Жанр: Электронное издание
kreston1
... нем составлять большинство, принеся свой язык, право,
культуру, письменность. Подчинение удельных князей центральной власти,
воинственное соперничество с Москвой, успешно объединявшей русские земли,
угроза со стороны Орды определяли политику ряда литовских правителей. С
другой стороны, само существование Литвы ставилось под угрозу натиском
крестоносцев. Воевал с ними (битва при оз. Дурбе в 1260 г.) еще Миндовг
(Миндаугас, убит в 1263 г.), объединивший литовские земли. После 1283 года
и особенно после Калишского мира крестоносцы все чаще переходят Неман:
только с 1340 по 1410 год они совершают до сотни походов на литовские
земли, сооружают опорные пункты экспансии - замки Баербург, Марианвердер,
Готтесвердер и другие. Поскольку язычество официально существовало в Литве
до конца XIV века, Орден выставлял эту агрессию перед Европой как
богоугодную миссионерскую акцию. С особым упорством он стремился завладеть
Жемайтией (Жмудью), дабы соединить свои прусские и ливонские владения.
Ожесточенную борьбу с рыцарями ведут Гедимин, правивший с 1316 года и
убитый в 1341 году при осаде Баербурга, а также его сыновья Ольгерд
(княжил в 1345 - 1377 гг.) и Кейстут. Тогда произошли успешные для
литовцев, но не усмирившие захватчиков битвы при реках Стреве близ Трок
(Тракай) в 1348 году и Рудаве (близ Кенигсберга; по-польски - Крулевец) в
1370 году. Затем на великом княжении утвердился сын Ольгерда Ягайло (ок.
1350 - 1434), а ополчившийся на него и на время изгнавший его из столицы
Кейстут был схвачен племянником и погиб (1382 г.) в подземельях Кревского
замка. В политике, направленной против Москвы (Ягайло, как известно, в
канун Куликовской битвы 1380 г. заключил союз с Мамаем), и в междоусобной
борьбе за власть новый князь нуждался в опоре. В обмен на помощь
Тевтонского ордена он обещал в 1382 году отдать ему Жмудь.
14 августа 1385 года в замке Крево (ныне Гродненская обл. БССР) было
заключено соглашение о династическом союзе между Литвой и Польшей. 18
февраля 1386 года Ягайло был обвенчан с Ядвигой и под именем Владислава II
Ягелло провозглашен польским королем. В 1387 году Литва официально приняла
католичество. В Вильнюс (Вильно) был посажен епископом поляк Анджей
Ястшембец.
Орден с озлоблением запротестовал против унии, объявляя крещение
литовцев фиктивным, требуя от папы признания королевского брака
недействительным. Но факт распространения католичества на Литву в глазах
папы оказался достаточно весомым. Крестоносцы пытались использовать
несогласие среди польских и литовских князей и панов. В Польше открыто
действовал в пользу крестоносцев (вместе со своим племянником влоцлавским
епископом Яном Кропило, 1360 - 1421) опольский князь Владислав (1327 -
1401), связавшийся с Сигизмундом Люксембургским и предававший интересы
польской короны. В 1392 году он отдал под залог Ордену Добжинскую землю,
полученную им в управление еще от Людовика Венгерского, и даже выдвинул
план раздела польских земель между соседями. Королева Ядвига, стремясь
миром вернуть утраченное, встретилась в 1397 году с великим магистром, но
справедливости не добилась.
Литовские князья видели в смене религии прямую выгоду: средство
сломить православных удельных князей. Боярам импонировали права, имевшиеся
у польских феодалов. Ставшие католиками, приписавшиеся к шляхетским гербам
эти права приобретали, а верные православию оказывались обиженными. Захват
польскими панами галицко-волынских и подольских земель, стремление
истолковать унию как переход Литвы под польскую администрацию вызывали
понятное недовольство. Во главе сторонников литовской самостоятельности
стал сын Кейстута Витовт (Витаутас, Витольд, в крещении - Александр, ок.
