Жанр: Электронное издание
SLOVOD
...не в сей день.
Россия - в ярком блеске оружия, в согласном топоте ног, в реве верблюдов и
ржании лошадей - уже стремглав катилась в войну. И графу Остерману лишь мизинцем
шевельнуть, чтобы армада эта замерла как вкопанная. Но ему, конечно
же, не сдержать Миниха, который на увертки Остермана говорил всюду открыто:
- Я растопчу это гнилье ботфортами, я раздеру вице-канцлера своими шпорами,
если он славы меня лишать вознамерится...
А война уже началась!
Война началась боевым соперничеством двух немцев - Миниха и генерала фон
Вейсбаха, который управлял войсками на Украине и считал, что он должен командовать
армией, а не Миних... Борьба закончилась поражением Вейсбаха: за ужином
у Миниха он вдруг схватился за живот и тут же умер.
- Так тебе и надо, старый дурак, - сказал при этом Миних, явно радуясь.
Но теперь фельдмаршал никак не мог сдвинуть с места генерала Леонтьева,
перед которым ставилась задача - идти прямо на Крым и брать его.
- Вот хлеба уберут, - зевал Леонтьев, - тогда и двинусь.
- Генерал! Что вы о хлебах печетесь? Пока я беру Азов, вы должны двигаться
на Крым... Хлеба и без вас уберут на Украине.
- Жарко сейчас, - упорствовал Леонтьев. - Ближе к осени, по холодку, проворнее
и солдат пойдет и конь побежит...
Леонтьев дождался осени, взял 42 000 человек и 46 пушек - пошел на Крым,
чтобы предать его огню и мечу. Война Турции объявлена не была, ибо армия
русская стучалась сейчас не в Большую Дверь, а лишь в Малую... Была чудесная
пора, над Украиною стояли погожие, ясные дни. Не холодно и не жарко. Леонтьев,
имея при себе двух личных поваров, сибаритствовал в роскошной карете. Армия
его шагала вдоль Днепра по землям Сечи Запорожской. Татары навстречу
русским пустили пал - выжгли траву; но с пожарами они поспешили. Леонтьев
выступил в поход позже, и уже успела вырасти в степи свежая травка... Казалось,
все складывается удачливо: не так страшен черт, как его малюют!
В октябре армия вступила на дикие земли ногаев. За Конскими Водами завиднелись
зловещие колпаки улусов разбойничьих. Войску был отдан приказ: смести
ногаев, дабы открылся путь к Перекопу. Дрались воодушевленно - побили всех,
сбатовали скотину, нагрузили добром верблюдов, наелись мяса вдосталь, - пошли
дальше с бодростью. Русским в этих краях пощады никогда не было. Не было пощады
и татарам от русских. Одни только женщины, дети и скот имели право на
жизнь (собак и тех убивали)...
Небо вдруг затянуло тучами, просочились на землю дожди. Потом закружил
снег. И снег растаял. Растаял снег, и ударил мороз. Стой! Ноги лошадей разъезжались
на гололеди, копыту конскому было до травы не пробиться. Тысячи лошадей
сразу пали в степи. А затем стали умирать и люди. Не от ран - от болезней
и холода. Армия Леонтьева превратилась в походный лазарет: половина ее
несла на себе другую половину армии. Но еще шли! Прав был фельдмаршал Миних:
нельзя поздней порой выступать через степи ногайские на Перекоп крымский...
Далеко-далеко в степи обозначилась точка в конце горизонта. Что это такое?
Лишь к вечеру сблизились. Это ехал из Крыма прасол - торговец скотом (из запорожцев).
Его взяли за шкирку тулупа, втащили в шатер к Леонгьеву.
- Есть ли впереди лес? - спросил его генерал.
- И кошки высечь нечем, - поклонился ему прасол.
- Есть ли впереди вода? - спросил генерал.
- Ни капли, - отвечал прасол.
- Сколько отсюда до Перекопи? - спросил генерал.
- Ден десять, а то и боле того, - отвечал прасол...
