Жанр: Электронное издание
CHONKIN
... плеча, лежит
поверх одеяла. Нюра медленно потянула руку вбок, чтобы спрятать, и при
этом улыбнулась смущенно. Чонкин тоже смутился, но, не желая этого
показывать и не зная, что делать, шагнул к Нюре, взял ее руку в свою,
потряс легонько и сказал:
- Здравствуйте.
В то утро бабы, выгонявшие в поле скотину, видели, как из дома Нюры,
босой и без гимнастерки, вышел Чонкин. Подойдя к самолету, он долго
отвязывал его, потом разобрал часть забора, вкатил самолет в огород, а
забор снова заложил жердями.
9
Отличительной чертой председателя Голубева была неодолимая склонность
к сомнениям. Когда жена утром спрашивала:
- Что будешь есть - яичницу или картошку?
Он отвечал:
- Давай картошку.
Она доставала из печи чугунок с картошкой, и в эту секунду он знал
совершенно определенно, что хочет яичницу. Жена запихивала чугунок обратно
и шла в сени за яйцами. Возвращаясь, встречалась с виноватым взглядом мужа
- он снова хотел картошку.
Иногда он даже сердился:
- Давай что-нибудь одно, не заставляй меня думать про глупости.
Право на выбор его всегда тяготило. Он невыносимо мучался, когда
раздумывал, какую сегодня надеть рубашку, зеленую или синюю, какие сапоги
- старые или новые. Правда, за последние двадцать с лишним лет в стране
много было сделано для того, чтобы Голубев не сомневался, но какие-то
сомнения у него все-таки оставались и распространялись порой даже на такие
вещи, в которых вообще вообще сомневаться в то время было не принято. И не
зря второй секретарь райкома Борисов говорил иногда Голубеву:
- Ты эти свои сомнения брось. Сейчас надо работать, а не сомневаться.
И еще он говорил:
- Помни, за тобой ведется пристальное наблюдение.
Впрочем, он говорил это не только Голубеву, но и многим другим. Какое
наблюдение и как именно оно ведется, Борисов не говорил, может, и сам не
знал.
Однажды Борисов проводил в райкоме совещание председателей колхозов
по вопросам повышения удойности за текущий квартал. Колхоз Голубева
занимал среднеетположение по показателям, его не хвалили и не ругали, он
сидел и разглядывал новый гипсовый бюст Сталина, стоявший возле окна на
коричневом подцветочнике. Когда совещание окончилось и все стали
расходиться, Борисов задержал Голубева. Остановившись возле бюста вождя и
машинально погладив его по голове, секретарь сказал:
- Вот что, Иван Тимофеич, парторг твой Килин говорит, что ты мало
внимания уделяешь наглядной агитации. В частности, не дал денег на
диаграмму роста промышленного производства.
- Не дал и не дам, - твердо сказал Голубев. - Мне коровник не на что
строить, а ему только диаграммы свои рисовать, трынькать колхозные деньги.
- Что значит трынькать, - сказал секретарь. - Что значит трынькать?
Ты понимаешь, что ты говоришь?
- Я понимаю, - сказал Иван Тимофеевич. - Я все понимаю. Только жалко
мне этих денег. Их в колхозе и так не хватает, не знаешь, как дыры
заткнуть. А ведь вы потом сами с меня три шкуры сдерете, потому что я
председатель.
- Ты в первую очередь коммунист, а потом уже председатель. А
диаграмма - это дело большой политической важности. И мне странно видеть
коммуниста, которыйвэто недооценивает. И я еще не знаю, то, что ты
говоришь, ошибка или твердое убеждение, и если будешь дальше держаться той
же позиции, мы тебя еще проверим, мы в самую душу к тебе заглянем, черт
тебя подери! Рассердившись, Борисов хлопнул Сталина по голове и затряс
рукой от боли, но тут же выражение боли на его лице сменилось выражением
страха.
