Жанр: Электронное издание
Tchest
...имом "Хорстич" (до фамилии
матери), но о моем авторстве вскоре пронюхали в Оренбурге, и среди сослуживцев я
встретил осуждение как выскочка.
- Не понимаю! - оправдывался я. - Что тут дурного если молодой офицер не только
служит, но и посвящает досуг литературе? Не забывайте, что великий Суворов всю
жизнь писал стихи, молодой Наполеон не мечтал потрясать мир своими победами, а
писал драмы, мечтая о славе писателя...
Обо мне стали блуждать по Оренбургу всякие вздорные слухи. Когда о человеке
ничего не знают, тогда начинают выдумывать, а выдумывая, редко говорят хорошее.
Чаще забрасывают грязью. Конечно, любую грязь можно отмыть, но что-то грязное
все равно остается. Скоро с этим печальным явлением я буду вынужден
соприкоснуться вплотную, и моя репутация сильно пострадает. Я умышленно начал
сторониться офицерского общества, заведя немало знакомств с инженерамипутейцами;
они же - из лучших дружеских побуждений - завершили мою практику
вождения паровозов, которую я чисто любительски постигал еще на границе в
Граево. Там я, под надзором приятелей-машинистов, пробовал водить локомотив
системы "компаунд", приспособленный для казенных дорог Восточной Пруссии, а в
Оренбурге как следует освоил паровоз германских заводов знаменитого Августа
Борзига, двигал вперед курьерский - системы "Н", строенный на Коломенском
заводе. В каждом мужчине, наверное, остается что-то мальчишеское, и мне было
приятно движение грохочущей, раскаленной машины, покорившейся мне...
Неизвестно, насколько бы затянулось мое командование ротой кадетов в Неплюевском
корпусе, если бы я не получил служебную телеграмму из Генштаба: "Просим срочно
выехать в Петербург..." Я не замедлил прибыть, и мне было сказано:
- Нам известно, что вы покинули Академию, недовольные, что для вас не осталось
вакансии. Таковая неожиданно обнаружилась, и мы рады оповестить вас об этом.
Естественно, я сразу же поинтересовался:
- В каком из отделов Генштаба мне придется служить?
Беседовавший со мною дежурный офицер загадочно поговорил с кем-то по телефону.
Наконец трубка аппарата была оставлена в покос. Теперь он взглянул на меня както
иначе:
- Все объяснят вам в кабинете сорок четвертом.
- Простите, а что там?
- Разведывательный отдел Генерального штаба...
Мне следовало появиться там завтра. Донельзя взволнованный, я проехал на
Загородный проспект, и у Пашу встретился со старым запьянцовским другом.
Конечно, я не стал рассказывать Щелякову о собственных переживаниях, я был
одновременно и чуть растерян и чуть подавлен, но пить вино отказался.
- Потом! Как-нибудь в другой раз... Лучше возобновим прежнюю тему разговора о
том заборе, который непозволительно перелезать. Россия имеет сто одиннадцатую
статью для наказания шпионов ссылкой в места отдаленные, где очень хорошо
морозить волков. Как же к этому делу относятся немцы?
- К сожалению, у них нет Сибири, - ответил Щеляков. - Зато есть статья № 49-а,
карающая отсидкой в Моабите. Но в Англии к этому делу относятся совсем
наплевательски. Там судья надевает черную шапочку, дабы прикрыть себе лысину, и
любезно объявляет шпиону: "Вы будете повешены непременно за шею и будете висеть
на веревке до тех пор, пока не сдохнете, да сжалится великий Господь над вашей
заблудшей душою!"
4. Плацкартой до Собачинска
- Разве тебе плохо служилось в Оренбурге?
- Хорошо. Но меня вызвали, - отвечал я отцу.
- Вызвали? Зачем?
- Наверное, ждет повышение.
- Слава Всевышнему, - истово перекрестился папочка. - Я ведь всегда верил, что
мой сын пойдет далеко. Может, это и к лучшему, что ты порвал с этой грязной
Девкой Фемидой...
