Жанр: Электронное издание
SLOVOD
...ловек своего времени, он стал для Сибири хозяином добрым
и строжайшим. Как и ранее на посту прокурора, Федор Иванович первым делом
повел борьбу с лихоимством. Вызывает он сибирского чиновника:
- Стало мне ведомо, что отец твой имел кафтан цвета серого, шубу, корову,
две свиньи да пять курочек. А ты при годичном жаловании в семь рублев заимел
двести крепостных... Где взял?
- Покупал, ваше превосходительство.
- Ага! Но деньги-то, братец, откуда взял? Сумеешь доказать - служи, не сумеешь
- под суд явись...
Сибирь уже тогда называлась "золотым дном". Но совсем не потому, что богата
она рудами и пушниной, - в Сибири обогащались скорее, нежели в России. Любой
крючок, приказный, который на Москве голые шти лаптем хлебал, здесь, инородцев
ограбив и взяток нахапавшись, уезжал из Тобольска обратно в Россию новоявленным
Крезом. Это особенно возмущало Федора Ивановича: как можно закрывать
глаза на природные богатства и видеть в Сибири лишь область, удобную для
грабежей? "Все лакомства управителей бессовестных надо разрушить!" - утверждал
Соймонов... Он написал книгу "Древняя пословица "Сибирь - золотое дно"",
где пророчески указал, в чем заключено истинное изобилие Сибири - в богатстве
ее недр, лесов и вод, в деловой жилке активного населения. Адмирала тревожил
вопрос малочисленности сибиряков: надо, чтобы россияне ехали в Сибирь на всю
жизнь, а дети и внуки их почтут Сибирь ухе своею отчизной и обратно в Москву
ехать не захотят. Еще задолго до развития научной экономики Соймонов - впервые
в России! - совершил попытку экономического районирования гигантских
просторов. По его же почину в Нерчинске и Иркутске открылись две мореходные
школы, где навигации обучались дети сибирских казаков, дети смешанных браков;
Соймонов пролагал маршруты новых путешествий через тайгу, за моря в Америку,
вниз по Амуру, пресекал попытки китайцев нарушить русские границы в местах
отдаленных и нелюдимых. Хлеб и железо, корабли и тракты, почтовая гоньба и
картографическое дело - всего коснулась его заботливая рука. Когда же в Тобольск
приехал астроном, французский аббат Шал д"0торош, Федор Иванович стал
для ученого одним из первых помощников. Вместе с семьей, сидя у телескопа,
старик губернатор со всем жаром юности проводил научные вычисления... Поразительна
жажда знаний в этом человеке, который в лаптях и с котомкой пришел
когда-то на флот из Серпухова, теперь ему под 80 лет, а душа и разум не угасли
после всего пережитого. В науке Федор Иванович был не дилетант, а вдумчивый
и строгий наблюдатель. Из далекого Тобольска он посылает в Академию свои
научные сочинения. Одно иэ них - "Астрономический Копеист" - Академия даже не
решилась предать гласности. Соймонов в этом трактате сделался научным конфидентом
Ломоносова, ступив на антиклерикальную точку зрения в астрономии, он
защищал учение Коперника перед церковью.
Наконец годы взяли свое - Федор Иванович устал: с 1708 по 1763 год непрестанно
проводил свою жизнь в трудах. Екатерина II отпустила его из Сибири; однако,
разгадав в адмирале большой ум и многие познания, она назначила адмирала
своим главным консультантом по сибирским делам. Дом же Соймонова сделался
как бы сибирским землячеством, куда съезжались сибиряки, где проходило обсуждение
нужд сибирских. По возвращении в Москву он был назначен в сенаторы. В
эти годы он много читает, много пишет и немало издает своих сочинений. Его
интересы прежние: флот, наука, гидрография, открытия земель неведомых на востоке
России, облегчение тягостей и быта сибирских инородцев. Весною 1766 года
он попросил отставку и получил ее с чином действительного тайного советника.