У него сразу пересохло во рту. Он раскрыл рот и смотрел на Голубева,
не отрываясь, словно загипнотизированный. А тот и сам до смерти
перепугался. Он хотел бы не видеть этого, но ведь видел же, видел! И что
теперь делать?
Сделать вид, что не заметил? А вдруг Борисов побежит каяться, тогда
он-то выкрутится, а ему, Голубеву, достанется за то, что не заявил. А если
заявить, так ведь тоже за милую душу посадят, хотя бы за то, что видел.
У обоих на памяти была история, когда школьник стрелял в учительницу
из рогатки, а попал в портрет и разбил стекло. Если бы он выбил
учительнице глаз, его бы, возможно, простили по несовершеннолетию, но он
ведь попал не в глаз, а в портрет, а это уже покушение, ни больше ни
меньше. И где теперь этот школьник, никто не знал...
Первым из положения вышел Борисов. Он суетливо вытащил из кармана
металлический портсигар и, раскрыв его, сунул Голубеву. Тот заколебался
брать или не брать. Потом все же решился, взял.
- Да, так о чем мы с тобой говорили? - спросил Борисов как ни в чем
не бывало, но на всякий случай отходя от бюста подальше.
- О наглядной агитации, - услужливо напомнил Голубев, приходя
понемногу в себя.
- Так вот я говорю, - сказал Борисов уже другим тоном, - нельзя, Иван
Тимофеевич, недооценивать политическое значение наглядной агитации, и
прошу тебя по-дружески, ты уж об этом позаботься, пожалуйста.
- Ладно уж, позабочусь, - хмуро сказал Иван Тимофеевич, торопясь
уйти.
- Вот и договорились, - обрадовался Борисов, он взял Голубева под
руку и, провожая до дверей, сказал, понижая голос: И еще, Ванюша, хочу
тебя как товарища предупредить, учти за тобой ведется пристальное
наблюдение.
Голубев вышел на улицу. Стоял, по-прежнему, сухой и солнечный день.
Председатель отметил это с неудовольствием, пора бы уже быть и дождю. Его
лошадь, привязанная к железной ограде, тянулась к кусту крапивы, но не
могла дотянуться. Голубев забрался в двуколку, отпустил вожжи. Лошадь
прошла один квартал и сама, без всякого приказания, по привычке
остановилась напротив деревянного дома с вывеской "Чайная". Возле чайной
стояла подвода с бидонами из-под молока, председатель сразу же определил,
что подвода из его колхоза. Лошадь была привязана к столбу. Голубев
привязал к этому же столбу и свою лошадь, поднялся по шатким ступеням
крыльца и открыл дверь. В чайной пахло пивом и кислыми щами.
Женщина, скучавшая за стойкой, сразу обратила внимание на вошедшего.
- Здравствуйте, Иван Тимофеевич.
- Здорово, Анюта, - ответил председатель, кидая взгляд в угол.
Там Плечевой допивал свое пиво. При появлении председателя он встал.
- Ничего, сиди, - махнул ему Голубев и подождал, пока Анюта нальет
ему обычную порцию сто пятьдесят водки и кружку пива. Водку, как всегда,
вылил в пиво и пошел в угол к Плечевому. Тот опять попытался встать, но
Голубев придержал его за плечо.
- Молоко сдавал? - спросил председатель, отхлебывая из кружки.
- Сдавал, - сказал Плечевой. - Жирность, говорят, маловата.
- Перебьются, - махнул рукой Голубев. - А чего сидишь?
- А я тут Нюрку встретил, почтальоншу, да и обещался ее подвезти, -
объяснил Плечевой. Вот дожидаю.
- Что, живет она со своим красноармейцем? - поинтересовалсяя Иван
Тимофеевич.