Состоялся первый разговор в кабинете № 44. Моим собеседником оказался еще
молодой офицер, уже с орденами, до этого мне совсем незнакомый, и, судя по его
первоначальным вопросам, я догадался, что главная беседа состоится позже, а
сейчас меня лишь деликатно прощупывают.
- Скажите откровенно, вы никогда не виделись с венским военным атташе в СанктПетербурге?
- Графом Спанокки?
- Выходит, вы его знаете?
- Нет. Просто его имя упоминалось в газетах.
- И вы это имя сразу запомнили?
- У меня отличная память.
- Кому писали последнее время почтой?
- Отцу.
- А на Гожую улицу, дом тридцать пять? Вот уж никак не ожидал такого вопроса.
- Если вы имеете в виду варшавский адрес, который дала мне в "Поставах" некая
наездница пани Вылежинская то я этим адресом для переписки никогда не
пользовался, хотя женщина, живущая там, достойна всяческого внимания...
Мой собеседник перешел к делам Белграда:
- Вам известны причины, заставившие Георгия передать свои права на престол брату
- королевичу Александру?
- Говорят, он в запальчивости ударил своего камердинера, что и явилось причиной
смерти этого человека.
- Не совсем так, - поправил меня собеседник. - На удалении старшего сына от
престола Сербии настоял сам отец, ибо Георгий резко выступал за немедленный
разрыв с Австрией и бряцанием оружия слишком насторожил Вену. Но старый король
понимал, что Сербия будет разгромлена, поскольку Россия ныне еще не готова
поддерживать ее... Каковы ваши личные отношения с наследником Александром?
- Почти дружеские и весьма доверительные, ибо в Училище Правоведения я был его
наставником, а Александр, еще будучи мальчиком, относился ко мне как к старшему
брату...
- Где вы убиваете свободное время?
- Время, - ответил я, - это не жалкий комар, чтобы его убивать, а свободного
времени у меня никогда не было.
- У вас есть на примете невеста?
- Нет.
- Связи с женщинами?
- Нет...
Неслышно отворилась боковая дверь кабинета № 44, вошел пожилой полковник и,
послушав нас, спросил:
- А какими языками владеете?
Я назвал французский, немецкий, английский, польский. И два родных языка -
русский и сербский.
- С последнего и следовало начинать.
- Начинать, - ответил я, - следовало бы все-таки с русского, а уж потом можно
упомянуть сербский, освоенный мною еще с пеленок в разговорах с матерью.
Полковник представился по фамилии - Сватов. И после этого присел подле,
коснувшись меня своими коленями. Он сказал:
- С такой внешностью надо бы играть в театре Бонапарта, который в молодости был
чем-то похож на вас.
Это меня даже рассмешило:
- Скорее уж не Бонапарт на меня, а я похож на Бонапарта.
- Допустим, - согласился Сватов, переглянувшись с моим прежним собеседником. Уже
вечерело, и за окнами кабинета виделись золотые огни царственного Петербурга. -
А сейчас, - сказал Сватов, - вы должны откровенно поведать нам о своих
отношениях с Драгутином Дмитриевичем.
- Аписом? - переспросил я, удивленный.
- Да. Только просим вас не утаивать свое участие в событиях третьего года, когда
конак остался без Обреновичей.
Я откровенно рассказал обо всем:
- Можете верить, что в заговоре офицеров Дунайской дивизии я оказался случайной
фигурой и мною двигало не столько желание перемен на королевском престоле в
конаке Белграда, сколько желание найти следы матери в том же Белграде.
- У вашей матери были причины покинуть отца?
- Я не желаю вникать в интимные отношения между родителями. В подобных вопросах
лучше не знать истины. Но мое мнение таково, что если женщина покинула мужа, то,
надо полагать, виноват более жены муж...
Говоря так, я разволновался, Сватов сказал:
- Вы не потеряли надежды отыскать ее следы?
- Пока еще нет.
Сватов размял в пепельнице окурок папиросы.
