно усмехнулась Летти.
- И это тоже, хотя и не главное.
- Спасибо, - сказала она довольно сухо. - И все-таки мне многое кажется
странным. Вполне понятно, что нужно
джейхокерам, но неужели Рыцари не понимают, что их насилие бессмысленно?
- А что еще вы могли бы предложить?
- Конечно же, политическую борьбу!
- Пойти голосовать для них - поступиться своей честью. И даже если они
пойдут на это, избирательные урны контролируют
радикальные республиканцы, за спиной которых военные. Более того. Конгресс - то
есть остальные Соединенные Штаты -
отказался признавать членов Палаты представителей, избранных до того, как начали
действовать законы о Реконструкции.
Поэтому мало надежды, что сейчас их признают. Что же остается?
- Митинги! Петиции!
- Митинги запрещены, а на петиции никто не обращает внимания, даже если их
удается довезти до Вашингтона.
- Но какая же польза от того, что негров бьют кнутами и вешают?!
Джонни покачал головой:
- Эти бедолаги оказались между двух огней. Радикальные республиканцы
используют их, а Рыцари считают необходимым
показать им, что бывает, когда позволяешь себя использовать. Кроме того,
приходится признать, что негры стали козлами
отпущения. На них отыгрываются за свое разочарование и удовлетворяют свою
страсть к кровопусканию те, кто пять лет
подряд убивал и сейчас не может согласиться с тем, что война уже закончилась и
мы потерпели поражение.
- Это ужасно.
- Согласен. Но по-человечески это понятно.
- Я содрогаюсь, когда думаю об этом!
- Люди способны творить добро, но они способны и на большое зло.
- Что бы они ни делали, это их выбор, - твердо сказала Летти.
- Вы думаете? Иногда я в атом сомневаюсь...
Летти не нашлась, что ответить, и предпочла промолчать. Она обдумывала его
слова. После объяснений Джонни мотивы
Рыцарей стали чуть понятнее, хотя она инстинктивно чувствовала, что правда не на
их стороне.
Сзади донеслось тихое посапывание. Обернувшись, Летти увидела, что тетушка
Эм сладко спит, и улыбнулась. Салли Энн
улыбнулась в ответ и снова стала смотреть на протянувшиеся вдоль дороги леса.
В воздухе сильно запахло дымом, но рядом не было домов, откуда этот запах
мог донестись. Взобравшись на небольшую
горку, за следующим поворотом они увидели оранжевый отблеск костра, который был
скрыт от них за изгибом дороги. Через
некоторое время они повернули, и прямо перед ними открылась небольшая поляна.
Сначала Летти не поняла, что происходит. Она увидела фургон с разорванным
верхом, из которого двое мужчин в
простынях с колпаками, отброшенными назад, выпрягли лошадей. Рядом стоял
сгорбившийся мужчина, обнимая женщину с
ребенком на руках. Неуклюжий, очень толстый священник сидел на ослике; ноги его
почти касались земли, а в руке
священнослужитель сжимал револьвер.
- Что за черт! - прошептал Джонни, натягивая поводья и останавливая фургон.
При их появлении из-за поворота все замерли, потом один мужчина в белой
простыне прыгнул к своей лошади, а другой
бросился к лежавшему на земле ружью.
- Стой! - закричал священник.
Раздались выстрелы - первый, второй. Человек, тянувшийся к ружью, упал
вперед и затих. Другой, выкрикивая
ругательства, вскочил на лошадь и бросился в ночь, припав к седлу. Женщина
кричала и рыдала, прижимая к себе ребенка;
мужчина обхватил их руками, прикрывая своим телом. Осел пронзительно кричал и
брыкался. Священник отбросил стремена,
перекинул длинную ногу через голову животного и спрыгнул на землю с удивительной
для столь тучного человека легкостью.
Джонни остановил коляску, передал поводья Летти и спрыгнул, но остался
стоять рядом, положив руку на сиденье. Тетушка
Эм проснулась и, ничего не понимая, оглядывалась по сторонам. Салли Энн обнимала
Питера, который испугался шума и
заплакал.
Наступила тишина, нарушаемая только всхлипываниями ребенка и удаляющимся
стуком подков пустившегося наутек
грабителя. Священник тяжело приблизился к лежавшему на земле человеку,
перевернул его на спину, открыл одно веко, потом
благочестиво перекрестил и склонил голову в краткой молитве. Поднявшись на ноги,
он подошел к стоящей у фургона семье.
