Жанр: Электронное издание
Com-Oneg
...е
клеймо - королевскую лилию), уверял русских помещиков, что этим знаком
отметили себя принцы крови, чтобы узнавать друг друга в эмиграции. Мнимому
принцу воздавались доверчивыми провинциалами королевские почести, и он чуть
было не женился на дочери своего гостеприимного хозяина (Leonce Pingaud, Les
francais en Russie et les russes en France. Paris, 1886, p. 89).
Альтернативой домашнему воспитанию, дорогому и малоудовлетворительному,
были частные пансионы и государственные училища. Частные пансионы, как и
уроки домашних учителей, не имели ни общей программы, ни каких-либо единых
требований. На одном полюсе здесь стояли дорогостоящие и привилегированные
столичные пансионы, открытые для доступа лишь детям из аристократического
круга. Таков был, например, известный пансион аббата Николя. Вигель
вспоминал: "Тайный иезуит, аббат Николь, завел в Петербурге
аристократический пансион. Он объявил, что сыновья вельмож одни только в нем
будут воспитываться; и сколько с намерением затруднить вступление в него
детям небогатых состояний, столько из видов корысти положил неимоверную
плату, ежегодно по 1500 рублей, нынешних шесть тысяч" (Вигель, т. I., с.
91 - 92). В этом учебном заведении воспитывались будущие декабристы М. Орлов
и С. Волконский, дети из аристократических фамилий: Голицыны, Нарышкины,
Меншиковы, сюда же были отданы Александр и Константин Бенкендорфы, сыновья
подруги императрицы Марии Федоровны, лезшие из кожи, чтобы попасть в
аристократию Из пансиона Николя вышли не только будущие декабристы, но и
будущий шеф корпуса жандармов. Наряду с эффектно составленной учебной
программой, иезуиты умело занимались пропагандой католицизма - многие из
воспитанников в будущем сделались католиками. Николь, который, "воспитывая
русскую молодежь, верил, что трудится также для Франции" (Leonce Pingaud, op
cit., p. 234), сумел привлечь на свою сторону и русскую аристократию,
находившуюся в значительной мере под влиянием эмигрантов - сторонников
"старого режима" (таких, как графиня Головина), и молодых либералов из
ближайшего окружения Александра I, и таких завзятых врагов галломании, как
Растопчин, писавший ему: "Когда речь идет о гербах или качестве вина, я
охотно советуюсь с г*** и г.***. Но, когда дело касается воспитания, я
обращаюсь к Вам, г. аббат. Надеюсь, что этим я доказал Вам, насколько я
люблю мое дитя" (Leonce Pingaud, op cit, p. 235). П многое знал о пансионе
Николя. И не только по разговорам современников - его самого в 1811 г.
собирались поместить в "Иезуитский коллегиум в Петербурге". В (Программе
автобиографии) П записал: "Меня везут в П.(етер)Б.(ург) Езуиты. Тургенев.
Лицей" (XII, 308). На другом полюсе находились плохо организованные
провинциальные пансионы. Представление о них дают воспоминания В. Н. Карпова
о харьковских пансионах начала XIX в.: "Пансион Якимова шел в параллель с
пансионом для девиц. В этом пансионе учились тихонько, не спеша, а между тем
с успехом переходили из класса в класс на радость родителям и на пользу
отечеству. Но этот пансион недолго существовал и был закрыт вследствие
происшедшей в Основянском бору дуэли надзирателя Фейерзена с учителем
географии Филаткиным за красавицу жену Якимова (...) Пансион "Немца" более
других требует, чтобы на нем остановиться. О "Немце" ходили тогда легенды,
будто он был привезен стариком Кузиным в Россию в качестве камердинера. По
ходатайству Кузина он был записан на русскую службу и, получивши первый чин,
получил право на открытие пансиона (...) Это был человек высокого роста,
худой, с желтым лицом, раздражительный, суровый на вид, с седыми, нависшими
на глаза бровями и с весьма плохим мнением о русских детях. Он их открыто
называл наглецами и бездарными животными. "Die russischen Kinder das ist
etwas unmogliches, darum sie sind alle dummkopfig!" ("русские дети - это
нечто невозможное, все они тупоголовые") - был его постоянный и обыкновенный
отзыв о всех русских детях. И вот этому лицу и было вручено воспитание
русского юношества. Бедное русское юношество!" (Карпов В. Н. Воспоминания;
Шипов Ник. История моей жизни. М.-Л., 1933, с. 148-149).