1350 - 1430). Заточенный вместе с отцом, он бежал из кревской темницы
сперва в Мазовию, а затем к крестоносцам, с помощью которых воевал против
Ягайла. Затем последовало примирение, Витовт получил в удел несколько
княжеств и присутствовал при Кревской унии. Но недоверчивость и неприязнь
Ягайла, поставившего наместником в Литве своего брата Скиргайла (1354 -
1397) и отдавшего ему Троки (которые, как отцовское наследство, считал
своими Витовт), сделали соглашение недолговечным. В 1389 году Витовт снова
бежит к крестоносцам, ведет их в Литву и осаждает Вильнюс. Король снова
мирится с Витовтом, повернувшим оружие против Ордена и вырезавшим его
гарнизоны, заключает с ним в 1392 году в Острове договор, которым отдает
ему в управление Литву, как королевскому наместнику. (Позже, в 1401 г.,
согласно виленско-радомскому соглашению, Витовт пожизненно избирается
великим князем литовским.) Крестоносцы не прекращают войны, в 1394 году
еще раз идут на Вильнюс, пробуют поссорить Витовта с королем, направить
литовскую экспансию на восток. Витовт (хоть и был тестем великого князя
Василия Дмитриевича) не ладил с Москвой, опасаясь, что влияние последней
усилит сопротивление православных удельных князей его единовластию,
вступал в союзы с противниками московских князей, вмешивался в дела
русских соседей. Готовясь к походу на восток, он отдал Жемайтию в 1398
году Тевтонскому ордену.
Примерно с этого времени читатель может следить за событиями
непосредственно по роману Сенкевича, в комментарии находя конкретизирующие
указания на реальные факты. Описанная на последних страницах романа
Грюнвальдская битва окончила начавшуюся в 1409 году <великую войну> против
Тевтонского ордена.
После Грюнвальда, взяв множество городов и замков в Пруссии,
Владислав II Ягелло осадил Мариенбург, но взять его не смог. 26 сентября
он снял осаду, 10 октября одержал победу в битве под Короновом и в декабре
заключил перемирие. Многие историки, начиная с Длугоша, говорили, что
плоды Грюнвальдской победы не были должным образом использованы. Но
следует учитывать и неблагоприятные для польского короля обстоятельства:
уровень имевшейся военной техники, состояние войска, не подготовленного к
штурму первоклассных укреплений, угроза со стороны союзника Ордена
венгерского короля Сигизмунда, ставшего в 1410 г. императором, поддержка,
оказанная крестоносцам римской курией, и т. д. По Торуньскому миру (1
февраля 1411 г.) Орден отказался от претензий на Жемайтию до смерти Ягелло
и Витовта, отдал Добжинскую землю, выплатил крупную контрибуцию. Борьба с
крестоносцами продолжалась. Военные действия возобновлялись в 1414 г. (но
под давлением римской курии кончились перемирием и пристрастным, в пользу
крестоносцев, папским арбитражем), а затем - в 1422 г., в результате чего
Орден отказался от Жемайтии уже навечно. Лишь после Тринадцатилетней войны
1454 - 1466 гг. Польша вернула себе, согласно условиям мира, заключенного
опять-таки в Торуни, Восточное Поморье, Хелминскую и Михаловскую земли,
Мальборк, Эльблонг и епископство Вармию. Орден (столицей его стал теперь
Кенигсберг) признал себя вассалом польского короля. В 1525 г. Орденское
государство было ликвидировано, возникло государство светское - герцогство
Пруссия, причем до 1657 г., до времен, описанных в <Потопе>, ленная
зависимость его от Польши сохранялась.
<Крестоносцы> печатались в варшавском <Слове>, <Тыгоднике
илюстрованом>, <Дзеннике познаньском> в 1897 - 1900 годах. В 1900 году
вышло отдельное издание.