Погладив маленькую девочку по вьющимся светлым волосам, он взял ее крошечную
ручку и негромко заговорил с ней.
Девочка перестала плакать, только раз или два всхлипнула и с удивлением
посмотрела на него.
Летти вдруг ощутила боль в груди, как будто ее кто-то ударил. Она не могла
дышать, не могла говорить, только смотрела на
священника так, что глазам было больно. Не может быть! Такой огромный живот и
это крупное лицо... Но голос, голос!
Священник подошел к лошади лежавшего на земле человека и вскочил в седло.
- Простите, но я очень тороплюсь, - обратился он ко всем присутствующим. -
У меня срочные дела, которые не терпят
отлагательств. Я сообщу властям об этом прискорбном происшествии, так что можете
не беспокоиться. Благослови вас бог,
дети мои! Помните: Bona more est homini, vitac qui exstinguit mala.
Он развернул лошадь и не спеша поехал прочь.
- Остановите его! - воскликнула Летти, но никто не двинулся с места.
Джонни удивленно уставился на нее, а потом взглянул на священника, и лицо
его внезапно побелело, а руки затряслись.
Священник отсалютовал Летти, улыбнулся и скоро скрылся из вида.
- Бог ты мой, дорогая, что это у тебя в руках? Что за ужасный жук? -
воскликнула женщина. Страх ее прошел, и голос звучал
звонко и гневно. Она взяла что-то из рук ребенка. На землю упал панцирь саранчи,
и его понесло порывом ветра. Шипа не
было.
Тетушка Эм закашлялась, а стоявший у фургона человек дотронулся до панциря
носком сапога.
- Странный священник, - сказал он, - но одному богу известно, что бы с нами
стало, не окажись он на дороге.
- Мы были бы на том свете - вот где! - промолвила его жена.
Салли Энн поежилась и спросила:
- А что это он такое сказал по латыни?
- Хороша смерть человека, если она уносит из жизни зло, - ответила Летти.
Ей было трудно говорить: еще никогда она не
видела, как умирает человек.
Звук ее голоса, казалось, вывел Джонни из оцепенения. Он засмеялся глухо и
напряженно и подошел к стоявшей у фургона
паре:
- Так сказал господь, не правда ли? И, благослови нас, боже, этот человек,
кто бы он ни был, сказал то же самое.
9.
Рэнни вышел на крыльцо с лампой в руке, чтобы посветить им на лестнице.
Тетушка Эм принесла ему завернутый в
салфетку кусок свадебного пирога и, когда все расселись в креслах в гостиной,
начала рассказывать историю о стрельбе в лесу.
Рэнни слушал без особого интереса - может быть, потому, что только начало
ослабевать действие опийной настойки, но он то и
дело зевал, отламывая от пирога кусочки и делясь ими с Питером. Казалось, его
больше беспокоит состояние мальчика,
который все еще выглядел бледным и подавленным. Пока тетушка Эм рассказывала о
деталях происшествия и о том, как у нее
трепетало сердце, она раз пять перекрестилась. Ей не давала покоя мысль, что
этот загримированный священник собирался
пристрелить обоих грабителей, осуществив правосудие на месте преступления, он
запросто мог бы и сам ограбить путников!
Наконец, ее вера в доброту Шипа, после того как она увидела, как тот, не
задумываясь, убил человека, кажется, пошатнулась.
Она вслух размышляла, кто бы это мог быть, и называла различные имена.
Завязалась оживленная дискуссия и различных
кандидатах на роль Шипа, но ни к каким выводам они не пришли. Слишком уж много в
округе было людей такого роста и
такого сложения, к тому же практически любой здешний мужчина с детских лет был
охотником, мастерски владел оружием и
прекрасно знал местность.
Впрочем, все эти восклицания, рассуждения и описания охватившего их ужаса
были всем необходимы, чтобы успокоиться.
После того как тетушка Эм в третий или четвертый раз пожалела, что не уговорила
встреченных путников поехать
переночевать в Сплендору, она, наконец, вспомнила о своих обязанностях хозяйки и
предложила сварить кофе за неимением
чего-либо покрепче.
- Мне не надо, - сказал Джонни, поднимаясь со стула. - Я давно уже должен
был быть дома.
- Неужели вы поедете так поздно?! - В голосе тетушки Эм звучала тревога. -
Почему бы вам не остаться у нас? Раскладушка
в комнате Рэнни всегда в вашем распоряжении.