Близ Каменного Затона держали военный совет. В шатер бился ветер, снегу
намело на целый фут. Черными комками лежали на снегу солдаты. Выстелив шеи и
ноги выпрямив, умирали лошади. Встав злыми мордами против метели, покорно и
неприступно высились над степью воинские верблюды... Из шатра прокричал Леонтьев:
- Играй поход: идем обратно - на зимние квартиры! 9000 человек навсегда
остались в степи, так и не увидев Крыма, где их так страстно ждали толпы невольников.
Никакой Гегельсберг не мог сравниться с этим бессмысленным походом...
Леонтьева отдали под суд. Но он был племянником царицы Натальи Кириловны
(матери Петра I), а таких людей судить неудобно. Всю вину за неудачи
свалили на покойника фон Вейсбаха: мертвый, он уже не мог оправдаться...
С большим запозданием прибыл в Петербург курьер от Миниха. Увы, Азова
фельдмаршал не взял. Остерман с этим письмом (почти ликующий) предстал перед
императрицей:
- Ну вот, матушка, как по писаному: в Крыму нам не бывать, а хваленый Миних
болтуном оказался... Что мы скажем Европе?
Анна Иоанновна долго молчала.
- Объяви во всех Европах, что мы войны и не начинали. Была лишь экспедиция
воинская, дабы наказать ногаев, кои наши украинские рубежи набегами беспокоили...
Европа почтительно выслушала эту басню - и не поверила. Так начиналась эта
война, очень нужная для России. Быть нам в Крыму или не бывать?.. По деревням
и городам срочно вербовали рекрут. Самых здоровых. Чтобы в пальцах подковы
гнули. Чтобы в зубах у них изъяну не было. Чтобы честны они были - беспорочны.
А летами - от пятнадцати до тридцати... Такие вот годны!
ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ
Барон Иоганн Альбрехт Корф, обозленный на весь двор вольнодумец, ныне пребывал
на посту "главного командира" императорской Академии наук. Близ его кабинета
- спальня, за спальней - лаборатория, где пахнет всякой чертовщиной от
порошков загадочных и смесей алхимических. В раскаленных колбах он жаждет золото
открыть или... А вдруг, вне чрева материнского, возникнет за стеклом реторты
гомункул человека? Барон кафтан скинул, рукава сорочки повыше закатал,
в руках его, больших и волосатых, ощущалась сила (но ленивая сила). Он ругался,
выискивая мудрость в книгах древних - из "Драгоценной жемчужины" Лациния
Калабрского, из "Последнего завещания" Луллия, из потаенных рукописей черно
книжников... Впрочем, Корф был настолько богат, что в получении золота через
огонь и не нуждался. Детей он не любил, и, появись гомункул из колбы, барон
вышвырнул бы его на помойку. Просто он был любопытен...
Ему помешал лакей, появясь на пороге:
- Педрилло прибыл... Вот карточка его, барон, в которой он представлен
так: "Слабоумный любитель гданской водки, друг Тосканского герцога, Тотчаский
комендант Гохланда, экс-пектант зодиального Козерога, русский первый дурак,
скрипач известный и славный трус ордена святого Бенедикта"... Что делать с
ним? Прикажете впустить? Иль гнать в три шеи?
- Изо всего, что мы прочли, - ответил Корф, - мне важно лишь одно: "скрипач
известный". Шута Педрилло знать я не желаю, а вот синьора Пиетро Мира допустить...
Синьор, - сказал барон входящему шуту, - как хорошо, что вы со
скрипкой. Рассейте меня муыкой. Но без гримас, пожалуйста, и без кривлянья.
Здесь вам не двор, а я не дурак придворный...
Педрилло, сморщенный и старый, играл ему на скрипке.
- А вы прекрасный музыкант. К чему вам это шутовство?
- Ах, сударь мой, - ответил шут. - Одною композицией ведь не будешь сыт. А
у меня семья в Венеции осталась. И старость, если не близка, то близится...
Пора подумать и о детях. Что я оставлю им? Вот эту только скрипку? - усмехнулся
он.
- А кстати, дайте-ка мне ее сюда. Какая ей цена?
- Четыре луидора, барон почтенный.
- Когда и где платили? Она звучит чудесно...
- Есть мастер удивительный в Кремоне. Когда я покидал отечество, ему было
лет уже за девяносто. Но он трудился попрежнему. И никогда не брал за скрипку
иль виолы дороже четырех луидоров.