- Мы... тоже! - вдруг сказал он. - Догадываясь, что эта тема обязательно
возникнет в нашей беседе, мы заранее опросили русских консулов за границей,
покопались в их архивах, но все наши поиски пока остались безрезультатны. Если
вам будет угодно, мы эти поиски еще продолжим.
- Премного буду обязан.
- Благодарить рановато, - хмуро сказал Сватов.
- Давайте сразу перейдем к делу. Вопрос с вакансией при Генеральном штабе,
наверное, вскоре решится, а сейчас.. Сейчас где бы вы хотели служить - в старой
или в молодой гвардии?
Предложение было лестным. Я ответил, что старая гвардия, такие ее полки, как
Семеновский, Преображенский, Измайловский и прочие, имеют дорогостоящие амбиции:
- Надо иметь собственный выезд или нанимать только "лихача" на резиновых шинах.
В театре обязательно занимать кресла между пятым и десятым рядами, а другие
места в партере для старогвардейца считаются уже "неприличными". Такая служба
для меня просто не по карману! Так что лучше уж в молодой гвардии, где нет таких
традиционных условностей.
Сватов предложил мне послужить в лейб-гвардии стрелковом батальоне,
квартировавшем в Ораниенбауме:
- Там люди беднее и проще, собрались одни трезвенники, деньги тратят на
пополнение библиотеки батальона. А вам, учившемуся стрелять у буров, как раз
место в компании наших Вильгельмов Теллей... Ну как?
- Я не возражаю, господин полковник, но не могу сделать правильных выводов из
нашей беседы, - сказал я.
- Могли бы и догадаться. Мы люди занятые и просто так не стали бы отзывать вас
из Оренбурга, чтобы поболтать с вами. Разведывательный отдел Генерального штаба
заинтересовался именно теми вашими качествами, кои могут быть удобны для ведения
агентурной разведки внутри тех государств, которые в случае войны окажутся
врагами России... Догадываетесь?
- Конечно.
- Только не старайтесь драматизировать свое положение, - продолжал Сватов. -
Ваше согласие мы не станем вырывать из вас раскаленными клещами. Пусть совесть
русского патриота подскажет вам, где вы нужнее всего сегодня: или опять
причесывать кадетов Неплюевского корпуса, или забраться туда, куда Макар телят
не гонял. А пока постреляйте себе в удовольствие. Наш разговор будет иметь
продолжение...
Я ушел домой, встревоженный, даже ошеломленный, возникали сомнения: готов ли я?
достаточно ли умен? хватит ли мне сил? Наверное, всегда останется щепетильным
вопрос, как относиться к разведке - или это вид искусства, вроде актерского, где
все построено на эмоциях и перевоплощениях, или это подобие точной науки, как
было в случае с химиком Менделеевым? Скорее всего, думалось мне, разведка - это
совмещение эмоциональных и умственных качеств человека, а ценность агента
разведки возрастает по мере его любви к родине...
- Где ты был? - спросил меня отец.
- Хлопотал, чтобы меня перевели в гвардию.
- Для этого, сын мой, надо иметь большие связи.
- Очевидно, они у меня нашлись...
Еще со времени службы в погранстраже Граево я знал понаслышке, что генштабисты,
причастные к делам агентуры, служили по трем военным округам, примыкавшим к
западным рубежам родины. Киевский был нацелен против Австро-Венгрии, Варшавский
готовился отразить нападение Германии, а Одесский округ предупреждал возможные
конфликты с боярской Румынией, отношения с которой в ту пору никого не радовали,
ибо румынский король Карл I (из семьи Гогенцоллернов) ориентировался на
Германию. Моего ума хватило, дабы оценить главное: служба в стрелковой лейбгвардии
- для отвода глаз, а работать предстоит по Киевскому военному округу,
где с берегов Днепра я снова увижу балканские кручи...