- Мама будет волноваться, куда я пропал.
- Ну что ж, не стоит лишний раз беспокоить вашу матушку. Но по крайней мере
выпейте кофе, чтобы не заснуть по дороге.
- Мне не очень-то хочется кофе, но я не отказался бы от стакана воды.
- Почему же вы не сказали об этом раньше? - тетушка Эм вскочила.
- Не вставайте, - Джонни быстрым жестом усадил ее назад в кресло. - Я сам
схожу на кухню.
Летти поднялась со своего места.
- Я принесу воды, мне тоже хочется пить.
- Я пойду с вами, - тут же сказал Джонни.
Летти, которая уже начала постигать характер южан, не спорила. На дворе
стояла ночь, идти по темному двору было
небезопасно, и ей, как женщине, полагалась защита; кроме того, Джонни было
неловко, чтобы она ухаживала за ним.
Учтивость эта была врожденной, она основывалась не просто на хороших манерах,
которые можно воспитать, но на заботе о
людях, которую прививали только постоянным примером. С этими проявлениями Летти
часто сталкивалась со времени
приезда в Сплендору. Всякий раз, когда такое случалось, она ощущала внутреннюю
теплоту. Она вдруг поняла, что ей будет не
хватать этого, когда придет время уехать.
На кухне Джонни поставил принесенную им лампу на стол. Летти зачерпнула из
ведра, стоявшего на скамье, стакан воды
для себя, потом взяла еще один стакан и подала его Джонни. Воздух на кухне был
спертый: она шагнула к выходу и открыла
дверь. Облокотившись на косяк, Летти вдыхала свежий ночной воздух и пила воду,
вглядываясь в темноту. Через некоторое
время она повернулась к Джонни.
- А вы ведь знаете, кто такой Шип, не правда ли?
Джонни как раз подносил стакан ко рту. Услыхав слова Летти, он вздрогнул,
вода выплеснулась на рубашку и жилет.
- Помилуй бог, леди, посмотрите, что я из-за вас наделал!
- Так, стало быть, знаете?
Смахивая воду с одежды с комическим смятением, Джонни не смотрел на нее.
- Что заставляет вас так думать?
- Вы смотрели на него сегодня так, как будто встретили привидение.
- А что же, по-вашему, я должен был делать? Не обращать внимания, что прямо
на глазах у меня убили человека?
- Можно подумать, что вы не сталкивались со смертью на поле битвы и сами
никого не убивали. В этом не было для вас
ничего необычного. Я же видела - вас поразил человек, загримированный под
священника.
- Вы не правы.
- Неужели? А я уверена, что вы его знаете. Вполне очевидно, что Шип - в
прошлом солдат армии южан. Человек с его силой,
стойкостью и недюжинными способностями наверняка должен был оказаться в гуще
сражений. Кроме того, он должен быть
примерно одного возраста с вами, Рэнни и Мартином Иденом. Если он наделал такую
суматоху сейчас, то и до войны он
должен был быть хорошо известен в этих местах. Как же вы можете его не знать?
- Очень просто. Он может быть кем угодно и откуда угодно. Каким-то
случайным путешественником, направляющимся в
Техас, северянином, симпатизирующим южанам, дезертиром из федеральной армии,
увиливающим от призыва джейхокером, -
кем угодно!
- Но в таком случае вы не были бы так поражены, когда увидели его.
- Вы не понимаете...
- Разве?
Джонни пристально посмотрел на нее, потом допил воду и отставил стакан.
- Меня поразил не Шип, а маленькая девочка. Я все время думаю о ней. Она
была такая крохотная - такого же возраста, как
моя маленькая сестра, которая умерла несколько лет тому назад, перед войной.
Если бы священник... Шип... кто бы это ни
был... не появился вовремя, что стало бы с ней? Ее родители были бы убиты, эти
два подонка схватили бы ее... Я" не могу об
этом думать, но и не думать не могу!
В его голосе была боль, а в глазах - страх. Летти не могла ставить под
сомнение правдивость его слов, но объясняли ли они в
полной мере то, что она видела? Как бы то ни было, Летти не могла больше
спрашивать его, когда он так страдал. Забота о
других была свойственна не только южанам.