Вспыхнув лаком, скрипка шута взлетела к жирному плечу Корфа. Смычок в руке
барона вдруг с нежностью коснулся струн.
- Ото, черт побери... Я в этом деле смыслю кое-что. А ваш старик из Кремоны
- отличный мастер. Кладу вам сорок!
- Чего кладете? - удивился Педрилло.
- Конечно, луидоров... Вы не забыли - как имя мастера?
- Страдиварий.
- А-а, знаю, знаю. Он ученик великого Амати... Хотите, я покажу вам свое
собранье? - Корф провел шуга в отдельные покои, где в пламени свечей темнели
лебединые виолы, ще скрипки тихо тосковали о смычках; Корф хвастал: - Вот
скрипка из Бресчиа, а эту, сделанную Гранчиано, пора ремонтировать... Вот
Теклер, вот Серафино! Есть даже тирольские, хотя я их не люблю. Сам я играю
очень редко. Я больше пью вино, когда мне тошно от людского свинства. Итак,
уступите мне вашего Страдивария за сорок...
После шута явился к Корфу поэт Василий Тредиаковский, принес он "командиру"
свою новую книгу: "Новый способ российского стихосложения", и барон рукопись
от поэта любезно принял.
- Благодарю на вниманье к убожеству моему, - поклонился ему Тредиаковский.
- Если б не вы, барон, меня бы давно забодали быки здоровые... Патрон мой,
князь Куракин, хотя и кормит-поит, но в награду требует, чтоб я пасквили стихотворные
на Артемья Волынского слагал. И отказаться я не смею, а... страшно
мне! Коща дверей сходятся две половинки, то палец между ними лучше не совать.
А меня, пиита бедного, вельможи меж дверей своих и головой совать готовы без
жалости... Что им мой писк!
- Я вас не дам в обиду, - утешал его Корф. - Что этот князь Куракин? Я его
чаще вижу под столом, где его, пьяного, ногами попирают. А- вы? Кто вы?.. Вы
- Прометей, и ваше имя принадлежит истории. Поэта будет помнить вся Россия. А
остальные люди, кто не способен к творчеству, все это гниль... Увы, - вздохнул
вдруг Корф, - вот и архивный червь, глотая смрад бумаг старинных, может,
протрызет и мое жалкое имя...
Он вызвал академического типографа Кетрипа. Вошел тот - важный гусь, весь
в бархате, весь в кружевах. Барон Корф свернул рукопись Тредиаковского в
трубку потуже и сразу треснул "гуся" по башке, чтоб спеси поубавить:
- Болван! Печатай это поскорее. Пусть шлепают твои машины неустанно. И
помни, что поэты ждать не любят...
Барон Корф в пику всем оборонял и поддерживал русского поэта (человека
робкого, но талантливого). Барона занимало положение поэта при дворе. Тредиаковского
держали в черном теле. Анна Иоанновна - по глупости своей - видела в
Тредиаковском лишь развлекателя (вроде шута). Поэты, живописцы, музыканты -
они, да, состоят при дворе, ибо более им кормиться негде. Но Тредиаковский -
не развлекатель, это ученый языковед. И барон помышлял дерзостно: Тредиаковского
полностью за Академией укрепить... При чем здесь двор? При чем здесь пьяный
меценат Куракин? Поэты - суть служители государственные.
Корф был ворчун, всем недовольный. Анне Иоанновне он свое неудовольствие
показывал. Бирену в лицо дерзил. Иногда он выражался при дворе так, что, будь
он русским, его бы уж давно вороны по кускам растащили. Но у него - заслуги
перед престолом, за ним - надменное рыцарство Курляндии, и трогать его опасно.
Оттого-то Корф - безбожник, книголюб, алхимик - мог делать все, что в голову
взбредет, и не любил советников иметь.
Сейчас он нежно влюбился во фрейлину Вильдеман, которая приходилась племянницей
фельдмаршалу Миниху. Но дорогу Корфу переступал камергер Менгден,
вице-президент Коммерц-коллегии. Корф предложил ему бороться за руку и сердце
Вильдеман:
- Назовите мне ваше любимое оружие.
