Жанр: Электронное издание
Tchest
...озяйски достал из буфета посуду, на столе появились жареные
цыплята, вареные яйца и бутыль с вином.
- Ты, друже, не удивлен? - спросили меня.
- Отчасти - да. Есть чему удивляться. Но возле этих людей мне было уже хорошо.
- Мы забрали тебя из "Кичево" ради твоей безопасности.
После случая с писателем Гиляровским здесь в любом русском подозревают опасного
журналиста или шпиона, - пояснил Алис.
На это я ответил, что от литературы далек, зато невольно стал близок к матери,
которую держат в белградской тюрьме. Заодно я сказал, что мои предки - Хорстичи,
и потому я всегда чувствовал себя не только русским, но и сербом:
- А моя мать через Ненадовичей была в родстве с женою Петра Карагеоргиевича...
не за это ли ее ухапшили?
Апис, поблескивая глазами, выслушал меня спокойно.
- Хорошо быть сербом, да нелегко, - произнес он. - Сейчас в Сербии, как в
Германии времен железного Бисмарка, который говорил: "Каждый немец по закону
имеет право болтать все, что придет в голову, но только пусть он попробует это
сделать!"
- Хорошо, что ты с нами, - добавил Живкович. - Если бы в конаке стало известно,
ради чего ты приехал, твой чемодан нашли бы отдельно от тебя - на пристани в
Землине или даже на вокзалах мадьярского Пешта... Вот и все! Так что поживи в
нашей казарме: здесь тебя, русского гостя, никто не тронет. А если твоя мать еще
жива, мы освободим ее...
- Когда? - спросил я обрадованно.
- Скоро, - мрачно ответил Апис. - За любым громом слов обязательно должна
блистать свирепая молния, а другая гроза и не нужна сейчас нашей Сербии. -
Троножец отчаянно скрипел под массивною глыбою его тела. - Сербом быть хорошо, -
убежденно повторил он. - Сам в тюрьму сядешь, сам и освободишься... А потому
выпьем за последних Обреновичей в нашем конаке!
Апис взял бутылку за горлышко с таким злодейским выражением на лице, будто
схватил кого-то за глотку и сейчас задавит. Ракия была крепкая, цыплята жирные,
а сыр чересчур острый...
В казарме Дунайской дивизии я прожил четыре дня и стал здесь своим человеком.
Моей наблюдательности хватило на то, чтобы сообразить: я попал в центр заговора
военной хунты. По ночам просыпался от звонков телефонов, невольно вздрагивал от
грохота оружия, которое привозили и куда-то опять увозили целыми грудами. Я
подружился с молодым капитаном Ездимиром Костичем, окончившим наш
Александровский кадетский корпус в Москве. Утром 28 мая Костич сказал мне:
- Сегодня вечером в конаке будет концерт. Все ярые песни кончатся, Сербия запоет
песни новые!
В опустевшем казино ко мне подсел Драгутин Апис:
- Нет смысла скрывать, что сегодня ночью победим ли все погибнем... Победят или
погибнут все, кого ты встретил! На террор власти отвечаем террором. Но ели народ
сдавлен страхом, действовать обязаны мы - армия. От Обреновичей не дождаться
чистой голубки радости - навстречу нам летит черный ворон отчаяния... Если
Черногория - славянская Спарта, то Сербия станет для славян спасительным
Пьемонтом, откуда вышел Гарибальди, чтобы спасти Италию... Уедненье или смрт!
(По-русски это звучало бы: "Объединение или смерть!").
Так вот, оказывается, ради чего собираются здесь эти мужественные поди, и
смутная идея южнославянской общности (Югославия) вдруг оформилась для меня в
громадном человеке с бычьей силой. Настроенный романтично, я выразил желание
следовать за ним - ради свободы Сербии, ради свободы матери. Апис вручил мне два
револьвера, барабаны которых уже были забиты патронами. Он сказал, что любая
свобода добывается кровью:
- А в том случае, если нас ждет поражение, пытки и казни, ты настойчиво требуй
свидания с русским послом Чарыковым, которому и скажешь, что примкнул к нашему
святому делу из благородного чувства сыновней любви...