На самом же деле вес было гораздо сложнее, нежели я полагал, будучи еще наивным
простаком в таких делах. Оказывается, все офицеры "корпуса генштабистов",
окончившие "полный" курс Академии Генштаба, давно учитывались в военных кругах
Берлина и Вены как потенциальные разведчики, в любое время способные появиться в
империях Гогенцоллернов или Габсбургов. Стоило нам прицепить к плечу роскошный
аксельбант, как мы сразу же попадали под негласное, но пристальное наблюдение
иностранной агентуры: где мы, что делаем, каковы успехи в карьере? Мы сдавали
экзамены, ездили в Баболово представляться царю, мы кутили у Кюба, а сами уже
сидели на крючке, пронизанные насквозь чужим и недобрым взором...
Об этом я узнал позже, а сейчас был зачислен в лейб-гвардии стрелковый батальон.
Здесь была своеобразная обстановка: даже фельдфебели обвешивались шевронами и
звенели медалями, полученными за отличную стрельбу, а меткость попаданий служила
чуть ли не главным мерилом всех достоинств человека. Я не стал нарушать традиций
батальона, и после упорной тренировки на стрельбище пробивал любую мишень точно
в ее центре Этим я заслужил уважение в офицерском казино, где вечерами
устраивались собрания. Офицеры дискутировали на литературные и прочие
возвышенные темы. Допоздна спорили о достоинствах поэзии Надсона и Фофанова,
ниспровергали Лейкина и превозносили Чехова, восторгались "лапинскими" изданиями
музеев Парижа, силились понять претензии "мирискусников" с их поисками в видении
былой русской жизни.
В обществе этих культурных людей, брезгающих выпивкой, картами и анекдотами о
неверности женщин, мне было интересно и хорошо, хотя в глубине души я уже
истерзался ожиданием неизбежного прыжка над пропастью. Почему-то все чаще стал
вспоминаться разоблаченный мною майор Берцио, его неловкая растерянность, когда
я, отняв у него шпионский теодолит, просил расстегнуть запонку и снять с шеи
воротничок...
Но как бы я ни мучился, будущее не страшило, а приятно волновало меня. В одну из
пятниц, когда я приехал из Ораниенбаума в столицу, отец сообщил мне:
- Вчера телефонировали, чтобы в субботу ты был у полковника Сватова на его
квартире. Вот и адрес...
На самом деле меня звали на "явочную" квартиру для нелегальных свиданий агентов
с начальниками разведки; среди мещанской обстановки с неизбежными фикусами на
полу и геранью на подоконниках, за плотными занавесками, укрывающими окна с
улицы, можно было говорить откровенно. Сватов был не один, меня поджидал и
какой-то мордатый господин в штатском, который и не подумал представиться.
- Очевидно, решение вами принято?
- Я весь к услугам Генштаба.
- Присаживайтесь... Хорошо, что вы не женаты. Холостому человеку легче владеть
собой. Хитроумный Талей-ран утверждал, что человека, имеющего семью, легче
заставить совершить нечестный поступок. Практика доказывает это...
Стол был накрыт к моему приходу, его убранство украшал "готический" графин с
рябиновкой завода Смирнова и бутылка коньяку знаменитой фирмы "Шустов и
сыновья". Я сразу заметил, что мордатый (буду называть с так) усиленно подливает
мне в рюмку, очевидно желая проведать, каков я на выпивку. Тогда я отодвинул от
себя рюмку, а мордатый с явным огорчением, почти сердито затолкал пробку в
бутылку.
- Все ясно, - сказал он. - А ваше решение окончательное?
- Иного и быть не может.
- И у вас, как у большинства людей, всегда сыщется вексель, который вам
желательно, чтобы мы его оплатили? Вопрос поставлен. Надобно отвечать:
- Вексель к оплате у меня только один. Помогите мне отыскать мою мать, и в
награду мне больше ничего не надо. Если же вас интересует моя нравственность,
могу доложить честно: выпить люблю, но я не пьяница, умею нравиться женщинам, но
ловеласом никогда не был, карточного азарта не испытываю, долгов не имею, как не
имею и лишних денег.
Мордатый господин не нравился мне, и я демонстративно повернулся к Сватову,
который помалкивал:
- Какова же судьба майора фон Берцио?