- Яд! - засмеялся Менгден вызывающе.
- Что ж, - согласился Корф, - дуэлироваться можно и этим оружием подлости...
Давайте так: вы мне дадите яд, а я вам свой подсыплю. Кто из нас быстрее
приготовит противоядие, тот выживет и станет обладателем руки и сердца
юной Вильдеман...
- Я пошутил, - отрекся Менгден. - Нет, мне с вами в химии не соперничать.
Уж лучше шпага! И чтобы... поменьше свидетелей.
- Согласен и на то. Драться уедем на родину, в Курляндию.
Любовная тоска перебивалась размышлениями о запущенности дел академических.
В этом году Корф образовал "Русское собрание" при Академии, где русские
занимались толкованием русского языка, - это хорошо: пусть возникнет "Толковый
словарь" языка российского. Корф видел явное: ученые - все иноземцы, и
коли кто понадобится, то зовут опять из Европы. Но... до каких же пор? Бернулли
взялся обучать Ададурова, и опыт сей показателен: Ададуров стал великолепным
математиком... Россия сама должна поставлять ученых, подобно рекрутам;
таковые сыщутся, только искать их никто еще не пробовал. Как раз в это время
опустела академическая гимназия, и Шумахер вошел с докладом к барону.
- Вот и хорошо, - решил Корф. - Наберем школяров из русских, дабы в России
имелись свои ученые.
- Их нету, русских ученых, - ответил Шумахер.
- Нету потому, что не озаботились их создавать. Из юношей ума здравого,
способных и к трезвости склонных, выйдут незаурядные славянские Ньютоны.
Шумахер рассмеялся - так, словно доску сырую распилил.
- Русские, - сказал он, - к тому неспособны, барон.
- Можно подумать, вы это проверяли уже на русских?
- Все они - воры и пьяницы! - бодро откликнулся Шумахер.
Корф отцепил от обшлагов кафтана пышные кружевные манжеты, небрежно бросил
их на стол, словно перед дракой.
- Послушайте вы... невежа! - сказал барон с презрением. - Я ведь не посмотрю,
что ваш тесть Фельтен супы ея величеству варит. Для меня кухонное
родство с русской императрицей не имеет никакого значения. И я достаточно силен
физически, чтобы одной рукой вышвырнуть вас из Академии - прямо в Неву -
вместе с вашими дурацкими убеждениями...
Шумахер тут склонился перед ним и показал при этом барону Корфу свои оттопыренные
уши с их тыльной стороны, гце они были розового цвета, как у поросенка.
При дворе продолжали спорить: "А все-таки любопытно знать: кто же умнее
всех на Митаве - Корф или Кейзерлинг?"
- Напрасен этот спор, - вмешивался Корф. - Вы, живущие хитростью, спорите
не об уме. Вы спорите о том, кто из нас хитрее. Так я вам скажу, что хитрее
всех наш лошадник Волынский. Граф Бирен прав: когда имеешь дело с этим человеком,
держи при себе камень, чтобы ударить Волынского в зубы прежде, чем он
вцепится тебе в глотку...
Обер-егермейстеру до всего было дело - совал свой нос Артемий Волынский
даже в дела коннозаводства, хлеб у своего врага, князя Куракина, отбивая. Со
стола своего Волынский не убирал книг по гиппологии научной: "Королевский манеж"
Антуана Плювиля, "Гиппика або наука о конях" поляка Доро-гостайского и
"Книга лекарственная о конских болестях" Петра Шафирова... Лошадей он любил,
и когда жил в Персии, то много полезного о лошадях на Востоке узнал и домой
хозяйственно вывез... Впрочем, любимым делом долго не пришлось заниматься Волынскому,
оторвали его от лошадей - велели судить Жолобова, из Сибири привезенного.
- Вот этого мне еще не хватало! - огорчился Волынский. - Но против рожна
царского не попрешь, коли карьер надо делать...
Поначалу допросы шли в подвалах Летнего дворца. Плыл по Неве лед осенний,
река долго не вставала, и никак было крамольников в канцелярию Тайную (в крепость,
за Неву) не переправить. Целых два месяца дали Жолобову и Столетову на
поправку здоровья, кормили их на убой с царской кухни. Даже лекарями обихаживали.