Уважая его особые заслуги, Екатерина велела до дня смерти выдавать ему полное
жалованье!
Федор Иванович вернулся на родину - в тихий и уютный Серпухов; желтела за
городом рожь, синел вдалеке лес. Шли бабы с лукошками грибов и ягод. Тишина,
тишина, тишина... Он передвигался уже с костылем. "От великого лому, - писал
детям, - правый глаз совсем закрыло, которым уже ничего не вижу, а левый от
лому освободился, только зрение много неясное имею, а паче, что ни на минуту
от боли на свет глядеть не могу. Казалось, уже конец!
Но это только казалось... Именно в эти годы Федор Иванович активно продолжает
работу над историей России. Он изучает былое времен Петра I, авантюрные
походы Карла XII; одним глазом, закрыв ладонью другой, старик читает труды
Дидро, Руссо и Вольтера. Мало того, Соймонов пишет стихи. Наконец, он еще и
рисует иллюстрации к своим сочинениям... Да, крепок был этот добротный человечище!
Будто и не стоял на эшафоте, считая удары кнута, когда мясо отлетало
со спины кусками; будто и не он, обвешан цепями, таскал в Охотске тяжелую
тачку с солью... 11 июля 1780 года вечный труженик, свидетель почти всех событий
XVIII века, Федор Иванович Соймонов опочил последним сном. Юная красавица
правнучка расчесала ему белые, как соль, волосы. За гробом маститого сенатора
шли его сыновья, внуки, правнуки и праправнуки, ставшие архитекторами,
горными инженерами, гидрографами, писателями и поэтами. Адмирал не дожил всего
лишь двух лет, чтобы отметить свое столетие! Его погребли в Серпухове за
оградой старинного Высоцкого монастыря...
В наше время о Соймонове выходят книги, его имя с большим уважением поминается
советскими моряками, на картах страны имя Соймонова закреплено дважды
(на Каспии и на Тихом океане); в Москве существует Соймоновский проезд, а в
Доме Союзов - Соймоновский зал, возле Перми работает еще Соймоновский рудник,
им открытый.
ВОЛЫНСКИЙ И САМОДЕРЖАВИЕ
Когда человек обращается к истории, это вовсе не значит, что от настоящего
он пытается бежать назад, презирая будущее. Историк проникает в глубь познания
своего народа, работая над прошлым ради будущего. И вот, когда мы заглядываем
в темную пропасть XVIII века, оттуда, из этой мрачной и сырой глубины,
загадочно и притягательно мерцает для нас облик Волынского... Кто он, этот
человек? Такой же вопрос позже ставил перед собой и В. Г. Белинский: "Как историческое
лицо, Волынский и теперь еще загадка. Одни видят в нем героя, мученика
за правду, другие отрицают в нем не только патриота, но и порядочного
человека".
Заглядывая в прошлое, никогда не следует думать, что русский человек XVIII
века был глупее нас. В наше время лишь расширился круг познаний, недоступных
пониманию людей давнего времени, но предки наши были умственно хорошо развиты
- в пределах информации своей эпохи. Проходя через залы музеев, надо внимательнее
всматриваться в лики прошлого. Давайте сразу отбросим кружева и жабо,
мысленно закроем кафтаны и мундиры, снимем ордена и парики. Оставим перед собой
только лица пращуров, и тогда перед нами восстанут одухотворенные лики,
несущие на себе заботу и напряжение мысли тех невозвратных времен...
Личность Волынского была ярким выражением времени, в котором он жил. Его
казнь - это тоже выражение времени, жестокого и грубейшего. Волынский в канун
ареста свой "Генеральный проект" уничтожил, инквизиции достались лишь черновики,
обрывки его замыслов. Если историки хорошо разобрались в запросах дворянства
1730 года, то они порою встают в тупик перед планами Волынского. Нет
бумаги, подтверждающей его мнения... Но, как блуждающие колдовские огни над
сумеречными болотами, еще долго бродили над Россией призрачные идеи Волынского.