- Отбывает срок в Тюмени, где его недавно навещала жена, приезжавшая для этого
из Германии. Он разоблачен, и с ним все покончено, - объяснил Сватов. - Теперь
давайте по существу. Не удивляйтесь, что вы где-то уже значитесь в криминальном
досье наших будущих противников. На учете все ваши дела, все доблести и все
пороки, которые одинаково уязвимы, если агент влипнет, как муха в чужую
замазку... Вся сложность в том, как ввести вас в агентуру Генерального штаба?
Эта задача гораздо сложнее, нежели вы думаете...
Мордатый стал выковыривать пробку из бутылки.
- Все-таки я выпью, - сказал он. - Нам желательно провести вас таким образом,
чтобы соблюсти полную безопасность для вас и ради того дела, которое предстоит
выполнить. Из множества клавиш рояля надо точно отыскать единственную, что
станет необходима для нашей мелодии.
- Знание сербского языка, - заговорил Сватов, - заранее подсказывает, что вам
лучше всего быть на Балканах. Но вы там уже наследили. Значит, удобнее начинать
там, где вас никто не ждет, благо Вена уверена, что вы Можете появиться в
Австрии только со стороны Белграда, а мнение Вены, конечно же, давно известно в
Берлине...
- Посылайте меня куда угодно! Ехать так ехать, как сказал попугай, когда кошка
потащила его из клетки за хвост.
- Не спешите быть остроумнее попугая. Тут требуется особая осмотрительность.
Чтобы запутать следы и надолго выпасть из поля зрения врагов, вам предстоит
исчезнуть.
- Как исчезнуть? - удивился я.
- Именно это мы сейчас и продумаем... В любом случае, - было сказано мне, - вы
должны совершенно выпасть из-под наблюдения тайной агентуры враждебных разведок.
Я объясню вам ситуацию, весьма неприглядную для нас...
Не хотелось верить, что сама Россия и ее армия уже опутаны сетями шпионажа, что
Берлин знает о нас все то, что держится в секрете, запертое в глубине
несгораемых сейфов. Сватов подтвердил, что Германия имеет агентов в каждом из
сорока восьми корпусных округов России:
- К тому же стремится и Австрия, но ее агентура работает слабее немецкой. К
сожалению, многие из шпионов поныне еще не разоблачены, а наши ротозеи слишком
откровенны во всем, где надо бы молчать! Сейчас мы расстанемся, - заключил
Сватов, - но прежде продумаем план, как вам предстоит вести себя, чтобы поскорее
исчезнуть для всех...
С этого дня началось мое моральное падение, всем видимая деградация личности,
что никак не совместимо со званием русского офицера, тем более в гвардии. Я
начал неумеренно пить, меня замечали в обществе игроков и дурных женщин. Я стал
манкировать службою, являясь в свой батальон не в лучшем виде, городил чепуху и
пошлости. Наконец я пал столь низко для офицера, что задолжал даже официанту в
ресторане. Конечно, сослуживцы стали меня сторониться, выказывая этим свое
презрение.
Но я ведь отныне и не желал им нравиться, а потому нарочно хвастался успехом у
женщин, всуе поминал Шурку Зверька и Марусю Кудлашку (известных в ту пору гетер
столичного полусвета). Никто уже не подавал мне руки. В создании вокруг меня
отвратительной дымзавесы мне исподтишка помогал и сам отдел разведки Генштаба,
распуская слухи, что я - негодяй и мерзавец, что давать мне в долг нельзя, ибо я
долги нс возвращаю. Наконец однажды утром я появился перед командиром
стрелкового батальона неудобопотребном состоянии, оправдывая себя известными
строчками: "А кто с утра уже не пьян, тот, извините, нс улан..."
Всему есть предел, и на "явочной" квартире я доложил Сватову, что больше так нс
могу жить:
- Легче застрелиться, нежели испытывать на себе брезгливое отношение порядочных
людей, глядящих на меня как на падаль. Кончится все очень плохо.