Это признак нехороший: значит, к мучениям адским готовят.
Волынский знал Жолобова раньше и - уважал его.
- За что тебя тиранят, Петрович? - спросил он Жолобова.
- За тридцатый год, за кондиции, я тогда орал много.
- А тут иное писано: будто воровал от казны!
- Все мы воры, - отвечал Жолобов. - А таких, как ты, еще поискать на Руси
надобно. От твоих грабительств на Казани людишки по ею пору плачутся...
Такая честность не по нутру пришлась Волынскому.
- Эй-эй! - нахмурился он. - Вроде бы не меня, а тебя судят. Где бы милости
моей тебе поискать, а ты судью своего же вором кличешь... Да знаешь ли ты,
что я тебя под топор засуну?
- Нашел чем удивить человека русского! И это про тебя-то, дурака, говорят,
что ты умный?..
Понял тут Волынский, что Жолобов на жизни своей давно крест поставил - ему
теперь ничего не страшно. А по вечерам, после допросов и очных ставок, утомленный,
Волынский говорил Кубанцу:
- Ежели когда-либо, не дай-то бог, меня судить станут, об одном буду молиться:
иметь дух столь высок, какой Жолобов ныне перед смертью имеет... На
плаху его подтаю, а уважать буду!
- Хотите, я развеселю вас анекдотом галантным? - отвечал ему дворецкий Кубанец.
- Наталья Лопухина дочку породила вчера.
- Во, кошка немецкая! А ведь от света не уйдешь. Теперь мне Наташку поздравлять
надо ехать... Ладно, не сломаюсь.
Памятуя о высоком положении Натальи Лопухиной при дворе, иноземные послы
спешили поздравить статс-даму с разрешением от бремени. Все поздравления принимал
мрачный, как сатана, муж Наташки - Степан Лопухин, который сказал Волынскому:
- А ты разве дипломат? Или не знаешь, куда с поздравкою надо ехать? Езжай
прямо на Мойку - в дом Рейнгольда Левенвольде, который уже не первый раз мою
Наташку брюхатит.
- Ах, Степан Васильич, - отвечал ему Волынский, - взял бы ты арапник подюжее,
каким лакеев своих порешь, да устроил бы Наташке хорошие посеканции...
Нешто так можно, чтобы все над тобой смеялись?
- Один-то мой, - усмехнулся Лопухин. - Я это знаю. Остальные все в Левенвольде
удались. Давить мне их, што ли?
Наталья Лопухина - самая красивая женщина при дворе Анны Иоанновны. Красоты
и живости не теряя, даже талию сохранив тончайшую, она (при здоровье отменном)
уже на другой день после родов в свете являлась... Всех ослепляя!
Всех затмевая!
Сейчас она была в ссоре с Рейнгольдом, который ни разу не навестил ее, пока
она ребенка рожала. От злости на любовника статсдама переходила к нежности,
и камень перстня ее (подарок от Левенвольде) то вспыхивал розово, то становился
голубым, как небо, - в зависимости от настроения женщины.
- Отравить? - рассуждала она. - Или к себе приблизить?
В эти дни Остерман расщедрился, устроил прием в доме своем. Анна Иоанновна
наказала ему: "Нехорошо, Андрей Иваныч, первый ты человек в. осударстве моем,
а на гостей еще копеечки ломаной не истратил. Уж ты не поскупись..." В палатах
вице-канцлера ревели трубы. Меж деревьев, что росли в кадках, похаживала,
губы поджав, Марфа Ивановна Остерман и глазами по сторонам стреляла - как бы
чего не украли, как бы лишнего чего не съели... Лопухина от нее даже веером
загородилась. Бриллианты вице-канцлерши вселили в ее душу зависть. "Ежели
продать Сивушное да Макарихи, - думала Наталья, на весь мир негодуя, - то,
чай, и у меня будут такие..."
Кто-то шепнул ей сзади на ушко, сладострастно и нежно:
- Ах, вот ты где... счастье мое.
Это был он! Лопухина, даже не обернувшись, отвечала:
- Я вас ненавижу, сударь, не подходите ко мне...