Когда в 1754 году Петр Шувалов подавал проект реформ в России, в его проекте
неожиданно воскресли мысли Волынского. И, наконец, некоторые замыслы Волынского
заново вспыхнули под перьями дворянских публицистов века Екатерины
II, в речах депутатов при составлении известного "Наказа".
Волынский никогда не был противником самодержавия. Волынский никогда не
был сторонником умаления монаршей власти. Авторы кондиций 1730 года в этом
смысле политически стояли гораздо выше его! Волынский - только патриот-реформатор;
он страдал за Россию, желая блага и просвещения народу своему, но почвы
под ногами не имел. Реформы его никогда осуществлены не были и остались на
бумаге, а сама бумага привела его на эшафот. Начиная борьбу за честь попранного
русского имени, Волынский желал опираться лишь на свое положение министра
и борьбы не начал, пока не достиг высшей власти. У него не было никаких
связей с народом, не было связей даже со шляхетством. Он не был близок и с
гвардией! Елизавета оказалась в более выгодном положении - ее несли через
сугробы храбрые гренадеры, ее поддерживали версальские интриги и деньги. А
кто шел за Волынским?.. Лишь группа конфидентов, людей умных и толковых, но
раздавить эту "партию" первоначальной русской интеллигенции самодержавию было
легко. Никто даже не пикнул в их защиту, ибо в народе их вовсе не знали... В
этом глубокая трагедия Волынского - и личная, и общественная!
Елизавета Петровна сразу же сняла клеймо преступности с Волынского и конфидентов,
она обелила их потомство, но далее этого не пошла. Поминать прежние
злодейства монархов тогда не было принято, и о Волынском вообще помалкивали.
Это нарочитое замалчивание крупного политического процесса продолжалось
вплоть до воцарения на престоле Екатерины II, и вот здесь начинается очень
любопытный момент в истории русского самодержавия.
Подле Екатерины II находился один из умнейших людей России того времени -
дипломат и политик Никита Панин, тайком от правительства изучавший русскую
историю по архивным документам. Это был очень хитрый противник Екатерины,
считавший ее узурпатором, и ему же в 1764 году (в год убийства Иоанна) Екатерина
поручила изучить процесс Волынского... Панин, мужчина холеный и полнокровный,
вдохнул в себя смрад застенков Ушакова, вчитался в стоны пытошные,
и-от ужаса его чуть было не разбил паралич! В дневнике педагога Семена Порошина
с протокольной точностью зарегистрированы изречения Панина о деле Волынского,
как о деле, сфабрикованном на пытках конфидентов. "Никита Иванович,
хотя и признавал, что Волынский был человек свирепой и жестокосердой в партикулярной
жизни, однако говорил при том, что имел многие достоинства в жизни
публичной, был разумен, в делах весьма знающ, расторопен, бескорыстен, верной
сын отечества..." Панин в назидание царице предложил Екатерине самой прочесть
дело Волынского!
Она прочла его. Вывод был совсем неожиданный - Екатерина составила политическое
завещание. "Сыну моему и всем моим потомкам советую и поставляю (в
правило), - наказывала она, - читать сие дело Волынского от начала и до конца,
дабы они видели и себя остерегали от такого беззаконного примера". Как
раз в этот период возле Екатерины находился консультантом адмирал Соймонов, -
этот человек, сам конфидент Волынского, вполне мог способствовать такому одиозному
решению императрицы. Екатерина II писала далее, что "Волынский был
горд и дерзостен в своих поступках, однако не изменник, но, напротив того,
добрый и усердный патриот и ревнителен к полезным поправлениям своего отечества!".