__________________________________________________________________________
Текст подготовил Ершов В. Г. Дата последней редакции: 16/06/2000
Том второй
Перевод с польского
Е. Егоровой
Примечания
Б. Стахеева
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
I
Очутившись во дворе замка, Юранд не знал сперва, куда идти, так как
кнехт проводил его через ворота, а сам направился к конюшням. У стены
стояли кучками и поодиночке солдаты; но лица у них были такие наглые и
смотрели они с такой насмешкой, что нетрудно было догадаться, что они не
укажут ему дороги, и если и ответят на вопрос, то разве только грубостью
или оскорблением.
Некоторые из них, смеясь, показывали на него пальцами; другие, как и
вчера, снова стали бросать в него снегом. Заметив большую дверь, над
которой было высечено в камне распятие, Юранд направился к ней, полагая,
что если комтур и старшие братья находятся в другой части замка или в
других покоях, то кто-нибудь должен сказать ему, как к ним пройти.
Так оно и случилось. Когда Юранд подошел к этой двери, обе створки ее
внезапно распахнулись и перед ним предстал юноша с выбритой, как у
ксендза, макушкой, но в светской одежде.
- Господин, это вы Юранд из Спыхова? - спросил он.
- Я.
- Благочестивый комтур велел мне проводить вас. Следуйте за мной.
И он повел рыцаря через просторные сводчатые сени к лестнице. Перед
лестницей он остановился и, окинув Юранда глазами, снова спросил:
- При вас нет никакого оружия? Мне велено вас обыскать.
Юранд поднял вверх руки, чтобы провожатому легче было его осмотреть,
и ответил:
- Вчера я отдал все.
Понизив голос, провожатый произнес шепотом:
- Тогда берегитесь, не давайте воли гневу, ибо вы в их власти.
- Но и во власти всевышнего, - возразил Юранд.
Он устремил на провожатого пристальный взгляд и, уловив в его лице
сочувствие и сожаление, проговорил:
- Я вижу по глазам, что ты хороший человек. Скажешь ли ты мне всю
правду?
- Не мешкайте, - поторопил его провожатый.
- Отпустят ли они мою дочь, если я отдамся им?
Юноша в изумлении поднял брови.
- Так это здесь ваша дочь?
- Да, моя дочь.
- В башне у ворот?
- Да. Они пообещали мне отпустить ее, если я отдамся на милость их.
Провожатый сделал движение рукой, точно желая сказать, что он ничего
не знает, но на лице его изобразились недоумение и тревога.
- Правда ли, - спросил его Юранд, - что ее стерегут Шомберг и
Маркварт?
- Этих братьев нет в замке. Но возьмите ее отсюда, пока не выздоровел
комтур Данфельд.
Юранд затрепетал при этих словах; однако он ни о чем уже больше не
мог спрашивать юношу, так как они дошли до зала на втором этаже, где
рыцарь должен был предстать перед лицом щитненского комтура. Слуга отворил
ему дверь, а сам вышел на лестницу.
Рыцарь из Спыхова вошел в просторную, очень темную комнату;
стеклянные, оправленные в свинец шарики пропускали мало света, а день был
зимний, хмурый. В другом конце комнаты горел огонь в большом камине; но
сырые дрова давали мало пламени. Спустя некоторое время, когда глаза его
привыкли к полумраку, Юранд увидел в глубине комнаты стол, за которым
сидели рыцари, а позади них целую толпу вооруженных оруженосцев и кнехтов
и среди них замкового шута, державшего на цепи ручного медведя.
Когда-то Юранд бился с Данфельдом на поединке, потом дважды видел его
при дворе мазовецкого князя, куда тот приезжал в качестве посла; с того
времени прошло уже несколько лет, но даже в полумраке старый рыцарь тотчас
признал его лицо и тучную фигуру, да и за столом комтур восседал
посредине, в кресле, опираясь на подлокотник рукой в деревянном лубке.