Рейнгольд Левенвольде встал прямо перед нею - беспощадно соблазнительный и
яркий, как петух в брачном оперении.
- Ты сердишься? - спросил он, хохоча. - За что?
- Вы неумелый любитель, - отвечала ему Наталья, трепеща тонкими ноздрями.
- И более махаться"3" с вами я не стану. Найдутся махатели и другие - поопытнее
вас, невежа!
- Дитя мое ненаглядное, - сказал ей Левенвольде, - ну стоит ли огорчаться
глупостями? Разве не я выказал тебе знаки признательности Даже когда обручался
с дурою Черкасской ради того лишь, чтобы из ее шкатулки осыпать тебя бриллиантами.
- Все послы до меня наведывались, о тужениях моих справлялись. Один вы изволили
где-то отлучаться... Даже супруг мой Степан Васильич (боже, золотой
человек!) и тот не раз меня спрашивал: "Чего же отец не едет?"
- Я ездил на свои Ряппинские фабрики, - пояснил ей Левенвольде. - Я не
последний фабрикант бумажный, и я... поверь, близок к отчаянию! Ах, если бы
не тряпки... нище нет тряпок! Полно отрепьев на Руси, но тряпок для бумаги
нет. Никто из русских не желает с обносками своими расставаться. Мне говорят:
им нечего носить. Хоть раздевайся сам, весь гардероб пусти на тряпки...
Тут стал он хвастать произведениями фабрики своей. Бумажный пудермантель,
чтобы в час куаферный, когда столбом взлетает над прической пудра, тем мантелем
красавица могла укрыться. А вот бумажные картузы, в которых удобно жареных
гусей или индюшек хранить в дороге длительной. А разве плох стаканчик из
картона? Удобный и дешевый, попил из него и выбрасывай - его ведь не жалко...
Наталья разодрала пудермантель в клочья, рванула с треском картуз бумажный,
стаканчик растоптала каблуком туфли.
- Другие-то мужчины, - прослезилась она, - когда к ним женщина пылает, ей
бриллианты дарят, а вы... Как вам не стыдно бумагой соблазнять меня? Вы поглядите
только на эту Остерманшу... Какая наглость! Так блистать...
- Ах, вот в чем дело, - догадался Левенвольде. - Вот отчего твои прекрасные
глаза наполнены слезами... Меня ты любишь, это я знаю. Но хочешь, как
всегда, лишь камушков блестящих.
- Хочу! Но только не от вас, мужчина подлый и неверный.
- Согласен и на это, - ответил ей Рейнгольд. - Ты их получишь в этот раз
не от меня, а... от самого князя Черкасского.
- Нельзя же, - вспыхнула Наталья, - чтоб вы еще и маха-телей для меня избирали.
Я сама изберу их для себя.
- Мы избираем не любовника тебе, а только... бриллианты! - тихонько прошептал
ей Левенвольде.
Лопухина окликнула лакея с подносом. Взяла от него бокал с лимонатисом...
Левенвольде отпрянул в сторону.
- Оставь эти шутки! - крикнул он, бледнея. Лопухина со смехом показала ему
перстень - розовый.
- Не бойся, дурачок. Уж если я тебя и отравлю, то сделаю так, что ты и не
узнаешь, отчего помер...
Наутро после бурной любовной ночи Наталья Лопухина проснулась и заметила,
что на пальце нет заветного перстня.
- Верни сейчас же... это мой! Ты подарил мне его... Верни, верни, верни.
Прошу тебя, Рейнгольд: я так к нему привыкла...
Левенвольде дал ей пощечину - она забилась в рыданиях.
- Тот перстень больше не получишь. Смотри сюда...
Он раскрыл шкатулку и выбрал из нее старинный перстень в древнем серебре,
и был в нем камень - черный, как кусок угля.
- Теперь носи вот этот. И помни: в цвете он не меняется. Заклинаю всеми
святыми - будь осторожна, Наталья, этот яд опаснее всех других. От него человек
умирает в страшной тоске. А русские вельможи, поверь, будут тебе лишь
благодарны. Остерманша позеленеет от зависти, когда увидит твои бриллианты.
Лопухина примерила черный перстень на свой палец.