- А чего ж ей не жить, - сказал Плечевой. - Он у ней заместо
домохозяйки, да. Она на почту, а он воду наносит, дрова наколет и щи
варит. Передник Нюркин наденет и ходит, как баба, занимается по хозяйству,
да. Я-то сам не видел, а народ болтает, будто он и салфетки еще крестом
вышивает. Плечевой засмеялся. - Ей-богу, вот сколь живу, а такого, чтоб
мужик в бабском переднике ходил да еще вышивал бы, не видел. И ведь вот
что интересно: прислали его будто бы на неделю, полторы прошло, а он и не
чухается, да. Я вот, Иван Тимофеевич, не знаю, может, это все от темноты,
но народ думку такую имеет, что не зря он, этот армеец, сидит тут, а
некоторые прямо считают в виде следствия.
- Какого следствия? - насторожился председатель.
Плечевой знал о мнительности Голубева и сейчас нарочно его подзуживал
и с удовольствием замечал, что слова его производят должный эффект.
- А кто его знает, какого, - сказал он. - Только понятно, что зазря
его здесь держать не будут, да. Если эроплан сломатый, значит, его надо
чинить. А если он в таком состоянии, что и чинить нельзя, значит, надо
выбросить. Чего же даром человека держать. Вот потому-то народ, Иван
Тимофеич, и сомневается. Слух есть, - Плечевой понизил голос и приблизился
к председателю, что колхозы распущать будут обратно.
- Ну, это ты брось, - сердито сказал председатель. - Не будет этого
никогда, и не надейся. Работать надо, а не слухи собирать.
Он допил свой "ерш" и поднялся.
- Ты, Плечевой, вот что, - сказал он напоследок, - если Беляшовой
долго не будет, не жди, нечего. И своим ходом дойдет, невелика барыня.
Попрощавшись с Анютой, он вышел, сел на двуколку и поехал домой. Но
сказанное Плечевым запало ему в душу и соединилось со словами Борисова о
том, что за ним, Голубевым, ведется пристальное наблюдение. Какое же
наблюдение и как оно ведется? Уж не через этого ли красноармейца? Не
специально ли его подослали? Правда, на вид он вроде бы и не похож на
такого, которого можно подослать. Но ведь и те, кто посылает, тоже не
дураки, они такого и не пошлют, чтобы сразу было видно, что он подослан.
Если бы знать это точно! Но как узнаешь? И тут у Голубева родилась дерзкая
мысль: "А что, если подойти к этому красноармейцу, стукнуть кулаком по
столу, говори, мол, по какому заданию ты здесь сидишь и кто тебя на это
направил?" А если даже за это и будет чего, так уж лучше сразу, чем так-то
вот ждать неизвестно какой опасности.
Итак, полторы недели прошло с тех пор, как Чонкин попал в Красное и
поселился у Нюры. Он здесь уже прижился, со всеми перезнакомился, стал
своим человеком, и не было никаких намеков на то, что его отсюда
когда-нибудь заберут. Нельзя сказать, чтобы Чонкину такая жизнь не
нравилась. Наоборот, ни подъема, ни отбоя, не говоря уже о физзарядке или
политзанятиях. Хотя и в армии в смысле еды он неплохо устроился, но
здесь-то хлеб, молоко, яички, все свежее, лучок прямо с грядки да еще баба
под боком чем не жизнь? Да на месте Чонкина любой согласился бы стоять на
таком посту до самой демобилизации, а еще годок-другой прихватил бы
сверхсрочно. И все-таки в положении Чонкина было что-то такое, что не
давало ему жить спокойно, а именно то, что оставили его здесь вроде бы на
неделю, но неделя эта прошла, а из части ни слуху ни духу, никаких
дальнейших распоряжений. Если решили задержать, то надо сообщить
как-нибудь, да и сухой паек не мешало б пополнить. Это хорошо, что он
здесь так пристроился, а то давно бы уже зубы на полку.
Последние дни, каждый раз выходя на улицу, Чонкин задирал голову и
глядел в небо, не появится ли там медленно растущая точка, и прикладывал к
уху ладонь, не послышится ли приближающийся рокот мотора. Да нет, ничего
не было видно, ничего не было слышно.