Ездимир Костич представил меня полковнику Александру Машину, брату первого мужа
королевы Драги. Когда я спросил, какова конечная цель заговора, Машин дал мне
прочесть газету белградских радикалов "Одьек", в которой жирным шрифтом были
выделены слова:
"Мы хотим, чтобы не было личного культа, идолопоклонства, чтобы каждый серб
выпрямился и больше ни перед кем не ползал. Мы хотим, чтобы закончилась эра
личного режима, черпающего силу в моральной слабости слабых людей..."
- Вы желаете сделать из Сербии республику?
- Хорошо бы! - неуверенно отозвался Машин. - Но моя цель проще: я хочу выпустить
кровь из гадюки Драги, которая и свела моего брата в могилу своими частыми
изменами...
В полночь офицер Наумович доложил, что концерт в конаке закончился, королевская
чета перешла в спальню:
- Король читает королеве роман... вслух!
Разведка у Алиса была великолепная, и потому, когда он спросил, что именно
читает король, Наумович ответил точно:
- Роман Стендаля - "О любви".
- Батальон вышел?
- Да. Артиллеристы выкатывают пушки из арсенала.
- Хорошо быть сербом, - отвечал Апис, смеясь. - Остались не завербованы мною
только два человека - король и королева!
Я насчитал 68 заговорщиков и невольно залюбовался ими.
Немногословные люди, вышедшие в офицеры от сохи, от тяжкого труда пахаря;
коренастые и загорелые, они носили форму очень схожую с русской, от них пахло
дешевым овечьим сыром, крепким табаком и потом. Чем-то они были похожи на
русских, но что-то и отличало их от наших офицеров. Их гортанная, клокочущая
речь, подобно крикам орлов в поднебесье, была деловой и краткой... Апис
посмотрел на часы:
- Господа, не пора ли? Помолимся...
Перед иконой святого Саввы офицеры распихивали по карманам пакеты динамита.
Потом все вышли, и я пошел за ними. Конак был темен, окна не светились, в саду
ветер пошевеливал деревья.
- Роман "О любви" дочитан, - произнес Машин.
Адъютант короля, вовлеченный в заговор, должен был открыть двери конака. Он их
открыл, и его тут же пристрелили.
- Не бейте своих! - прогорланил Живкович.
- Не время жалости - вперед! - призывал Апис...
Конак осветился заревом электрического света. Мы ворвались в вестибюль, где
охранники осыпали нас пулями. Все (и я в том числе) усердно опустошали барабаны
своих револьверов. Сверху летели звонкие осколки хрустальных люстр и штукатурка.
Клянусь, никогда еще не было мне так весело, как в эти мгновения... Свет разом
погас - мрак!
В полном мраке мы поднимались по лестнице, спотыкаясь о трупы. Двери второго
этажа, ведущие внутрь королевских покоев, были заперты прочно. Кто-то нервно
чиркал спичками, и во вспышках пламени я видел, как избивают старого генерала:
- Где ключи от этих дверей? Давай ключи!
Это били придворного генерала Лазаря Петровича.
- Клянусь, - вопил он, - я еще вчера попал в отставку...
Дверь упала, взорванная динамитом. Рядом со мною ухнул Наумович, насмерть
сраженный силою взрыва. Задыхаясь в едком угаре порохового дыма, я слышал вопли
раненых.
- Вперед, сейчас не до жалости! - увлекал нас Апис.
Из потемок конака отбивались четники Драги и короля. Мы ломились дальше - через
взрывы, срывавшие с петель громадные двери, через грохот выстрелов. Наконец
попали в королевскую спальню и увидели громадную кровать.
Балдахин над постелью еще покачивался.
- Но их здесь нету, - отчаялся Костич.
Полковник Машин запустил руку под одеяло:
- Еще теплая. Гад с гадюкой только что грелись... Зверское избиение генерала
Петровича продолжалось:
- Где король? Где Драга? Куда они делись?