- В этом у меня нет никаких сомнений, - ответил Сватов. - Но вы обязаны
вытерпеть до конца все, что вам уготовано. А для создания удобной мимикрии
необходима доля цинизма...
Вокруг меня образовалась зловещая пустота. Мне был объявлен негласный бойкот.
Как бы то ни было, но своего я добился: собранием офицеров стрелкового батальона
я был лишен чести, меня изгнали из рядов гвардии за недостойное поведение,
позорящее русского офицера. Затем приказом по столичному округу меня исключили
из "корпуса генштабистов", с моего плеча был сорван аксельбант, столь украшавший
меня...
Сватов при очередной встрече заявил:
- Видите, как все удачно получилось? Теперь осталось дело за малым: загнать ваше
ничтожество в самый захудалый гарнизон. Допустим, в город Собачинск... Знаете
такой?
- Никогда даже не слышал.
- Потому что его нс существует. Но в приказе он будет так и обозначен для
видимости, необходимой лишь для приказа.
Мне предстояло сесть на сибирский поезд дальнего следования с плацкартным
билетом... хоть до Иркутска!
- Подразумевается, что, доехав до этого запселого Собачинска, вы, конечно,
подаете прошение об отставке, которое и будет нами в Петербурге оформлено по
всем правилам. А после этого... Откуда мы что знаем! - со смехом сказал
Сватов. - Может, вы уже валяетесь под забором или в игровых домах дикой
провинции вас бьют как неисправимого шулера... Будем считать, что вы пропали для
всех, вы пропали для резервов нашей разведки, вас попросту не существует.
- Забавно? Но что же дальше?
Сватов протянул мне деньги и новенькие документы.
- С ними вы в Казани пересядете на поезд, идущий в Варшаву, а в Варшаве на
площади перед вокзалом возьмете извозчика, бричка у коего имеет 217-и номер. Он
вас отвезет на Гожую улицу, прямо к дому тридцать пятому.
- Опять Гожая?
- Да. Там вас будет ожидать автомобиль, можете довериться встречающим. Остальное
вас просто не касается...
Я все понял! Но ничего не понимал мой бедный отец. Провожая меня на вокзале в
далекую глухомань таежного "Собачинска", он откровенно рыдал, и его слова были
упреками мне.
- Сын мой, - говорил папа, - ты ведь так хорошо начал... такая карьера
открывалась перед тобою, и ты все сам испортил. Я отдал столько сил, чтобы
поставить тебя на ноги! Я был одинок, я заменял тебе мать, я ничего для тебя не
жалел... Теперь ты опозорил и себя и мою седую голову!
Петербург медленно растворился в синем угаре наступавшего вечера. Я отъехал в
гнусном настроении, жалея отца, которому никак не мог объяснить, что в моем
мнимом "падении" затаилось скорое возвышение.
В купе я переоделся в штатское платье, вооружившись тросточкой. Стал пижоном.
Как и договорились со Сватовым, я в Казани "отстал" от своего сибирского поезда
и совсем другим человеком пересел в экспресс, идущий на запад. Теперь я
изображал молодого приват-доцента Казанского университета по кафедре истории. В
беседах с пассажирами, невольно возникавшими за время долгой дороги, я охотно
рассказывал о себе.
- Понимаете, как это важно для истории! - ораторствовал я с папиросой в руке. -
Профессор Мартене сообщил мне, что в архивах Варшавы нашлась неизвестная
переписка Наполеона с аббатом Прадтом, которого он перед нашествием на Москву
назначил послом в Польшу. Я сгораю от нетерпения ознакомиться с этими
уникальными документами и вот... еду!
Изображать молодого ученого, безумно влюбленного в свой предмет истории, мне
было гораздо легче и намного приятнее, нежели в Ораниенбауме притворяться
сволочью и пропащим забулдыгой. На одну из дам в поезде, ехавшую к мужу в
Варшаву, я, кажется, произвел должное впечатление.
- Боже! - восклицала она. - Вам, непременно только вам и писать о Наполеоне...