Не зная, что предпринять, и отчаявшись, Чонкин решил обратиться за
советом к умному человеку. Таким человеком оказался сосед Нюры Кузьма
Матвеевич Гладышев.
Кузьму Гладышева не только в Красном, но и во всей округе знали как
человека ученого. Об учености Гладышева говорил хотя бы тот факт, что на
деревянной уборной, стоявшей у него в огороде, большими черными буквами
было написано "Wаtеr сlоsеt".
Занимая неприметную и низкооплачиваемую должность колхозного
кладовщика, Гладышев зато имел много свободного времени для пополнения
знаний и держал в своей маленькой голове столько различных сведений из
различных областей, что люди, знакомые с ним, только вздыхали завистливо и
уважительно вот это, мол, да! Многие утверждали, что, разбуди Гладышева в
двенадцать часов ночи и задай ему любой вопрос, он не задумываясь даст на
него самый обстоятельный ответ и любое явление природы объяснит с точки
зрения современной науки, без участия потусторонних божественных сил.
Всех этих знаний Гладышев добился исключительно путем
самообразования, ибо смешно было бы приписывать тут какую-нибудь заслугу
церковноприходской школе, где он окончил всего лишь два класса. Знания,
накопленные Гладышевым, может, и пролежали бы в его голове без всякого
толку, если бы не Октябрьская революция, которая освободила народ от
всевозможного рабства и любому гражданину позволила карабкаться к сияющим
и каменистым вершинам науки. Надо еще отметить, что в освобожденном уме
Гладышева и раньше возникало много оригинальных научных идей. Каждый
жизненный факт не проходил мимо него незамеченным, а наталкивал его на
различные мысли. Увидит, скажем, Кузьма на печи тараканов и думает: а
нельзя ли, мол, их связать между собой и направить в одну сторону? Это ж
такая сила получится, что ее можно с выгодой использовать в сельском
хозяйстве. Посмотрит на облачко и думает: а нельзя ли замкнуть его в
оболочку для использования в качестве аэростата? Говорят (теперь это
трудно проверить), что именно Гладышев первым, задолго до профессора
Шкловского, высказал предположение об искусственном происхождении
спутников Марса.
Но, помимо всех этих попутных идей, была у Гладышева еще и такая,
которой решил он посвятить всю свою жизнь и посредством ее обессмертить
свое имя в науке, а именно: вдохновленный прогрессивным учением Мичурина и
Лысенко, надумалнон создать гибрид картофеля с помидором, то есть такое
растение, у которого внизу росли бы клубни картофеля, а наверху
одновременно вызревали бы помидоры. Будущий свой гибрид Гладышев назвал в
духе того великого времени "Путь с социализму", или сокращенно "ПУКС", и
намерен был распространить свои опыты на всю территорию родного колхоза,
но ему этого не позволили, пришлось ограничитьсяопределами собственного
огорода. Вот почему ему приходилось покупать картошку и помидоры у
соседей.
Опыты эти пока что реальных результатов не давали, хотя некоторые
характерные признаки пукса стали уже проявляться: листья и стебли на нем
были вроде картофельные, зато корни точь-в-точь помидорные. Но, несмотря
на многочисленные неудачи, Гладышев не унывал, понимая, что настоящее
нучное открытие требует труда и немалых жертв. Люди, знающие об этих
опытах, относились к ним с недоверием, однако кто-то Гладышева заметил и
поддержал, чего не могло быть в проклятое царское время.
Однажды в районной газете "Большевистские темпы" был напечатан о
Гладышеве большой, в два подвала, очерк под рубрикой "Люди новой деревни",
который назывался "Селекционер-самородок". Тут же была помещена и
фотография самородка, склонившегося над кустом своего гибрида, как бы
рассматривая сквозь него зримые черты прекрасного будущего нашей планеты.