В значительно большем порядке находились государственные учебные
заведения.
Большинство русских дворян по традиции готовили своих детей к военному
поприщу. По указу 21 марта 1805 г. в обеих столицах и ряде провинциальных
городов (Смоленске, Киеве, Воронеже и др.) были открыты начальные военные
училища в количестве "15 рот". В них зачислялись дети "от 7 до 9-летнего
возраста, которые, пробыв в училище 7 лет, переводятся для довершения
воспитания в высшие кадетские корпуса. Для окончания военного воспитания
благородное юношество поступает в два высшие кадетские корпуса в Петербурге"
(Яблочков М., цит. соч., с. 603). Кроме двух - Первого и Второго -
петербургских кадетских корпусов, среднее военное образование молодые люди
могли получить в пажеском корпусе, в т. н. "Дворянском полку" (в будущем
Константиновское военное училище), в морском кадетском корпусе или в школе
колонновожатых - учебном заведении для подготовки квалифицированных штабных
офицеров. Показательно, что из 456 лиц, внесенных в "Алфавит
декабристов" -список лиц, которые привлекались к следствию по делу
декабристов, составленный для Николая I по инициативе Бенкендорфа, - 125
окончили военные заведения : 30 чел. - морской корпус, 28 - пажеский (среди
них - Пестель), 24 - школу колонновожатых (среди них - Н. Басаргин, Артамон
Муравьев, Н. Крюков, П. Муханов и др.). Рылеев закончил Первый кадетский
корпус.
Для получения первого офицерского чина не обязательно было иметь
военное образование: военные науки преподавались в ряде гражданских учебных
заведений, а некоторые из дворян брали домашние уроки или слушали частные
лекции по военным предметам. Студент из дворян по указу 3 ноября 1806 г.
лишь три месяца служил рядовым и три месяца подпрапорщиком, после чего
получал офицерский чин. Правда, в одном из самых первых своих указов (8
апреля 1801 г.!) Александр I повелел "неграмотных (дворян. - Ю. Л.)
принимать рядовыми".
Военное поприще представлялось настолько естественным для дворянина,
что отсутствие этой черты в биографии должно было иметь какое-либо
специальное объяснение: болезнь или физический недостаток, скупость
родителей, не дававшую определить сына в гвардию (в соединении с фамильным
чванством, отвергавшим слишком "низкую" карьеру армейского офицера),
фамильные связи в дипломатическом мире. Большинство штатских чиновников или
неслужащих дворян имели в своей биографии хотя бы краткий период, когда они
носили военный мундир. Достаточно просмотреть список знакомых П, чтобы
убедиться, что он был и в Петербурге после Лицея, и в Кишиневе, и в Одессе
окружен военными - среди его знакомых лишь единицы никогда не носили
мундира.
На таком фоне биография Онегина приобретала демонстративный оттенок,
ускользающий от внимания современного читателя. Показательно, что в образе
хронологически и типологически близкого к Онегину Чацкого угадывалось
недавнее военное прошлое ("Не в прошлом ли году, в конце, В полку тебя я
знал?" - III, 6). Письмо П А. А. Бестужеву, в котором о Молчалине сказано:
"Штатский трус в большом свете между Чацким и Скалозубом мог быть очень
забавен", - показывает, что понятие "штатский" соединялось для автора ЕО с
Молчалиным, но не с Чацким (см. XIII, 138).
Характер образования был, как правило, связан с тем родом службы, для
которой родители предназначали своего сына. Штатская служба в престижном
отношении стояла значительно ниже военной. Однако в ее пределах имелись
существенные отличия с точки зрения ценности в глазах современников. К
наиболее "благородным" относили дипломатическую службу. Гоголь в "Невском
проспекте" иронически писал, что чиновники иностранной коллегии "отличаются
благородством своих занятий и привычек", и восклицал: "Боже, какие есть
прекрасные должности и службы! как они возвышают и услаждают душу!"
Штатскими высшими учебными заведениями были университеты. В начале XIX
в. их было в России пять: Московский, Дерптский, Виленский, Казанский и
Харьковский. При университетах имелись подготовительные училища - пансионы.