Наконец, что особенно важно, Екатерина в своем завещании коснулась насущного
вопроса XVIII века - сказала о пытках:
"Еще из того дела видно, сколь мало положиться
можно на щеточных речей, ибо до пыток все сии несча-
стные утверждали невинность Волынского, а при пытке
говорили все, что злодеи их хотели. Странно, как роду
человеческому пришло на ум лучше утвердительно ве-
рить речи в горячке (т. е. в страданиях) бывшаго чело-
века, нежели с холодною кровью. Всякой пытанной
в горячке и сам уже не знает, что говорит".
Читали ли цари кровавое дело Волынского? Исполнялся ли ими политический
завет Екатерины? На подлиннике пытошного дела сохранились пометы царских рук
в череде романовских поколений. Вот как складывалось отношение к делу Волынского
в семье Романовых:
Павел I (1796-1801) - убит буквально за изучением дела Волынского, весь
его кабинет был завален пытошными листами;
Александр I (1801-1825) - не читал;
Николай I (1825-1854) - читал в 1833 году;
Александр II (1854-1881) - не читал;
Александр III (188 1-1894) - не читал;
Николай II (1894-1917) - в 1900 году, как раз на грани XX века, исполнил
завет своей прапрапрабабки - ознакомился с делом Волынского, но никаких выводов
для себя, кажется, не сделал...
Так-то вот дело Артемия Волынского, начавшееся при Бироне, дотянулось почти
до дней революции и косвенно сыграло даже положительную роль. Но, оправдав
Волынского в глазах самодержавия, Екатерина II ничего не сделала, чтобы реабилитировать
Волынского всенародно. Робкая историческая наука того времени не
простиралась далее изучения времен Годунова и Лжедмитрия. А народ сохранил о
Волынском только сказки - как о колдуне и лошаднике: будто Волынский умел
проходить сквозь стены, умел повелевать собаками, которые считали его своим
собачьим царем; в народе считалось, что на эшафоте 1740 года топоры палачей
рубили поддельную тряпичную куклу, а сам Волынский сумел исчезнуть в СибириНароду
он запомнился как кудесник!
Самодержавие, легализировав для себя Волынского, хранило его дело, как
тайну, за семью печатями в имперских архивах. Слово теперь за писателями! Но
как Волынский прорвется теперь через царскую цензуру? Каким он предстанет перед
читателем?..
Волынского стали поднимать декабристы.
КОНФИДЕНТ ДЕКАБРИСТОВ
Волынский не был для них далек по отошедшему времени - они разделены исторически
кратким промежутком всего в 80 лет.
Он стал очень близок декабристам по духу. Сами заговорщики, они и полюбили
в Волынском заговорщика, борца против тирании. Кондратий Рылеев - образец человека,
в котором гражданин стоял выше поэта. Он и был первым писателем в
России, поднявшим имя Волынского на щит борьбы за свободу. Рылеев обрел себе
славу на писании "дум", в которых воспевал патриотизм предков... Святослав,
Дмитрий Донской, Курбский, Марфа-Посадница, Ермак, Иван Сусанин, Богдан
Хмельницкий, Яков Долгорукий, Наташа Долгорукая, Державин! Но такого высокого
накала, такой звонкой страсти, как в "Думе о Волынском", Рылеев нигде еще не
достигал. Там, где перо декабриста касалось Волынского, поэт становился неузнаваем...
Декабристы всегда пристально вглядывались в героику прошлого. В самые трагические
моменты истории вдруг распрямлялись гигантские силы русской нации.
Порождались ратоборцы и страстотерпцы, увлекая за собой народ мечом или словом.
Вся передовая литература декабристского периода была литературой исторической.
Рылеев шел в этой же фаланге... Его думу о Ермаке запел народ: "Ревела
буря, дождь шумел; во мраке молнии блистали; и беспрерывно..."