Мне под ноги попалась книга, я машинально поднял ее. Это был роман "О любви"!
Апис тяжеленным сапогом наступил прямо на лицо Петровича:
- Или ты скажешь, где потаенная дверь, или...
- Вот она! - показал генерал. И его застрелили. Потаенная дверь вела в
гардеробную, но изнутри она была закрыта. Под нее засунули пачку динамита.
- Пригнись... поджигаю! - выкрикнул Машин.
Взрыв - и дверь снесло, как легкую печную заслонку.
Лунный свет падал через широкое окно, осветив две фигуры в гардеробной, а подле
них стоял манекен, весь в белом, как привидение. Электричество вспыхнуло, снова
освещая дворец.
Король, держа револьвер, даже не шелохнулся.
Полураздетая Драга пошла прямо на Аписа:
- Убей меня! Только не трогай несчастного...
В руке Машина блеснула сабля, и лезвие рассекло лицо женщины, отрубив ей
подбородок. Она не упала. И мужественно приняла смерть, своим же телом закрывая
последнего из династии Обреновичей... Король стоял в тени белого манекена,
посверкивая очками, внешне ко всему безучастный.
- Я хотел только любви, - вдруг сказал он.
- Бей! - раздался клич, и разом застучали револьверы.
- Сербия свободна! - возвестил Костич. - Открыть окно...
Офицеры выругались, но их брань, с поминанием сил вышних, звучала кощунственно.
- Помоги, друже, - обратились они ко мне.
Я взял короля за ноги, он полетел в окно. Развеваясь юбками и волосами, следом
за ним закувыркалась и Драга.
- Мать их всех в поднебесную! - закричали сербы.
В углу гардеробной еще белел призрачный манекен, на котором было распялено
платье королевы, в каком она только что пела на придворном концерте. Это платье
мы разодрали в клочья, чтобы перевязать свои раны. Военный оркестр на площади
перед конаком начал играть: "Дрина вода течет холодная..." Только теперь я
заметил лицо Аписа, искаженное дикой болью:
- Не повезло... три сразу. Три пули в меня!
Но с тремя пулями в громадном теле "бык" еще держался на ногах. С улицы
громыхнули пушки, возвещая народу: ДИНАСТИЯ ОБРЕНОВИЧЕЙ ПЕРЕСТАЛА СУЩЕСТВОВАТЬ.
Белград просыпался, встревоженный этой вестью, ликующие толпы сбегались к
конаку:
- Хотим королем Петра, внука славного Кара-Георгия...
Я слышал, как Живкович спрашивал:
- Знать бы, что подумают теперь в Вене?
- Мнение Петербурга для нас важнее, - отвечал Апис...
Сквозняки перемещали клубы дыма по комнатам конака. Придя в себя, я начал
сознавать, через какую я прошел мясорубку. В конак прибежал посыльный, доложил,
что президент страны Цинцар Маркович и военный министр Павлович вытащены из
квартир на улицы и расстреляны на порогах своих домов:
- Там их жены... плачут! Рвут на себе волосы...
- Так и надо, - ответил Апис. - Братьев Луневацев тащите в казарму Дунайской
дивизии, всадите штыки в этих зазнавшихся франтов, пожелавших быть королями...
Всех перебьем!
Мне дали коляску, чтобы я ехал в тюрьму Нейбоша.
- Уедненье или смрт! Живео Србия!
Оркестры, двигаясь по улицам, выдували из труб:
Дрина! Вода течет холодная
Зато кровь у сербов горячая..
Дрина для сербов - как Волга для нас, русских. (Существенное примечание:
советские историки долгие годы обходили стороной майские события в конаке
Белграда, и лишь в 1977 году была сделана попытка осмыслить все то, что
повернуло Сербию от Австрии лицом к России.)
7. Еще лучше быть русским
Сколько я прожил на белом свете, всегда умел держать себя в руках, а истерика со
мною случилась только однажды в жизни - именно в тени башни Нейбоша, когда мимо
меня скорбной чередой прошли узники, освобожденные ночным переворотом в конаке.