Справа от него сидел старый Зигфрид де Лђве из Янсборга, лютый враг всего
польского племени, а Юранда из Спыхова в особенности, слева - младшие
братья Готфрид и Ротгер. Данфельд нарочно пригласил их, чтобы они
поглядели на его торжество над грозным врагом и насладились с ним плодами
предательства, которое они вместе замыслили и совершили. Облаченные в
мягкие одежды из темного сукна, с легкими мечами на боку, они сидели,
удобно развалясь в креслах, веселые и самоуверенные, и взирали на Юранда с
той надменностью и с тем безмерным пренебрежением, с каким всегда взирали
на слабых и побежденных.
Они долго молчали, желая натешиться зрелищем мужа, которого раньше
страшились и который стоял теперь перед ними, поникнув головою, облаченный
в покаянное вретище, с веревкой на шее, на которой висели ножны меча.
Им хотелось, чтобы побольше народу видело его унижение; верно,
поэтому из боковых дверей, ведших в другие комнаты, все входили
вооруженные люди, так что зал до половины наполнился уже народом. Громко
разговаривая и перебрасываясь замечаниями на его счет, все с нескрываемым
любопытством смотрели на старого рыцаря. При виде этой толпы Юранд
приободрился. <Если бы Данфельд, - подумалось ему, - не пожелал сдержать
свои обещания, он не назвал бы столько свидетелей>.
Тем временем Данфельд мановением руки призвал всех к спокойствию, а
затем дал знак одному из оруженосцев; подойдя к Юранду и схватившись за
веревку, висевшую на его шее, тот подтащил рыцаря на несколько шагов ближе
к столу.
Данфельд обвел всех торжествующим взглядом.
- Смотрите, - сказал он, - как могущество ордена побеждает злобу и
гордыню.
- Дай бог, чтобы всегда так было! - ответили хором присутствующие.
На минуту снова воцарилось молчание, затем Данфельд обратился к
пленнику:
- Как бешеный пес, кусал ты орден, и потому бог дал, что, как пес, ты
стоишь перед нами с веревкой на шее и ждешь от нас милости и пощады.
- Не равняй меня с псом, комтур, - ответил ему Юранд, - ибо ты
умаляешь честь тех, кто бился со мною и погиб от моей руки.
Ропот пробежал по толпе вооруженных немцев; трудно, однако, было
сказать, разгневала ли их смелость ответа или поразила его справедливость.
Но комтуру не понравился такой оборот разговора.
- Смотрите, - воскликнул он, - обуянный кичливостью и гордыней, он
еще плюет нам в глаза!
А Юранд воздел руки, как бы призывая небо в свидетели, и ответил,
качая головой:
- Бог видит, что моя гордыня осталась за воротами замка. Бог видит и
рассудит, не опозорили ли вы сами себя, позоря мое рыцарское достоинство,
ибо одна у нас честь, и блюсти ее должен всякий опоясанный рыцарь.
Данфельд нахмурился, но в эту минуту замковый шут закричал, лязгая
цепью, на которой он держал медведя:
- Проповедь, проповедь! Из Мазовии проповедник явился! Слушайте
проповедь!
Затем он обратился к Данфельду:
- Господин! Граф Розенгейм, когда звонарь своим звоном слишком рано
разбудил его к проповеди, велел ему съесть от узла до узла всю веревку
колокола; у этого проповедника тоже веревка на шее, велите ему съесть ее,
пока он кончит проповедь.
И шут с беспокойством воззрился на комтура, не зная, засмеется ли тот
или прикажет высечь его за то, что он некстати вмешался в разговор. Но
крестоносцы, учтивые, кроткие, даже смиренные, когда они чувствовали свою
слабость, не знали никакой жалости к побежденным. Данфельд не только
кивнул скомороху, разрешая ему продолжать потеху, но и сам позволил себе
столь неслыханную грубость, что на лицах некоторых молодых оруженосцев
изобразилось изумление.
- Не жалуйся, что тебя опозорили, - сказал он. - Если я даже на
псарню тебя пошлю, то псарем ордена лучше быть, чем вашим рыцарем.