- Ты не сказал мне главного - кто этот человек?
- Он очень вредный. Его боятся все. Со своими проектами он забирается даже
в наши дела - дела Курляндии, чего простить ему нельзя... Черкасский-князь
будет тебе особенно благодарен!
- А-а-а, - догадалась Лопухина, - так это обер...
Рейнгольд захлопнул ей рот.
- Не надо говорить, - сказал он ей. - Будь счастлива, дитя. И, что ни делаешь,
все делай с улыбкою очаровательной. Кто же поверит, что ты, Венера
русская, способна яд просыпать в бокал соседу? Никто и никогда... И даже я,
любовник твой, не верю в это... О, как ты хороша! О, как прекрасна ты!
Был холодный и ясный день. Анисим Александрович Мас-лов проснулся дома, на
своей постели. Вчера было много пито у Платона Мусина-Пушкина, человека приветного,
старобоярского. За окном белело свежо и утешно - ночью выпал первый
снежок. Еще с детства Маслов любил эти дни, когда первые снежинки робко сеются
на землю. И всегда радовался этим дням. А сегодня снег испугал его.
Он приподнялся, и волосы его... остались на подушке.
- Дуняшка, - позвал он жену, хватаясь за лицо (и брови отпали сама по себе).
- Проснись, женка... Кажется, не мытьем, так катаньем, а меня добили. И
даже не больно! - удивился он. - Но отчего такая тоска? Боже, какая страшная
тоска... Ой, как скушното мне! - вдруг дико заорал Маслов...
Навзрыд рыдала у постели жена - верная, умная:
- Горе-то, горе... Сказывала я тебе - отступись!
Маслов ладонью сгреб с подушек на пол свои волосы:
- А вот и не отступился... Выстоял! Ой, как скуплю мне...
Потом день померк, и глаза обер-прокурора лопнули, стекая по щекам его
гнилою слизью. Боли не было. Но яд был страшен, разлагая человека заживо.
Язык распух - вылез изо рта. Желтыми прокуренными зубами Маслов стиснул его.
Говорить он перестал.
Вскоре он умер, а граф Бирен переслал его семье заботливое, сочувственное
письмо. По первопутку, по снежку приятному, повезли Маслова на санках в сторону
кладбища... Ох, как обрадовались его смерти в Кабинете - князь Черкасский
даже возликовал.
- Никого! - говорил Остерману. - Никого более на пост оберпрокурорский не
назначать. Хватит уже крикунов плодить...
Бессовестная Лопухина вскоре явилась при дворе с таким убранством на шее,
что все ахнули от сияния алмазов. Но тут к ней подошла, от гнева трясясь,
княжна Варька Черкасская и стала рвать колье с красавицы продажной.
- Отдай! - кричала фрейлина статс-даме. - Отдай, воровка... Это мое... это
из моего приданого!
Лопухина отбрасывала от себя руки княжны:
- Врешь, толстомяс ина... отпусти! Мне подарили...
- Кто смел дарить из сундуков моих?
Таясь за спинами лакеев, уползал черепахой князь Черкасский.
- Я знаю, за какие дела тебя бриллиантами украшают... Я все знаю! - орала
Варька и лезла в лицо Лопухиной, чтобы оцарапать ее побольнее, чтобы красоту
эту мраморную повредить.
Статс-дама с фрейлиной постыдно разодрались, как бабы чухонские на базаре.
А были здесь и дипломаты иностранные, которые все примечали. Виновных с
бранью выгнали из дворца. Велели дома тихо сидеть. Долгий путь проделали эти
бриллианты, пока от сундуков Варькиных добрались до шеи Лопухиной, но об этом
знали лишь самые высокие персоны в империи...
А где похоронили Маслова, того до сих пор никто не ведает.
Поле осталось ровное - будто и не жил никогда человек.
Маслов умер как раз в те дни, когда в морях Европы затихал небывалый
шторм. Страшная буря пронеслась в морях Северных, она захлестнула зеленую
Бретань, долго трясла меловые утесы Англии.
Шторм затихал... Некий издатель шел по берегу моря, когда увидел, что волны
прибивают к берегу сундук. Издатель вытащил его из воды, разби
...Закладка в соц.сетях