Они проследовали передо мною, молодые и старые, мужчины и женщины, но среди них
не оказалось моей матери... Последнего узника вели под руки, он не мог идти сам,
измученный страданьями, и, узнав во мне русского, протянул обожженные руки:
- Друже! Еще час назад меня пытали... на огне!
Вот тогда я зарыдал. Меня отвели в канцелярию тюрьмы, дали выпить из фляжки
ракии. Я сел на лавку и безучастно смотрел, как на полу в страшных корчах
помирает начальник тюрьмы.
- Пристрелите его, - сказал я, испытав жалость.
- Сам подохнет, - отвечали мне сербы...
Из тюремных ведомостей выяснили, что моя мать сумела доказать русское
подданство, намекнув на свое "высокое" положение в Петербурге; напредняки,
побаиваясь осложнений с Россией, тишком вывезли все на другой берег Дуная, и
там, в австрийском Землине, опять затерялись ее следы...
Для меня это был удар - непоправимый! Все стало безразлично. Далее разговоры,
которые я слышал в уличной кафане:
- Кажется, дипломаты уже покидают нашу столицу. Сейчас хорошо будет жить тот,
кто сумеет хорошо спрятаться...
В знак протеста против убийства королевской четы посольства спешно покидали
Белград - все, кроме русского и венского. Австрийский посол Думба угрожал сербам
мобилизацией пограничных округов, дабы навести в Сербии "законный порядок", но
полковник Апис заверил Чарыкова, что отныне Сербия вручает свою судьбу в руки
Дружественного русского народа. Очевидно, в Вене сообразили, что любое
передвижение их войск сразу же вызовет быструю мобилизацию Киевского и Одесского
военных округов... Интервенция не состоялась!
Я навестил русское посольство, занимавшее плоский, одноэтажный дом, напоминавший
дачу средней руки где-либо в Гатчине или в Павловске. Чарыков, кажется, принял
меня за туриста, встретив в кабинете такими словами:
- Немедленно возвращайтесь на родину. Вряд ли вы понимаете, что тут произошло...
Не успели выкинуть Драгу в окошко, как из Софии примчались три офицера, ибо в
Болгарии созрел заговор, подобный сербскому. Теперь в Софии готовят убийство
правителя Фердинанда Саксен-Кобургского, сербы с болгарами объединят свои армии,
а в мире возникнет Балканская федерация всех славян Европы, в которую заманят и
чехов со словаками, вырвав их из-под власти Габсбургов.
- Разве это плохо? - спросил я.
- Это... опасно, - отвечал Чарыков, - ибо заговор способен выйти за границы
Балкан, а цареубийство может превратиться в главное орудие славянской
политики...
(Впоследствии мне довелось читать секретный отчет о событиях в конаке, где
Чарыков говорил о возросшем авторитете Драгутина Аписа, о том, что
республиканские идеи имеют быстрое распространение в народе, интеллигенция и
радикально настроенные офицеры готовы примкнуть к социалистам, дабы дворцовый
переворот использовать в целях создания Балканской республики.)
Чарыков еще раз повторил мне, чтобы я покинул Белград, а мой паспорт давно лежит
в столе советника посольства...
Советник русского посольства носил тройную фамилию - Муравьев-Апостол-Коробьин,
а разговаривал он со мной грубо:
- Если паспорт у вас до Парижа, так какой же леший занес вас сюда? До нас уже
дошли слухи, что в окружении негодяев-убийц был замечен и русский студент... Это
не вы ли?
- Простите, но я уже коллежский секретарь. Я сказал, что если меня и видели
среди офицеров, так это простая случайность. Советник был крайне раздражен:
- Все несчастья происходят оттого, что русские разучились сидеть дома возле
родимой печки, а шляются по всему миру, как бездомные цыгане. - МуравьевАпостол-Коробьин
как бы нехотя возвратил мне паспорт. - На всякий случай
предупреждаю: за любое, пусть даже случайное вмешательство в дела иностранной
державы придется нести суровую ответственность.