Наиболее известным был пансион при Московском университете, в котором
учились братья Тургеневы, Жуковский, Грибоедов и многие другие знакомые П.
Благородные пансионы (пансионы для дворянских детей) имелись и при других
учебных заведениях высшего типа: при Царскосельском лицее, Главном
педагогическом институте в Петербурге.
При вступлении в службу такие же права, как и университеты, давали
лицеи: Демидовский в Ярославле (кандидаты - так именовались окончившие лицей
с отличием - вступали в службу чиновниками 12-го класса, а остальные
студенты - 14-го), Царскосельский (окончившие вступали в службу с чинами "от
14-го класса до 9-го", "смотря по успехам"), а позже Нежинский и
Ришельевский (в Одессе). По указу 1817 г. ученики Петербургской гимназии
получили право вступать в службу в чине 14-го класса.
Герой пушкинского романа получил только домашнее образование. Следует
подчеркнуть, что отношение П к такому воспитанию было резко отрицательным. В
записке для Николая I в 1826 г. поэт писал категорически : "Нечего
колебаться: во что бы то ни стало должно подавить воспитание частное" (XI,
44).
Онегин, как уже было сказано, никогда не носил военного мундира, что
выделяло его из числа сверстников, встретивших 1812 г. в возрасте 16 - 17
лет. Но то, что он вообще никогда нигде не служил, не имел никакого, даже
самого низшего чина, решительно делало Онегина белой вороной в кругу
современников [Л. Н. Киселева, проверившая биографии всех современников П,
родившихся в интервале между 1794 и 1798 гг., по справочнику Л. А.
Черейского "Пушкин и его окружение" (всего 137 биографий, охватывающих круг
реальных жизненных наблюдений автора ЕО), установила, что среди них нет ни
одного человека, который бы никогда не служил и не имел никакого чина.
Подавляющее большинство из них учились в различных учебных заведениях, а не
ограничивались только домашним образованием. Пользуюсь случаем поблагодарить
Л. Н. Киселеву, любезно поделившуюся со мной результатами своих разысканий].
Манифестом Петра III от 18 февраля 1762 г. дворянство было освобождено
от обязательной службы. Правительство Екатерины II пыталось указом от 11
февраля 1763 г. приостановить действие манифеста и сделать службу вновь
обязательной. Указ 1774 года подтвердил обязательность военной службы для
дворянских недорослей. Однако Жалованная дворянству грамота 1785 г. вновь
вернула дворянам "вольность" служить и оставлять службу - как гражданскую,
так и военную - по своему произволу.
Таким образом, неслужащий дворянин формально не нарушал законов
империи. Однако его положение в обществе было совершенно особым.
Сатирическая литература и публицистика XVIII в. создали традицию
отождествления государственной службы и общественного служения. Появилась
условная маска неслужащего петиметра, тунеядца и эгоиста. Еще Посошков
иронизировал по поводу дворян, которые "в службу написаны и ни на какой
службе не бывали", "домо соседям своим страшен яко лев, а на службе хуже
козы" (Посошков И. Т. Книга о скудости и богатстве и другие сочинения. М.,
1951, с. 98 и 94 - 95).
Правительство также весьма отрицательно смотрело на уклоняющегося от
службы и не имеющего никакого чина дворянина. И в столице, и на почтовом
тракте он должен был пропускать вперед лиц, отмеченных чинами. Если он
вынужден был все же вступить в службу, то рассчитывать на хорошее место ему
не приходилось. Так, например, М. С. Воронцов с явным пренебрежением
приказывал 1 июня 1822 г. "нигде не служившего дворянина Бастилия)
Туманского" определить в канцелярию без жалования (Пушкин. Статьи и
материалы, вып. III. Одесса, 1927, с. 90), хотя Туманский закончил училище в
Петербурге и College de France в Париже и был заметным литератором.
Екатерина II, прочитав в показаниях арестованного Новикова, что, прослужив
всего шесть лет, он вышел в отставку 24 лет от роду поручиком, раздраженно
писала: "Можно сказать, что нигде не служил, и в отставку пошел молодой
человек С-Х следовательно, не исполнил долгу служением ни государю, ни
государству" (Новиков Н. И. Избр. соч. М. - Л., 1951, с. 606).