Волынский! Рылеев поднял его "до уровня высокого революционного символа
эпохи декабристского движения. Волынский в его изображении прежде всего образец
любви к отечеству священной, борец против тирании, пламенный патриот, сын
России, символ политического мученичества". Рылеев в горниле вдохновения выковывал
Волынского таким, каким Волынский никогда не был, но какой был нужен
декабристам в целях пропаганды восстания. Изобличая самодержавие, Рылеев противопоставил
ему образ Волынского:
Вражда к тиранству закипит
Неукротимая в потомках -
И Русь священная узрит
Власть чужеземную в обломках.
Так, сидя в крепости, в депях,
Волынский думал...
Любовью к родине дыша,
Да все для ней он переносит
И, благородная душа,
Пусть личность всякую отбросит.
Грамотный читатель понимал, в кого запущены рылеевские стрелы. Здесь каждое
слово сигнализировало о предстоящей схватке с царизмом. Каждая строфа
взрывала бурю гражданских чувств в читателе. Рылеев достиг того, что имя Волынского
стало знаменем... Думу о нем он напечатал в 1822 году. И тогда же
садится за новые стихи о Волынском. На этот раз "слова-сигналы" отброшены -
декабрист бросает обвинения прямо к престолу. Рождаются стихи "Голова Волынского
(Видение императрицы Анны)", и здесь Анна Кровавая предстает как главный
виновник всех преступлений...
Однажды пир шумел в дворце,
Гремела музыка на хорах;
У всех веселье на лице
И упоение во взорах...
Царица в Тронную одна
Ушла украдкою от шума...
Да, словно полуночный сыч, она любила блуждать по темным комнатам, прислушиваясь
ко всему, приглядываясь...
"Я здесь! - внезапно зазвучал
По сводам Тронной страшный голос...
Она взглянула - перед ней
Глава Волынского лежала
И на нее из-под бровей
С укором очи устремляла...
Кровь! Всюду кровь. Весь престол залит кровью.
"Посинелые уста" Волынского вопрошают ее:
Что медлишь ты? Давно я жду
Тебя к творцу на суд священный;
Там каждый восприемлет мзду;
Равны там царь и раб презренный!
Конечно, такое цензура пропустить не могла. А вскоре поэт вышел на Сенатскую
площадь... Его постигла казнь - такая же жестокая, как и казнь его любимого
героя. Когда декабристы строились в каре на площади, они подлинного Волынского
не знали. Их вдохновлял идеальный образ гражданина-патриота, и потому
в день восстания Волынскому было суждено как бы незримо воспарить над декабристским
каре...
От рылеевского образа Волынского, служившего целям революционной пропаганды,
Волынский уже самостоятельно шагнул в русское искусство! Консерваторы его
обходили стороной, Карамзин его полностью игнорировал. Но Александр Пушкин и
Николай Тургенев изучали процесс Волынского. Декабрист Сергей Глинка написал
историю Волынского, а драматург Владислав Озеров еще раньше разработал план
трагедии о нем. Это было время, когда "декабристы разбудили Герцена"; Огарев
вспоминал:
Везде шегггалися; тетради
Ходили в списках по рукам;
Мы, дети, с робостью во взгляде,
Звучащий стих, свободы ради,
Таясь, твердили по ночам...
Волынский скоро появился в театре, драма о нем долго не сходила с императорской
и провинциальной сцены. Писемский написал о Волынском пьесу, Волынский
ожил в исторической повести Булкина "Сыщики", в романе Зарина-Несвицкого
"Тайна поповского сына". Хочу напомнить читателю о больших живописных полотнах
академика живописи, гарибальдийца Валерия Якоби; художник почт с документальной
точностью воспроизвел эпоху Анны Кровавой, а Волынский на картинах
Якоби - как струна, дрожащая в напряжении ярости... Наконец, в 1900 году была
поставлена опера Арсения Корещенко "Ледяной дом", где кабинет Волынского для
первого акта был расписан знаменитым А. Я. Головиным, а партию герцога Бирона
пропел молодой тогда и красивый Федор Шаляпин...