- Як ним непричастен, - был мой ответ. Муравьев-Апостол-Коробьин поверил моей
невиновности и, сменив гнев на милость, немного порассуждал как политик:
- Обреновичи были для Сербии - словно Борджиа для Италии, но Борджиа при всех их
пороках все-таки стремились объединить Италию, тогда как Обреновичи Сербию
расчленяли... Петербургу есть над чем поломать голову!
Я покинул посольство в неясной тревоге за свою судьбу. Толпа возле конака еще не
расходилась, ожидая результатов анатомического вскрытия короля и королевы. А
напротив стенки солдатских батальонов уже выстраивалась демонстрация студентов и
рабочих. Как я понял из их речей, они представляли нечто новое в истории Сербии
- партию социалистов. Между ними прохаживался Петар Живкович, его спрашивали -
почему Обреновичей решили заменить династией Карагеоргиевичей?
Живкович объяснял в таком духе:
- Если вам нужна демократия, так мне нужна великая Сербия! Если престол в конаке
будет пустовать, из-за Дуная сразу навалится армия Франца Иосифа, со стороны
Македонии нас будут рвать по кускам турки... О чем спорить? Телеграмма в Женеву
уже послана. Петр Карагеоргиевич выезжает в Белград...
Я даже не успел проститься с Аписом. На память о нем я оставил себе два
австрийских револьвера, которые и рассовал по карманам. Молодости свойственна
любовь к оружию, которое как бы дополняет недостаток наших моральных сил.
Скоро все пережитое мною в Трансвале и Белграде покажется мне лишь веселой
садовой площадкой для детских игр. Впереди меня ожидало более серьезное
испытание...
За окном вагона раскинулись мадьярские долины, паслись стада, в усладу баранов
пастухи играли не на рожках, а на скрипках. Моими соседями по купе оказались
немцы - Швабы, обсуждавшие результаты анатомического вскрытия Александра и
Драги, о чем уже подробно писалось в газетах. Драга, смолоду ведя
безнравственную жизнь, давно была неспособна к беременности, а лобовая кость
Александра Обреновича имела феноменальную толщину, что и объясняет его жестокое
тупоумие, вызванное постоянным давлением лобовой кости на мозговые центры.
Швабы, прочтя об этом, стали ругаться:
- Конечно, если хотят утопить собаку, то всегда говорят в оправдание, что у нее
была чесотка... На самом же деле Обреновичи - благороднейшие люди, а вся нация
сербов - это сплошь убийцы, торгаши и пьяницы! Их надо раздавить...
Я пришел в себя лишь на венском "Остбанхоффе". Все было писано вилами по воде, и
я решил прежде ознакомиться с газетами. Авторитетная "Kolnische Zeitung",
имевшая давнюю славу политического рупора Германии, писала конкретно: убийство в
конаке сотворено исключительно в целях русской политики, дабы австрийское
влияние в Белграде подменить русским влиянием; уничтожение династии Обреновичей
сделано на русские деньги и русскими руками в сербских перчатках (увы, не
лайковых).
Наконец я развернул русский "Правительственный Вестник", прибывший в Вену ночным
экспрессом. Народная Скупщина избрала на престол Петра Карагеоргиевича
единогласно! Этого и следовало ожидать. Николай II, принося ему свои
поздравления, тут же призывал "подвергнуть строгим карам клятвопреступников,
запятнавших себя вечным позором цареубийства". Это меня даже не удивило: монарх
всегда вступается за монарха. Но удивило меня другое: все русские, оказавшиеся в
Белграде, обязаны срочно вернуться в отечество; замешанные же в тронном
перевороте должны предстать перед судом - как убийцы... Конечно, король Петр не
позволит упасть даже волосу с голов офицеров-заговорщиков, доставивших ему
престол, но меня, русского, вернись я домой, могут привлечь к ответу.
"Надо как-то выкручиваться", - сказал я себе.