Наконец, служба органически входила в дворянское понятие чести,
становясь ценностью этического порядка и связываясь с патриотизмом.
Представление о службе как высоком служении общественному благу и
противопоставление ее прислуживанию "лицам" (это чаще всего выражалось в
противопоставлении патриотической службы отечеству на полях сражений
прислуживанию "сильным" в залах дворца) создавало переход от дворянского
патриотизма к декабристской формуле Чацкого "Служить бы рад, прислуживаться
тошно" (Н, 2).
И. И. Пущин, говоря автору ЕО о своем вступлении в тайное общество
словами: "...не я один поступил в это новое служение отечеству" (Пушкин в
воспоминаниях современников, т. 1, с. 108), подчеркивал преемственность
между "старым", боевым, и "новым", революционным, служением отечеству. Итак,
складывалась мощная, но сложная и внутренне противоречивая традиция
отрицательного отношения к "неслужащему дворянину".
Однако была и противоположная (хотя и значительно менее сильная)
традиция. Еще Новиков противопоставил пафосу государственной службы идею
организованных усилий "приватных" людей. В поэзии Державина сталкивались
пафос государственного служения и поэзия частного существования. Однако,
пожалуй, именно Карамзин сделал впервые отказ от государственной службы
предметом поэтизации в стихах, звучавших для своего времени достаточно
дерзко:
...в войне добра не видя,
В чиновных гордецах чины возненавидя,
Вложил свой меч в ножны
("Россия, торжествуй, -
Сказал я, - без меня!")...
(Карамзин, с. 170).
То, что традиционно было предметом нападок с самых разных позиций,
сатирически обличалось как эгоизм и отсутствие любви к обществу, неожиданно
приобретало контуры борьбы за личную независимость, отстаивания права
человека самому определять род своих занятий, строить свою жизнь независимо
от государственного надзора или рутины протоптанных путей. Право не служить,
быть "сам большой" (VI, 201) и оставаться верным "науке первой" - чтить
самого себя (III, 1, 193) стало заповедью зрелого П. Известно, как упорно
заставлял Николай I служить Вяземского в министерстве финансов, Герцена - в
провинциальной канцелярии, Полежаева - в солдатах, и к каким трагическим
последствиям привела самого П придворная служба.
В свете сказанного видно, во-первых, что то, что Онегин никогда не
служил, не имел чина, не было неважным и случайным признаком - это важная и
заметная современникам черта. Во-вторых, черта эта по-разному
просматривалась в свете различных культурных перспектив, бросая на героя то
сатирический, то глубоко интимный для автора отсвет.
Не менее бессистемный характер носило образование молодой дворянки.
Схема домашнего воспитания была та же, что и при начальном обучении
мальчика-дворянина : из рук крепостной нянюшки, заменявшей в этом случае
крепостного дядьку, девочка поступала под надзор гувернантки - чаще всего
француженки, иногда англичанки. В семьях, где нанять хорошую гувернантку не
было средств, а дать девушке образование все же считали необходимым (немало
было и дворянок, получивших лишь самое начальное образование от
какого-нибудь сельского дьячка и едва умеющих читать и писать), прибегали к
помощи пансионов.
Наиболее известными государственными учебными заведениями этого типа
были Смольный институт благородных девиц и аналогичный ему Екатерининский
институт. Эти привилегированные закрытые учебные заведения имели
специфический характер. С одной стороны, состав их в значительной мере
пополняли девушки из малообеспеченных дворянских семей, родители которых
смогли найти заступников при дворе. С другой - определенной части выпускниц
были обеспечены придворные должности фрейлин или выгоды, связанные с личным
покровительством императрицы Марии Федоровны. Сделавшись после смерти
Екатерины II покровительницей этих учебных заведений, Мария Федоровна внесла
в их жизнь мелочную опеку. Она "осматривала с ног до головы, ей показывались
руки, зубы, уши" (Смирнова-Россет А. О. Автобиография. М., 1931, с. 82).
Другую возможность представляли частные пансионы. Именно такое
воспитание П дал героине поэмы "Граф Нулин":
...к несчастью, Наталья Павловна совсем
Своей хозяйственною частью
Не занималася; затем,
Что не в отеческом законе
Она воспитана была,
А в благородном пансионе
У эмигрантки Фальбала (V, 4).