Причина, по которой Летти требовалось знать, кто такой Шип, оставалась
прежней, но к ней добавилось еще кое-что. Ей
было необходимо соединить в своем разуме человека, хладнокровно убившего ее
брата, и того Типа, который любил ее в
кукурузном сарае, а потом возник в образе священника-мстителя, который
предотвратил смерть путников. Как же может
человек быть вором и убийцей - и то же время борцом за справедливость и
защитником попавших в беду? Это бессмысленно.
И все же она не могла подумать, что собранные ее братом факты неверны.
Летти вдруг представила, как два разных человека мчатся на конях в ночи.
Ангел и дьявол...
Однако такое объяснение было слишком простым. Скорее всего, человек один, и
ей очень хотелось понять, чем он
руководствуется. Возможно, Шип просто хотел всех запутать своими благородными
поступками. А может, у него есть
склонность к рыцарским подвигам или же, как Джонни, он испытывает нежность к
маленьким девочкам? "А также и к
большим", - усмехнулась про себя Летти. Не исключено также, что он возмущен
посягательством джейхокеров на эти земли и
стремится дать им отпор или уничтожить их. Но каковы бы ни были его мотивы, она
их выяснит! Тогда будет легче раскрыть,
кто же на самом деле Шип. А для нее это, кроме всего прочего, лучший способ
выявить и остановить этого человека. А еще это
лучший способ вновь обрести самообладание.
Шло лето, и дни изнуряющей, сводящей с ума жары тянулись очень медленно.
Полковник и его люди были частыми
гостями в Сплендоре. Они сидели на веранде, обмахиваясь форменными фуражками, и
бились об заклад, кто из них поймает за
двадцать секунд больше мух.
Тетушка Эм неизменно побеждала: она была вооружена мухобойкой с ручкой в
четыре фута и колотила ею докучливых
насекомых, а также любого, кто становился слишком дерзким. Мухи были неизбежны в
это время года; особенно их привлекал
лимонад, который не переводился на столе в течение всего дня.
Салли Энн все еще жила в Сплендоре. Несколько раз она порывалась вернуться
в отцовский дом, но поднималась такая буря
протестов, что она всякий раз отказывалась от этой мысли. Протестующий голос
сына был одним из самых громких - Питеру
очень нравились уроки вместе с Лайонелом и Рэнни. Тетушка Эм запретила
племяннице уезжать на том основании, что ее
старую тетю тут могут затанцевать до смерти этими импровизированными кадрилями.
Летти умоляла ее остаться, мотивируя
это тем, что она не сможет одна вытягивать все партии сопрано во время их
певческих вечеров и развлекать всех томящихся
без любви ухажеров. Томас Уорд заявил, что без ее улыбки он не проживет и дня, а
его офицеры клялись один горячее другого
и разными вещами, от звезд до могильных плит, что тоже умрут от сердечных
приступов, если лишатся этого белокурого
очарования. Рэнни не приводил никаких доводов. Он просто сказал "не уезжай", и
Салли Энн осталась.
Благодаря ли теплой погоде или под влиянием приятной компании, но строгость
траура Салли Энн пошла на убыль. Сначала
на полях ее темной соломенной шляпки появились шелковые цветы. Потом украшение
из волос ее мужа, уложенных в форме
сердца, сменил золотой медальон на голубой шелковой ленточке. Со своими черными
юбками она стала носить белую льняную
кофточку, которую ей подарила тетушка Эм, а на талии появился пояс из голубого
шелка. И наконец настил день, когда
молодая вдова попросила тетушку Эм съездить с ней в город и помочь выбрать
материал на летнее платье.
Тетушка Эм настояла, чтобы Летти поехала с ними.
Вдвоем они убедили Салли Энн купить не только отрез скромного бледнолилового
батиста, но еще и полосатую
хлопчатобумажную ткань, расшитую маленькими букетами фиалок. Последний отрез был
подарком тетушки Эм или, как она
сказала, подарком ее кур, несущих золотые яйца.
Перебирая руками легкую, воздушную материю, Летти, как никогда,
почувствовала неуместную тяжесть собственного
платья. В порыве энтузиазма она купила и себе отрез такого же легкого материала,
только расшитого розами, а еще отрез ситца
с очаровательными полосками цвета коралла и морской волны.
Странная вещь, но когда новые наряды были готовы, Летти не только стало не
так жарко, но и легче на душе - она
почувствовала себя более раскованно. Было очевидным, что и на Салли Энн это
подействовало так же. Она стала чаще
улыбаться, на веранде то и дело звучал ее легкий
...Закладка в соц.сетях