вы и сами-то - вылитый Наполеон!
Наконец показались затемненные предместья Варшавы трущобы бедняков, кирпичные
фабрички, бесконечные заборы, кладбища и костелы. На извозчике № 217 я прикатил
на Гожую улицу, навстречу мне выехал "фиат"; помимо шофера, в автомобиле меня
ожидал полковник, имевший на груди значок об окончании Академии Генерального
штаба.
- Николай Степанович, - назвался он. - Я желал лишь убедиться в вашем прибытии.
Далее вы доверьтесь шоферу, который и повезет вас в места старой польской
Мазовии, где вас быстро научат, как правильно танцевать мазурку... Садитесь!
Это был знаменитый полковник Батюшин, управляющий разведкой против Германии,
человек почти легендарный. В Петербурге меня только "закрыли" для общества, а
теперь - под началом разведки Батюшина - мне предстояла трудная задача
"раскрыть" самого себя и свои качества, пока что дремлющие втуне...
5. Расплата по векселю
Мы долго ехали в глубь Мазовии, но, кажется, шофер нарочно петлял по окружным
дорогам, чтобы я потерял ориентировку. Уже стемнело, и только по звездам я
определил для себя, что автомобиль удаляется к северо-западу от Варшавы. Наконец
впереди показалось темное здание с колоннами, чем-то напоминавшее рыцарский
фольварк. Издали оно почти сливалось с густою рощей, прикрывающей ее со стороны
проезжей дороги. Шофер, нажав скрипучий клаксон, въехал во двор усадьбы, и за
нами, как в заколдованном замке, сами собой со скрипом затворились железные
ворота. Я оказался в секретной школе, готовившей агентов для засылки в соседнюю
Германию.
- Нас никто не встречает, - сказал я шоферу.
- Встретят, - небрежно отозвался тот...
Было тихо в засыпающей природе, тихо было и внутри дома. В служебном кабинете
меня ожидал хромой человек топорной внешности с маленькими кабаньими глазками,
но в этих глазах посверкивал хищный огонек опытного и матерого зверя. Вот уж не
знаю, какое впечатление он производил на других, но мне показалось, что я
предстал перед главным инквизитором. Хромой никогда не называл мне своего имени,
так и оставшись в моей памяти лишь Хромым... Хромой сказал мне:
- Не старайтесь выяснить, как называется место, куда вас доставили. Чувствуйте
себя свободно, ибо в нашем убежище, вдали от мирской суеты, вы задержитесь
недолго
- На...?
- На такой срок, который окажется достаточным для вашей подготовки. Вы,
наверное, устали после дороги? Прислуга уже ушла, окажите честь отужинать вместе
со мною.
Хромой выключил электричество. Мы ужинали при свечах, воткнутых в позолоченные
канделябры, изображавшие бегущего Юпитера и богиню Юнону, приветствующую
полнолуние. Мне было хорошо и даже покойно в старинных апартаментах польского
магната, от которого, наверное, и костей давно не осталось. В конце ужина Хромой
скептически оглядел меня:
- Вы не очень-то удобный человек для разведки. Слишком выразительная внешность.
Прическу следует изменить. Советую расчесывать волосы на прямой пробор. Надо
отпустить усы, и вообще старайтесь привить себе видимость богатого пошляка.
- Постараюсь, - покорно отвечал я.
Хромой поднялся из-за стола, звеня связкою ключей, словно тюремщик, решивший
открыть для меня свободную камеру:
- Пойдемте. Я проведу до вашей комнаты.
- Благодарю. Что у вас с ногой? - вежливо спросил я.
- А! Дело прошлое. Мне надо было любым способом избавиться от погони, и пришлось
прыгнуть под мчащийся поезд, стараясь угодить между колесами. Вот немного и
задело...
Я решил не удивляться, но прыгнуть под поезд я все-таки не был способен. Мы
миновали громадный зал, где в прошлом кружились в мазурке волшебные пани и
паненки, а теперь он
...Закладка в соц.сетях