В мемуарах той поры мы находим интересные описания таких пансионов. В
качестве особого предмета там преподавались светские манеры, причем
тренировка строилась по всем правилам театральных репетиций: воспитанницы в
учебных сценках разучивали типичные ситуации светского поведения.
"Начальница встречала их в большом рекреационном зале и заставляла
проделывать различные приемы из светской жизни.
- Ну, милая, - говорила начальница, обращаясь к воспитаннице, - в вашем
доме сидит гость - молодой человек. Вы должны выйти к нему, чтобы провести с
ним время. Как вы это должны сделать? (...)
Затем девицы то будто провожали гостя, то будто давали согласие на
мазурку, то садились играть, по просьбе кавалера, то встречали и видались с
бабушкой или с дедушкой" (Карпов В. Н. Ук. соч., с. 142 - 143).
Таким образом вырабатывался тип двойного поведения - театрализованного
в "парадных" ситуациях и "помещичьего" в обыденных, причем первое
доминировало до замужества, второе - после.
П колебался в том, какой тип воспитания дать дочерям Прасковьи Лариной.
Иронические строки "Графа Нулина" были написаны в сроки, близкие к работе
над центральными главами романа, в которых затрагивалась тема образования
Татьяны и Ольги. Однако глубокая разница в отношении автора к героиням этих
двух произведений исключала возможность одинакового воспитания.
Первоначально П думал вообще дать своим героиням чисто отечественное
образование:
Ни дура Английской породы
Ни своенравная Мамзель
(В России по уставам [моды]
Необходимые досель)
Не баловали Ольги милой
Фадеевна рукою - хилой
Ее качала колыбель
Стлала ей детскую постель
Помилуй мя читать учила
Гуляла с нею, средь ночей
Бову рассказывала ей
(VI, 287-288).
Однако в дальнейшем (одновременно с перенесением сюжетного акцента с
Ольги на Татьяну) характер воспитания изменился. Культурный облик Татьяны
был приближен к кругозору соседок автора по Михайловскому - тригорских
барышень. Хотя П и сделал старшую Ларину тезкой Прасковьи Осиповой, это
были, конечно, женщины совершенно различного культурного склада. Дочь Вынд
омского, сотрудника "Беседующего гражданина", ученика Н. И. Новикова и
знакомого А. Н. Радищева, Осипова не только смогла добиться, чтобы ее дочери
в Псковской губернии выросли литературно образованными, владеющими
французским и английским языками, но и сама, зрелой женщиной, продолжала
свое образование. Этим она нарушила твердое убеждение своей среды, что
самоцельный интерес к науке достоин лишь разночинца, дворянин же учится до
получения первого чина, а дворянка - лишь до замужества (вернее, до начала
выездов "в свет"). Нарушение этого правила позволялось лишь в отдельных
случаях как чудачество большого вельможи или "академика в чепце".
Показательно, однако: засвидетельствовав, что Татьяна в совершенстве
знала французский язык, и, следовательно, заставив нас предполагать наличие
в ее жизни гувернантки-француженки, автор предпочел прямо не упомянуть об
этом ни разу.
Подчеркивая в поведении Татьяны естественность, простоту, верность себе
во всех ситуациях и душевную непосредственность, П не мог включить в
воспитание героини упоминание о пансионе.
Интересы и занятия дворянской женщины. На общем фоне быта русского
дворянства начала XIX века "мир женщины" выступал как некоторая обособленная
сфера, обладавшая чертами известного своеобразия. Образование молодой
дворянки было, как правило, более поверхностным и значительно чаще, чем для
юношей, домашним. Оно обычно ограничивалось навыком бытового разговора на
одном-двух иностранных языках (чаще всего это бывали французский и немецкий,
знание английского языка уже свидетельствовало о более чем обычном уровне
образования), умением танцевать и держать себя в обществе, элементарными
навыками рисования, пения и игры на каком-либо музыкальном инструменте и
самыми начатками истории, географии и словесности. Конечно, бывали и
исключения. Так, Г. С. Винский в Уфе в первые годы XIX века обучал 15-летнюю
дочь С. Н. Левашова: "Скажу, не хвастаясь, что Наталья Сергеевна через два
года понимала столько французский язык, что труднейших авторов, каковы:
Гельвеции, Мерсье, Руссо, Мабли - переводила без словаря; писала письма со
всею исправностию правописания; историю древнюю и новую, географию и
мифологию знала также достаточно" (Винский Г. С. Мое время. СПб., (1914), с.