После районной газеты откликнулась и областная, напечатав небольшую
заметку, а потом уже и всесоюзная в проблемной статье "Научное творчество
масс" упомянула фамилию Гладышева в общем списке. В своих изысканиях и в
борьбе с рутиной Гладышев опирался еще на отзыв одного сельхозакадемика,
хотя отзыв был отрицатедьный. На письмо, направленное ему лично, академик
ответил, что опыты, проводимые Гладышевым, антинаучны и бесперспективны.
Тем не менее, он советовал Гладышеву не падать духом и, ссылаясь на пример
древних алхимиков, утверждал, что в науке никакой труд не бывает
напрасным, можно искать одно, а найти другое. И письмо это, несмотря на
его смысл, произвело на адресата сильное впечатление, тем более, что
напечатано было на официальном бланке солидного учреждения, где Гладышева
называли "уважаемый товарищ Гладышев" и где академик собственноручно
поставил подпись. И на всех, кто читал письмо, это тоже производило
известное впечатление. Но когда самородок, в который-то раз, начинал с
кем-нибудь обсуждать перспективы, которые откроются перед миром после
внедрения пукса, люди скучнели, отходили в сторону, и Гладышев, подобно
многим научным гениям, испытывал состояние полного одиночества, пока не
подвернулся под руку Чонкин.
Гладышев любил рассказывать о своем деле, а Чонкин от скуки был не
прочь и послушать. Это их сблизило, и они подружились. Бывало, Чонкин
выберется на улицу по делу или так просто, а Гладышев уже копается в своем
огороде окучивает, пропалывает, поливает. И всегда в одном и том же
костюме: кавалерийские галифе, заправленные в потертые яловые сапоги,
старая, драная майка и широкополая соломенная шляпа в виде сомбреро, где
он только нашел ее, непонятно.
Чонкин помашет селекционеру рукой:
- Слышь, сосед, здорово!
- Желаю здравствовать, - вежливо ответит сосед.
- Как жизнь? - поинтересуется Чонкин.
- Тружусь, - последует скромный ответ.
Так слово за слово и течет разговор, плавный, непринужденный.
- Ну, когда ж у тебя картошка-то с помидором вырастет?
- Погоди, еще рано. Всему, как говорится, свой срок. Сперва еще
отцвести должно.
- Ну, а если и в этом году опять не получится, что будешь делать? -
любопытствует Чонкин.
- В этом должно получиться, - с надеждой вздыхает Гладышев. - Да ты
сам посмотри. Стебель получается вроде картофельный, а на листве нарезь,
как на томате. Видишь?
- Да кто его знает, - сомневается Чонкин, - сейчас пока вроде не
разберешь.
- Ну как же не разберешь? - обижается Гладышев. - Ты погляди,
кусты-то какие пышные.
- Насчет пышности, это да, - соглашается Чонкин. И лицо его
оживляется. У него тоже возникла идея. Слышь, а так не может получиться,
чтобы помодоры были внизу, а картошка наверху?
- Нет, так не может быть, - терпеливо объясняет Гладышев. - Это
противоречило быГзаконам природы, потому что картофель есть часть корневой
системы, а томаты наружный плод.
- А вообще-то было бы интересно, - не сдается Чонкин.
Для Гладышева вопросы Чонкина, может, и кажутся глупыми, но чем
глупее вопрос, тем умнее можно на него ответить, поэтому оба вели эти
разговоры с большим удовольствием. С каждым днем дружба их крепла. Они уже
договаривались, чтобы встретиться по-семейному: Чонкин с Нюрой, а Гладышев
со своей женой Афродитой (так звал ее Гладышев, а за ним стали звать и
другие, хотя от рождения она числилась Ефросиньей).
В этот день Чонкин успел переделать кучу дел. Натаскал воду, наколол
дров, накормил отрубями кабана Борьку и сварил обед для себя и для Нюры.