Возле меня оказался пожилой, бедно одетый венец. Я бы не обратил на него
внимания, если бы не его... уши. Всю жизнь терпеть не мог длинноносых, лопоухих
и шлепогубых. Но у этого оригинала уши были - как две калоши, неудачно
прилепленные к его плоскому черепу. Заметив в моих руках свежий номер
"Правительственного Вестника", он спросил:
- Вы, очевидно, русский?
- Честь имею быть им...
Совсем не расположенный к беседам, я бродил по улицам Вены, обдумывая свое
дальнейшее поведение. Если по властей в Петербурге дойдет мое участие в
белградских событиях, беды не миновать. В уличном кафе я позавтракал сметаной и
сдобной булочкой. Помню, что обратный путь на трамвае поразил меня своей
дороговизной. Я изнывал в сомнениях. Требовалось твердое решение, и это решение
окончательно принял: вернуться!
Кассир вокзальной кассы, оказывается, запомнил меня.
- Так куда же вы теперь? - спросил он с ухмылкой.
- Билет первого класса до Санкт-Петербурга.
- Через Киев или через Варшаву?
- Чем скорее, тем лучше.
- Тогда извольте ехать через Варшаву...
В любом случае я желал вернуться на родину, идя навстречу опасности. Варшавский
поезд отходил поздно вечером, весь день я бесцельно блуждал по Вене, утешая себя
словами: "Хорошо быть русским, да нелегко..."
К отходу поезда на перроне толпилась публика, слышалась русская и польская речь,
среди провожающих я снова заметил человека с ушами-калошами. Меня, не скрою,
даже передернуло от брезгливого отвращения к его уродству.
- Вы, кажется, надзираете за мной? - спросил я.
- Не имею надобности, - ответил он. - Если бы я следил за вами, так вы бы
никогда меня не заметили. Напротив, я желаю найти порядочного человека из
русских, который бы проездом через Варшаву оказал мне крохотную услугу...
В печальных глазах его было что-то жалкое, но в то же время и трогательное, как
у бездомной, не раз битой собаки. Он показал мне конверт без марки, и я успел
прочитать варшавский адрес: улица Гожая, 35, для пани Желтковской.
- Поезд стоит в Варшаве сорок минут, - сказал венец, - а улица Гожая неподалеку
от вокзала. Не могли бы вы...
- А почему вы, сударь, не доверяете почте? В глазах неопрятного старика
мелькнули слезы:
- Вена очень дорогой город, где бедняку прожить трудно. У меня нет денег даже на
почтовую марку, и потому я не раз пользовался услугами русских пассажиров. Все
они так добры...
В этот момент мне стало жаль этого человека. В самом деле, виноват ли он, если
природа наградила его такими ушами?
- Хорошо, сударь, я ваше письмо доставлю...
Поезд в Варшаву пришел рано утром. Я быстро отыскал Гожую улицу и нашел дом №
35, нижний этаж которого украшали нарядные вывески - колбасной лавки и
фотоателье. Но в подъезде этого дома меня неожиданно встретил вежливый господин.
- Пардон, - сказал он, приподняв над головой котелок. - Вы случайно не ищите ли
квартиру пани Желтковской?
- Да. И буду вам благодарен, если...
Удар кулаком ниже пояса скрючил меня от боли. Сзади шею обвила чья-то сильная
рука, и мои ноги поволоклись по булыжникам, словно ватные фитюльки у дешевой
куклы. Я не успел опомниться, как очутился в коляске с задернутыми шторами на
окнах, - кони понеслись. Вежливый господин извлек из кармана моего пиджака два
австрийских револьвера:
- Вот что у него... сволочь поганая! Чувствительный к грубости, я наивно
спросил:
- Куда я попал? Вы - полиция, жандармы или воры?
- Бери выше - мы из контрразведки...
А я и не знал, что такая в России существует.
Постскриптум № 1
До января 1903 года Россия не имела контрразведки, зато, помимо уголовного
сыска, она обладала политической полицией (охранкой), созданной для борьбы с
революционерами. Охранка имела немало заслуг перед монархией, достаточно назвать
Евно Азефа, внедренного в партию эсеров, или Романа Малиновского, входившего в
состав ЦК РСДРП.