139). Значительную часть умственного кругозора дворянской девушки начала XIX
в. определяли книги. В этом отношении в последней трети XVIII в. - в
значительной мере усилиями Н. И. Новикова и Н. М. Карамзина - произошел
поистине поразительный сдвиг: если в середине XVIII столетия читающая
дворянка - явление редкостное, то поколение Татьяны можно было представить
...барышней уездной,
С печальной думою в очах,
С французской книжкою в руках
(VIII, V, 12 - 14).
Еще в 1770-е гг. на чтение книг, в особенности романов, часто смотрели
как на занятие опасное и для женщины не совсем приличное. А. Е. Лабзину -
уже замужнюю женщину (ей, правда, было неполных 15 лет!), отправляя жить в
чужую семью, наставляли: "Ежели тебе будут предлагать книги какие-нибудь для
прочтения, то не читай, пока не просмотрит мать твоя (имеется в виду
свекровь. - Ю. Л.). И когда уж она тебе посоветует, тогда безопасно можешь
пользоваться" (Лабзина А. Е. Воспоминания. СПб., 1914, с. 34). В дальнейшем
Лабзина провела некоторое время в доме Херасковых, где ее "приучили рано
вставать, молиться богу, утро заниматься хорошей книгой, которые мне давали,
а не сама выбирала. К счастью, я еще не имела случая читать романов, да и не
слыхала имени сего. Случалось раз начали говорить о вышедших вновь книгах и
помянули роман, и я уж несколько раз слышала. Наконец спросила у Елизаветы
Васильевны (Е. В. Херасковой, жены поэта. - Ю, Л.) о каком она все говорит
Романе, а я его у них никогда не вижу" (там же, с. 47 - 48). В дальнейшем
Херасковы, видя "детскую невинность и во всем большое незнание" Лабзиной,
отсылали ее из комнаты, когда речь заходила о современной литературе.
Существовали, конечно, и противоположные примеры: мать Леона в "Рыцаре
нашего времени" Карамзина оставляет герою в наследство библиотеку, "где на
двух полках стояли романы" (Карамзин, 1, 764). Молодая дворянка начала XIX
в. - уже, как правило, читательница романов. В повести некоего В. 3.
(вероятно, В. Ф. Вельяминова-Зернова) "Князь В-ский и княгиня Щ-ва, или
Умереть за отечество славно, новейшее происшествие во времена кампании
французов с немцами и россианами 1806 года, российское сочинение"
описывается провинциальная барышня, живущая в Харьковской губернии (повесть
имеет фактическую основу). Во время семейного горя -брат погиб под
Аустерлицем - эта прилежная читательница "произведений ума Радклиф,
Дюкредюмениля и Жанлис [Радклиф (Рэдклифф) Анна (1764 - 1823), английская
романистка, одна из основательниц "готического" романа тайн, автор
популярного романа "Удольфские тайны" (1794). В "Дубровском" П. назвал
героиню "пылкая мечтательница, напитанная таинственными ужасами Радклиф",
(.VIII, 1, 195). Дкжре-Дкдаениль (.правильно: Дюминиль) Франсуа
(1761-1819) - французский сентиментальный писатель; Жанлис Фелиситэ (17461830)
- французская писательница, автор нравоучительных романов. Творчество
двух последних активно пропагандировалось в начале XIX в. Карамзиным],
славных романистов нашего времени" (цит соч. ч. I, с. 58), предается
любимому занятию: "Взяв наскоро "Удольфские таинства", забывает она
непосредственно виденные сцены, которые раздирали душу ее сестры и матери
(...) За каждым кушаньем читает по одной странице, за каждою ложкою смотрит
в разгнутую перед собою книгу. Перебирая таким образом листы, постоянно
доходит она до того места, где во всей живости романического воображения
представляются мертвецы-привидения; она бросает из рук ножик и, приняв на
себя испуганный вид, нелепые строит жесты" (там же, с. 60-61). О
распространении чтения романов среди барышень начала XIX в. см. также:
Сиповский В. В. Очерки из истории русс
...Закладка в соц.сетях