Но меня сейчас волнует другое. Стихотворения Рылеева о Волынском оказались
вдруг на столе квартиры директора училищ Тверской губернии. Здесь, в тенистой
тишине старинных лип и вязов, за простым рабочим столом, писался роман "Ледяной
дом". Тоща был 1833 год. Автору исполнилось сорок лет.
ДОМ ЛЕДЯНОЙ
И УВАЖЕНИЕ К ТРЕДИАКОВСКОМУ
Ивана Лажечникова называли русским Вальтером Скоттом, и Волынскому под его
пером пришлось пройти через дебри иноземной "вальтерскотговщины", где на первом
месте стояла занимательность.
Предстояло пройти Волынскому и через цензуру Николая I.
Наконец, время, в котором писался роман, время, уже разбуженное выстрелами
декабристов, оно тоже фильтровало роман через себя.
Все это надо учитывать при чтении "Ледяного дома".
В романе действуют Анна Иоанновна и... сам Николай I, которому автор иногда
отпускает верноподданнические комплименты. Двор "царицы престрашного зраку"
говорит у Лажечникова языком двора николаевского. Намечая историческую
перспективу, романист пишет: "Самоваров тогда еще не было!" История в романе
отсутствует заодно с теми же самоварами... Даже такое важное событие, как сама
казнь патриотов, происшедшая в летнюю жарынь, перенесена Лажечниковым в
зимнюю стужу, ибо автору захотелось продемонстрировать все ужасы первозданных
морозов того времени. Морозы в Петербурге, по словам Лажечникова, при Анне
были гораздо сильнее, нежели при Николае I (опять комплимент: в царствование
Николая Палкина даже климат страны намного улучшился).
Первый, кто разругал Лажечникова за этот роман, был Александр Пушкин, который
изучал труды Соймонова, знал Тредиаковского, уважал конфидентов Волынского.
Пушкин сразу же по выходе книги честно заявил Лажечникову, что история
в романе искажена до неузнаваемости: "...истина историческая, в нем не соблюдена,
и это со временем, когда дело Волынского будет обнародовано, конечно,
повредит вашему созданию".
Артемий Петрович представлен в романе идеальным рыцарем добра, что в корне
неверно. Волынского нельзя приукрашивать! Советский академик Юрий Готье указывал
грубо, но справедливо, что в этом человеке "отлично уживаются отъявленный
взяточник, не уступавший лучшим тогдашним образцам этого рода, и искренний
патриот, мечтавший о благе своей родины". Лажечников все изъяны Волынского
прикрыл флером уникального благородства. Сильному искажению под пером Лажечникова
подвергся и отвратный образ императрицы, которую автор нарядил в
ангельские одежды. По роману выходит, что Анна Иоанновна - добрейшая душа, но
она, бедняжка, постоянно болеет от забот государственных и только потому не
может замечать вандализмов своего фаворита. Но вот нашелся такой герой, как
Волынский, принес к престолу правдуматку, царица от этого еще больше занемогла,
а Бирон воспользовался ее хворобой, и, пока она там болела, Волынского с
конфидентами уже казнили. Как говорится, императрица отсутствует в злодействе
"по уважительным причинам".
Имена конфидентов в романе сознательно затемнены анаграммами: Щухров -
Хрущев, Перокин - Еропкин, СуминКупшин - Мусин-Пушкин, Зуда - де ла Суда.
Можно встретить в романе и "пиковую даму", которая явилась к Лажечникову
из... повести Пушкина. А кто желает познакомиться с отцом А. И. Герцена, тот
пусть прочтет страницы, посвященные Хрущеву - Щухрову, - здесь Лажечников
отобразил Ивана Алексеевича Яковлева с его тремя польскими собачками, с халатом
на мерлушке, с красной шапочкой на темени, помешивающего в камине дровишки...