А осмелевший шут закричал:
- Принеси скребницу да почисти моего медведя, а он тебе космы лапой
расчешет.
Там и тут раздался смех, чей-то голос крикнул из толпы:
- Летом будешь камыш косить на озере.
- И раков ловить на падаль, - закричал другой.
- А сейчас, - прибавил третий, - ступай отгонять воронье от
висельников. Хватит тут тебе работы.
Так издевались они над страшным для них некогда Юрандом. Постепенно
вся толпа заразилась весельем. Кое-кто, выйдя из-за стола, подходил к
пленнику поближе и, глядя на него, говорил: <Так это он самый и есть, тот
кабан из Спыхова, которому наш комтур выбил клыки? Глянь, да у него пена
на морде. И рад бы укусить, да не может!> Данфельд и другие братья хотели
сперва изобразить некоторое подобие торжественного судилища, но, увидев,
что у них ничего не получается, тоже поднялись со скамей и смешались с
окружившей Юранда толпой.
Правда, это не понравилось старому Зигфриду из Янсборка; но сам
комтур сказал ему: <Не хмурьтесь, то-то будет потеха!> И они тоже стали
глазеть на Юранда; случай и впрямь был исключительный, ибо раньше рыцарь
или кнехт, увидевший его так близко, закрывал обычно глаза навеки.
Некоторые говорили: <Плечист, ничего не скажешь, хоть и кожух на нем под
вретищем; обвертеть бы его гороховой соломой да водить по ярмаркам...>
Другие, чтобы стало еще веселей, потребовали пива.
Через минуту зазвенели пузатые братины, и темный зал наполнился
запахом пены, стекающей из-под крышек. <Вот и отлично! - сказал,
развеселившись, комтур. - Эка важность, опозорили его!> К Юранду снова
стали подходить крестоносцы; тыча ему в бороду братины, они приговаривали:
<Что, мазурское рыло, небось хочется выпить!> А некоторые, плеснув себе в
пригоршню пива, брызгали ему в глаза. Юранд стоял в толпе, оглушенный,
уничтоженный; наконец он шагнул к старому Зигфриду и, чувствуя, что больше
ему не выдержать, крикнул во весь голос, чтобы заглушить шум, стоявший в
зале:
- Заклинаю вас всем святым, отдайте мне дочь, как вы обещали!
Он хотел схватить старого комтура за правую руку, но тот поспешно
отодвинулся и сказал:
- Прочь, невольник! Чего тебе надобно?
- Я отпустил Бергова на волю и сам пришел сюда, потому что вы обещали
отпустить за это на волю мою дочь.
- Кто тебе обещал? - спросил Данфельд.
- Ты, комтур, коли только есть у тебя совесть.
- Свидетелей тебе не найти, а впрочем, они и не нужны, когда речь
идет о чести и слове.
- О твоей чести, о чести ордена! - воскликнул Юранд.
- Что ж, тогда мы отдадим тебе твою дочь! - ответил Данфельд.
Затем он обратился к присутствующим и сказал:
- Все, что встретило его здесь, отнюдь не достойная кара за его
злодеяния, а лишь невинная потеха. Но раз мы обещали вернуть ему дочь, раз
он явился сюда и смирился пред нами, то знайте, что слово крестоносца так
же нерушимо, как слово бога, и что дочери его, которую мы отняли у
разбойников, мы даруем сейчас свободу, а после примерного покаяния во
грехах, совершенных против ордена, и ему позволим вернуться домой.
Некоторые удивились, услышав такие речи; зная Данфельда и старую
обиду, которую он питал к Юранду, никто не ждал, что он будет так
великодушен. Старый Зигфрид, Ротгер и брат Готфрид воззрились на него,
подняв в изумлении брови. Однако Данфельд притворился, будто не видит их
вопросительных взглядов.