Русский обыватель, не мудрствуя лукаво, почитывал на сон грядущий трехкопеечные
выпуски о подвигах Ната Пинкертона или Ника Картера, но, отложив книжку, он не
догадывался, что подле него происходит таинственная борьба, перед которой
меркнут самые дикие криминальные вымыслы. До того как в России была создана
контрразведка, поимка иностранных шпионов была делом случая или частной
инициативы бдительных граждан. Внутри государства постоянно оперировала
громадная армия иностранных агентов, никем не выявленная и творившая свои черные
дела как хотела - нагло и безбоязненно.
Здесь не место размусоливать эту тему. Скажем коротко. Сначала при военном
министерстве образовался особый "Разведывательный отдел Генерального штаба", от
которого отпочковалась молодая русская контрразведка, сразу же заявившая о себе
смелой и напористой работой. Однако на первых порах контрразведка еще не могла
отказываться от услуг министерства внутренних дел, и потому иногда невозможно
провести четкие границы между самой контрразведкой Генштаба, политической
охранкой и департаментом полиции...
Разведка - в точном ее назначении - раньше велась военными атташе при столицах
враждебных государств, и атташе работали на свой страх и риск, имея немало удач
и досадных провалов. Казань была единственным городом в России, где позволялось
жить офицерам генеральных штабов Германии и Австрии, куда они приезжали под
видом изучающих русский язык. С ними поступали цинично и просто. Этих явных
шпионов сознательно спаивали, после чего, опутав их долгами, перекупали на свою
сторону.
Вена боялась Киевского военного округа, где разведкой против Австрии заправлял
умный и энергичный капитан Михаил Сергеевич Галкин. Германия остерегалась
Варшавы, где агентурным "бюро" руководил полковник Николай Степанович Батюшин, о
котором ходили легенды. Однажды на маневрах присутствовал немецкий император
Вильгельм II, сопровождаемый царем. Батюшин недолго думая забрался в карман
германского кайзера, вытащил оттуда записную книжку, быстро перефотографировал
ее и снова вложил в карман кайзера. Ни сам "Вилли", ни сам "Ники", ни их
многочисленная свита даже не заметили этого...
Именно в штабах Варшавы был разоблачен русский полковник по фамилии Гримм, за
деньги продававший Вене и Берлину планы русской мобилизации. Как бы в отместку
за это предательство Гримма полковник Батюшин перекупил "на корню" офицерашпиона
Б. Ройя, который и сделался главным осведомителем русского Генштаба о
вооружении германской армии. Кстати, портфель от Гримма попал в руки Рэдля,
который переправил его в Петербург, а взамен подлинных планов русской
мобилизации подложил планы фальшивые...
Но после переворота в конаке Белграда разведке России выпало немало новых
хлопот: следовало оберечь сербов от возможной агрессии Австро-Венгрии. По
городам и весям Галиции, где стояли "под ружьем" австрийские гарнизоны, стали
бродить с переносными станками точильщики, предлагавшие жителям точить
затупившиеся ножницы, серпы и кухонные ножи. Венская контрразведка не сразу
спохватилась, что в этих "мужиках", таскавших на своем горбу тяжелые абразивные
круги с ножным приводом, затаились русские офицеры-разведчики...
Как и в каждой тайной борьбе, жертвы были с обеих сторон, были свои трагедии,
были свои мученики. Шпионы, работавшие из-за денег, перепродавались дешево,
становясь "двойниками" и даже "тройниками", зато в тюрьмах годами томились
подлинные агенты разведки - офицеры русской армии, которые сознательно шли на
любые муки ради своих патриотических убеждений, ради большой и неподкупной любви
к родине.
На этом мы и закончим нашу первую главу.
Глава 2. Разбег над пропастью.
Пусть в его биографии, горькой и необычной, многое останется неизвестным,
выдумывать я ничего не хочу и не буду...
Сергей Тхоржевский
Напис
...Закладка в соц.сетях