Все это из александровской эпохи Лажечников опрокинул на сто лет назад-в
другую эпоху!
Белинский отметил "Ледяной дом" обширной рецензией. "Самым лучшим лицом в
романе" Белинский признал молдаванскую княжну Мариорипу, любовницу Волынского.
Белинский пропел ей восторженный дифирамб: "...дитя пламенного юга, дочь
цыганки, питомица гарема, дивный цветок востока, расцветший для неги, упоения
чувств и перенесенный на хладный север..." Конечно, все это было бы очень хорошо,
если бы такая цыганская дочь когда-либо существовала! Но дело в том,
что никакой Мариорицы и в помине не бывало. Она, чтобы читателю не было скучно,
поселилась в "Ледяном доме", придя в Россию оттуда же, откуда и многие
иные детали, - из Вальтера Скотта!
Но особенно обидно за образ Тредиаковского... Жаль, если наш советский читатель
воспримет поэта таким, каким он изображен в романе. Пушкин ставил Тредиаковского
в русской поэзии гораздо выше Ломоносова и Сумарокова, он был зачинателем
всей русской поэзии. Это был замечательный человек своего века,
преданный забвению еще при жизни, осмеянный при дворе и умерший в нищете, до
последнего вздоха трудясь на благо русской словесности...
Вот как Лажечников описывал Тредиаковского:
"О! По самодовольству, глубоко протоптавшему на
лице слово "педант"! - по этой бандероле, развеваю-
щейся на лбу каждого бездарного труженика учености,
по бородавке на щеке вы угадали бы сейчас будущего
профессора элоквенции Василия Кирилловича Тредиа-
ковского. Он нес огромный фолиант под мышкой. И тут
разгадать нетрудно, что он нес, - то, что составляло
с ним: я и он, он и я Монтеня, свое имя, свою славу,
шумящую над вами совиными крылами, как скоро
это имя произносишь, власяницу бездарности, вериги
для терпения, орудие насмешки для всех возрастов,
для глупца и умного. Одним словом, он нес "Тилема-
хиду"..."
Сразу же выбросим отсюда "Тилемахиду", которую поэт никак не мог нести под
мышкой, ибо эта поэма в ту пору еще не была им написана. Под пером Лажечникова
поэт превратился в полуидиота, бездарного педанта, забитого и жалкого, который
заранее обречен на унижение и тумаки. А между тем, как писал Н. И. Новиков,
"сей муж был великого разума, многого учения, обширного знания и беспримерного
трудолюбия... Полезными своими трудами приобрел себе славу бессмертную!"
И первым, кто вступился за честь поэта, был опятьтаки Пушкин: "За
Василия Тредиаковского, признаюсь, я готов с вами поспорить. Вы, - писал он
автору, - оскорбляете человека, достойного во многих отношениях уважения и
благодарности нашей. В деле же Волынского играет он лицо мученика..." В тон
Пушкину позже вторил Белинский: "Бедный Тредиаковский! тебя до сих пор едят
писаки и не нарадуются досыта, что в твоем лице нещадно бито было оплеухами и
палками достоинство литератора, ученого и поэта!"
Во время работы над романом я-по долгу своего ремесла - обязан был вчитываться
в стихи Тредиаковского. Не скажу, чтобы это занятие было праздничным.
Иной раз приходилось продираться через столкновение кратких взрывчатых слов,
не всегда понятных. Но порою словно открылось чудесное окно, и тогда я пил
чистый ветер истинной поэзии и гармонии, каким могли бы позавидовать и современные
мне поэты... Тредиаковский был кристально прозрачен для людей века
XVIII, которые не спотыкались на чтении его стихов, которым был понятен язык
поэта - язык их времени, язык "разодрания" кондиций, язык пожаров Бахчисарая
и Хотина, язык курьезных свадеб и потешных маскарад
...Закладка в соц.сетях