- Дочь мы отошлем под стражей, - сказал он, - а ты останешься здесь,
пока наша стража не вернется невредимой и пока ты не заплатишь выкупа.
Юранд и сам изумился, он уже совсем потерял надежду на то, что,
жертвуя собой, сможет спасти Данусю. Он устремил на Данфельда благодарный
взгляд и произнес:
- Да вознаградит тебя бог, комтур!
- Знай же, каковы рыцари Христа! - ответил ему Данфельд.
- Велик бог милостию, - сказал Юранд. - Долгое время не видал уж я
своего дитяти, позволь же мне поглядеть на дочку и благословить ее.
- Да, но только в присутствии всех, дабы все могли свидетельствовать,
сколь верны мы нашему слову и милостивы!
С этими словами он велел стоявшему рядом оруженосцу привести Данусю,
а сам подошел к де Лђве, Ротгеру и Готфриду, которые окружили его и
торопливо и взволнованно стали что-то ему говорить.
- Я не стану противиться, - говорил старый Зигфрид, - но ведь у тебя
были совсем другие намерения.
А вспыльчивый, прославившийся своей храбростью и жестокостью Ротгер
воскликнул:
- Как, ты не только хочешь девку выпустить, но и этого дьявола, этого
пса, чтобы он опять стал кусаться?
- Он теперь еще не так будет кусаться! - поддержал его Готфрид.
- Ба!.. Зато выкуп заплатит, - небрежно возразил Данфельд.
- Да если он все свои богатства отдаст, так за год с нас вдвое
слупит!
- Что до девки, так я не стану противиться, - повторил Зигфрид. - Но
из-за этого волка мы, овечки, еще наплачемся.
- А наше слово? - с улыбкой спросил Данфельд.
- Мы слыхали от тебя другие речи...
Данфельд пожал плечами.
- Мало вам было потехи? - спросил он. - Хотите еще?
Юранда снова окружила толпа; все считали, что великодушный поступок
Данфельда покрыл орден славой, и бахвалились перед старым рыцарем.
- Что, сокрушитель, - говорил капитан замковых лучников, - небось
твои язычники не обошлись бы так с нашим христианским рыцарем?
- Кровь нашу лил?
- А мы тебе хлеб за камень...
Но Юранд не обращал уже внимания на их слова, полные гордости и
пренебрежения, сердце его смягчилось, и глаза увлажнились слезами. Он
думал о том, что через минуту увидит Данусю, и увидит ее только по милости
победителей.
- Правда, правда, - говорил он, сокрушенно глядя на крестоносцев, - я
чинил вам обиды, но... я отроду не был предателем.
Неожиданно в другом конце зала чей-то голос крикнул: <Девку ведут!> -
и в зале внезапно воцарилась тишина. Солдаты расступились; никто из них не
видал еще дочери Юранда, а большая часть не знала даже о том, что она
находится в замке, так как Данфельд все свои действия окружал тайной.
Однако те, кто дознался об этом, уже успели шепнуть другим, как чудно она
хороша. Все глаза с необычайным любопытством устремились на дверь, в
которой она должна была появиться.
Сперва в дверях показался оруженосец, за ним та самая, уже всем
известная послушница, которая ездила в лесной дом, а уж за нею в зал вошла
девушка в белом, с распущенными волосами, повязанными на лбу лентой.
И вдруг в зале раздался громовый взрыв смеха. Юранд, который в первую
минуту бросился было к дочери, попятился вдруг и, побледнев как полотно,
воззрился в изумлении на длинную голову, синие губы и бессмысленные глаза
юродивой, которую пытались выдать ему за Данусю.
- Это не моя дочь! - проговорил он с тревогой в голосе.
- Не твоя дочь? - воскликнул Данфельд. - Клянусь святым Либерием из
Падерборна*, либо мы не твою дочь отбили у разбойников, либо ее колдун
обернул, ибо другой у нас в Щитно нет.
_______________
* П а д е р б о н - город в Вестфалии, в соборе которого (ХI -
ХIII вв.) хранились мощи святого Либерия.