После этого он обычно, как был, в Нюрином переднике садился к окошку и,
подперев голову рукой, поджидал Нюру. А другой раз, чтобы время быстрее
текло, садился к окну с вышиванием. Посмотреть на солдата, который сидит в
женском переднике у окна да еще занимается вышиванием, смех, но что
делать, если Чонкину нравилось вышивать? Интересно ему было, когда из
разноцветных крестиков складывалось изображение петуха, или розы, или еще
чего-нибудь.
Сейчас он тоже начал вышивать, но работа не клеилась, мысли о
неопределенности его положения отвлекали. Несколько раз он выходил на
крыльцо поговорить с Гладышевым, но того не было, а зайти к нему домой,
беспокоить Чонкин стеснялся, тем более что до этого ни разу не заходил.
Чтобы как-то убить время, занялся более тупой, чем вышивание, работой
- вымыл полы. Грязную воду вынес за калитку и выплеснул на дорогу.
Девочка лет пяти в цветастом ситцевом платье играла возле забора с
кабаном Борькой: сняла с головы шелковый бантик и повязала Борьке на шею.
Борька вертел шеей, пытаясь разглядеть бантик, но это ему не удавалось.
Увидев Чонкина, девочка поспешно сняла бантик с Борьки и зажала в руке.
- Ты чья будешь, девочка? - спросил Иван.
- Я-то Килина, а ты чей?
- А я сам свой, - усмехнулся Иван.
- А я папина и мамина, - похвасталась девочка.
- А кого ты больше любишь - папу или маму?
- Сталина, - сказала девочка и, смутившись, убежала.
- Ишь ты, Сталина. - Глядя ей в след, Чонкин покачал головой.
Впрочем, Сталина он по-своему тоже любил.
Помахивая пустым ведром, направился он назад к дому, и в это время на
свое крыльцо вылез Гладышев, взлохмаченный, с красными полосками на щеке.
- Слышь, сосед! - обрадовался Чонкин. - А я тебя тут дожидаю уже
более часу, куда это, слышь, думаю, запропал?
- Соснул я малость, - смущенно сказал Гладышев, потягиваясь и зевая.
- После обеда книжку прилег почитать по части селекции растений, а оно,
вишь, разморило. Жара-то какая стоит, прямо наказание. Не будет дождя, так
все чисто попалит.
- Слышь, сосед, - сказал Чонкин, - хошь табачку? У меня самосад
крепкий, аж в горле дерет. Нюрка вчера на рынке в Долгове купила.
Он отогнул передник, достал из кармана масленку из-под ружейного
масла, набитую табаком, и газету, сложенную книжечкой.
Табак для здоровья - вреднейшее дело, - изрек Гладышев, подходя к
жердевому забору, разделявшему два огорода. Ученые подсчитали, что капля
никотина убивает лошадь.
Однако, от угощения отказываться не стал. Закурил, закашлялся.
- Да уж табачок-крепачок, - одобрил он.
- Табачок самсон, молодых на это дело, стариков на сон, - поддержал
Чонкин. - А у меня к тебе, слышь, сосед, дело есть небольшое.
- Какое ж дело? - скосил на него глаза Гладышев.
- Да дело-то зряшное, ерунда совсем.
- Ну, а все-таки?
- Да так, не стоит даже и говорить.
- Ну, а не стоит - не говори, - рассудил Гладышев.
- Это, конечно, правильно, - согласился Чонкин. - Но, с другой
стороны, как же не говорить? Прислали меня сюда на неделю, и сухой паек на
неделю, а прошло уже полторы, а меня не берут. И опять же насчет сухого
пайка никакого известия. Значит, я что же, выходит, должон жить за счет
бабы?
- Да, это нехорошо, - сказал Гладышев. - Ты теперь называешься -
Альфонс.
- Ну, это ты брось, - не согласился Чонкин. - Ты, слышь, жену свою
как хошь называй, хоть горшком, а меня зови попрежнему Ваней. Так вот я
тебе к чему говорю. Письмишко надо составить к моему командиру, что я есть
и как мне быть дальше. Ты-то человек грамотный, а я вообще-то буквы
понимаю, а пишу плохо. В школе еще кой-как кумекал, а потом в колхозе и в
армии все на лошади да на лошади знай тяни вожжу то вправо, то влево, а
грамоты там никакой и не нужно.