Старый Зигфрид, Ротгер и Готфрид в восторге от хитрости Данфельда
обменялись быстрыми взглядами; но ни один из них не успел слова вымолвить,
как Юранд крикнул страшным голосом:
- Здесь она! Здесь, в Щитно! Я слышал, как она пела, я слышал голос
моего дитяти!
Данфельд обернулся к собравшимся и сказал спокойно и раздельно:
- Я беру в свидетели всех присутствующих, особенно тебя, Зигфрид из
Янсборка, и вас, благочестивые братья Ротгер и Готфрид, что, выполняя
данное мною слово и данный мною обет, я отдаю Юранду из Спыхова эту девку,
о которой разбойники, разбитые нами, говорили, будто она его дочь. Если же
это не она, то не наша в том вина, но воля господа бога нашего, который
пожелал предать так Юранда в наши руки.
Зигфрид и оба младших брата склонили головы в знак того, что слышат
его и в случае надобности будут перед всеми свидетельствовать. Затем они
снова обменялись быстрыми взглядами, ибо это превзошло все их ожидания:
схватить Юранда, не отдать ему дочери, а с виду как будто сдержать
обещание - кто еще мог бы измыслить такое?
Но Юранд бросился на колени и стал заклинать Данфельда всеми
святынями Мальборка и прахом его отцов отдать ему дочь, не поступать так,
как поступают лжецы и предатели, нарушающие клятвы и обеты. В голосе его
звучало такое неподдельное отчаяние, что кое-кто догадался о коварстве, а
другим пришло даже в голову, не оборотил ли и впрямь девушку какой-нибудь
чародей.
- Бог видит твое вероломство! - взывал Юранд. - Заклинаю тебя ранами
спасителя, смертным твоим часом, отдай мне мое дитя!
И, поднявшись с колен, он пошел, согнувшись, к Данфельду, словно
желал обнять его колени, и глаза его светились безумием, а голос
прерывался то от муки и страха, то от отчаяния, то от угрозы. Когда
Данфельд услышал обвинения в предательстве и обмане, он фыркнул,
побагровел от гнева, и, желая вконец растоптать врага, шагнул вперед, и,
нагнувшись к несчастному отцу, прошипел ему на ухо:
- А коли я и отдам ее тебе, так с моим ублюдком...
В то же мгновение Юранд взревел, как бык, и, схватив обеими руками
Данфельда, поднял его вверх. В зале раздался пронзительный крик:
<Пощади!!> - и тело комтура с такой страшной силой грянулось о каменный
пол, что мозг из разбитого черепа обрызгал стоявших поблизости Зигфрида и
Ротгера.
Юранд отскочил к боковой стене, у которой стояло оружие, и, схватив
огромный двуручный меч, ринулся как ураган на окаменевших от ужаса немцев.
Это были люди, привычные к битвам, резне и крови, но такой страх
объял их души, что, даже опомнившись, они все же шарахнулись и бросились
врассыпную, как стадо овец перед волком, который убивает их одним ударом
клыков. Зал огласился криками ужаса, топотом человеческих ног, звоном
опрокинутой посуды, воплями слуг, рыком медведя, который вырвался из рук
скомороха и полез на высокое окно, и неистовыми голосами, требовавшими
оружия, щитов, мечей и самострелов. Наконец сверкнуло оружие, и десятки
клинков направились на Юранда, но он, ничего не видя, полуобезумев, сам
бросился на них, и начался дикий, неслыханный бой, больше похожий на
резню. Молодой и горячий брат Готфрид первый преградил Юранду путь; но тот
молниеносным ударом меча отрубил ему голову вместе с рукой и лопаткой;
затем от руки старого рыцаря пали капитан лучников, замковый эконом фон
Брахт и англичанин Хьюг, который не много понимал из того, что вокруг него
происходит, но, видя страдания Юранда, жа
...Закладка в соц.сетях