- А расписываться умеешь? - спросил Гладышев.
- Нет, это-то я могу. И читать, и расписываться. Я, слышь, знаешь,
как расписываюсь? Сперва пишу "И", потом "Ч", потом кружочек, и дальше все
буква к букве, и в конце такую черточку с вывертом, и на всю страницу от
края до края. Понял?
- Понял, - сказал Гладышев. - А бумага, чернила у тебя есть?
- А как же, - сказал Иван. - Нюрка-то, она почтальоншей работает.
Тоже работа, тебе скажу, не для каждого. Голову надо большую иметь.
- Ну ладно, - наконец согласился Гладышев, - пошли к тебе, а то у
меня там баба с дитем, будут мешать. А это дело серьезное, тут надо писать
политически выдержанно.
Через час политически выдержанный документ был составлен.
Выглядел он так:
Командиру батальона тов. Пахомову
от рядового красноармейца
тов. Чонкина Ивана
РАПОРТ
Разрешите доложить, что за время Вашего отсутствия и моего
присутствия на посту, а именно по охране боевой техники самолета, никаких
происшествий не случилось, о чем сообщаю в письменном виде. А также
разрешите доложить, что воспитанный в духе беззаветной преданности нашей
Партии, Народу и лично Великому Гению тов. Сталину_И.В., я готов и в
дальнейшем беспрекословно служить по защите нашей Социалистической Родине
и охране ее Границ, для чего прошу выдать мне сухой паеквна неопределенное
время, а также недополученный мною комплект обмундирования.
В моей просьбе прошу не отказать.
К сему остаюсь...
Складно, - одобрил Чонкин сочинение Гладышева и поставил свою
подпись, как обещал, через всю страницу.
Гладышев написал еще и адрес на приготовленном Чонкиным конверте без
марки и ушел довольный.
Чонкин положил конверт на стол, взял растянутую на пяльцах салфетку и
сел к окошку. За окном было уже не так жарко, солнце клонилось к закату.
Скоро должна была прийти Нюра, кабан Борька поджидал ее уже на бугре за
деревней.
Привязав лошадь у Нюриной калитки, председатель Голубев поднялся на
крыльцо. Нельзя сказать, чтобы он при этом сохранял полное присутствие
духа, скорее наоборот, он входил в Нюрин дом, испытывая, примерно, такое
волнение, как входя к первому секретарю райкома. Но он еще по дороге
решил, что войдет, и сейчас не хотел отступать от этого своего решения.
Постучал в дверь и, не дожидаясь ответа, открыл ее. Чонкин при его
появлении испуганно и растерянно шарил глазами по комнате, ища, куда бы
сунуть пяльцы.
- Рукоделием занимаетесь? - спросил председатель вежливо, но
подозрительно.
- Чем бы ни занимался, лишь бы не заниматься, - сказал Чонкин и
бросил пяльцы на лавку.
- Это верно, - сказал председатель, топчась у дверей и не зная, как
продолжить разговор. Так, так, - сказал он.
- Так не так, перетакивать не будем, - пошутил в ответ Чонкин.
"Все вокруг да около, уводит в сторону", - отметил про себя
председатель и решил пощупать собеседника с другого конца, затронуть
вопросы внешней политики.
- В газетах пишут, - осторожно сказал он, подходя ближе к столу, -
немцы обратносЛондон бомбили.
- В газетах чего не напишут, - уклонился Чонкин от прямого ответа.
- Как же так, - схитрил Голубев. - В наших газетах чего зря не
напишут.
- А вы по какому делу? - спросил Чонкин, чувствуя какой-то подвох.
- А ни по какому, - беспечно сказал председатель. - Просто зашел
посмотреть, как живете. Донесение пишете? спросил он, заметив на столе
конверт с воинским а
...Закладка в соц.сетях
