Жанр: Электронное издание
Pan_Volodyevskiy
...горницу, он застал Басю танцующей с Азьей. Когда татарин
обнял прелестную ее фигурку, когда ощутил вблизи ее дыхание и теплоту ее
тела, он закатил глаза и мир закружился перед ним; в душе он отрекался от
рая, от вечного блаженства, от всех наслаждений на свете и от всех гурий —
ради нее одной.
Тут Бася заметила мелькнувший мимо кармазинный кафтаник Нововейской
и, любопытствуя, успел ли Азья признаться девушке в любви, спросила его:
— Ну что, сударь, сказал ли ты ей?
— Нет!
— Отчего же?
— Не время еще? — ответил татарин со странным выражением.
— А очень ли ты влюблен?
— Насмерть? — вскричал Тугай-беевич глухо и хрипло, будто ворон
прокаркал.
И они продолжили танец вслед за Нововейским, который вырвался вперед.
Другие переменили уже дам, а он все не отпускал Зосю, временами лишь
усаживал ее на скамью — дух перевести, а затем снова пускался в пляс.
Наконец он встал перед оркестром, обнял Зосю, подбоченился и крикнул
музыкантам:
— Краковяк, ребята! Ну-тка!
Тотчас откликнувшись, те лихо заиграли краковяк.
Нововейский стал притопывать и зычным голосом запел:
То ль ручей струится,
В Днестре пропадает,
То ль в тебе, юница,
Мое сердце тает.
Ух-ха!
Это «ух-ха» он рявкнул по-казацки так, что Зосенька, бедняжка, даже
присела от страха. Испугался и стоявший поблизости почтенный нвирак,
испугались два ученых анардрата, а Нововейский повел ее дальше, дважды
обошел горницу и, встав перед музыкантами, вновь запел про сердце:
Эх, разволновать бы
Мне тебя, как речку, —
Выловить для свадьбы
В речке по колечку!
Ух-ха!
— Хороши куплеты? — вскричал Заглоба. — Уж я в том знаю толк, сам
сложил немало! Лови, кавалер, лови! А коли выловишь колечко, я тебе так
спою:
Дева вспыхнет быстро,
Коль ты сам кресало:
Знай секи, чтоб искра
В душу к ней запала!
Ух-ха!*
_______________
* Перевод В. Корчагина.
— Виват! Виват пан Заглоба! — завопили офицеры и вся честная
компания, да так громко, что испугался почтенный нвирак, испугались два
ученых анардрата и в чрезвычайном изумлении уставились друг на друга.
А Нововейский сделал еще два круга и усадил наконец на скамью
запыхавшуюся и перепуганную смелостью кавалера Зосю. Мил он был ее сердцу,
такой бравый да открытый, — как есть огонь, она до сей поры ничего
подобного не встречала и, вся в смятенье, глазки потупив, сидела тихонько,
как мышка.
— Почему молчишь, вельможная панна? Грустишь почему? — спросил
Нововейский.
— Батюшка в неволе, — тонким голоском ответила Зося.
— Это ничего, — сказал молодец, — танцевать не грех! Взгляни-ка,
панна, тут в горнице нас десятка два кавалеров, и, пожалуй что, ни один
своей смертью не умрет, а либо от стрел басурманских, либо в плену. Всему
свой черед! В здешних краях почитай каждый кого-нибудь из близких
недосчитался, а веселимся мы, чтобы господу богу, чего доброго, не
мнилось, будто бы мы на службу сетуем. Так-то! Танцевать не грех!
Улыбнись, панна, покажи глазыньки свои, не то подумаю, будто не люб я
тебе!
Зося глаз, правда, не подняла, зато уголки губ ее чуть дрогнули, и
две ямочки показались на румяных щечках.
— Нравлюсь ли я тебе, панна, хотя бы самую малость? — снова спросил
кавалер.
А Зося на это голоском еще более тонким:
— Ну... да...
Услышав такое, Нововейский подскочил на скамье и, схватив Зосины
руки, осыпал их поцелуями, приговаривая:
— Пропал я! Чего там! Влюбился я в тебя, панна, насмерть. Никого мне,
кроме тебя, не надобно. Красавица ты моя! Боже мой, как же ты люба мне!
Завтра матери в ноги повалюсь! Да что там завтра! Нынче же повалюсь, лишь
бы знать, что нравлюсь тебе!
Гром выстрелов за окном заглушил Зосин ответ. Это обрадованные
солдаты палили в честь Баси, так что окна дрожали, стены тряслись.
Испугался в третий раз почтенный нвирак, испугались два ученых анардрата,
а стоявший подле них Заглоба стал по-латыни их успокаивать:
— Apud Polonos, — сказал он им, — nunquam sine clamore et strepitu
gaudia fiunt*.
_______________
* У поляков радость всегда сопровождается криками и грохотом
(лат.).
Казалось, все только и ждали этого залпа из мушкетов, чтобы всею
душой отдаться веселью. Шляхетская благопристойность сменилась степной
дикостью. Загремел оркестр; танцоры закружились в ураганном вихре,
загорелись, засверкали глаза, от голов шел пар. Даже старики пустились в
пляс; громко кричали, гуляли, веселились, пили из Басиной туфельки, палили
из пистолетов по Эвкиным каблучкам.
Так шумел, гремел и пел Хрептев до самого утра, даже зверь в ближних
пущах укрылся от страха поглубже в лесную чащобу. А так как происходило
это чуть не в самый канун страшнейшей войны с турецкими полчищами и над
всеми нависла угроза и гибель, дивился безмерно польским солдатам
почтенный нвирак и два ученых анардрата дивились не менее.
ГЛАВА XXXIV
Спали все до поздна, кроме караульных и маленького рыцаря, который
никогда забавы ради не пренебрегал службой.
Молодой Нововейский тоже вскочил чем свет — Зося Боская была ему
милей, чем мягкая постель. С утра принарядившись, поспешил он в горницу,
где давеча отплясывали, чтобы послушать, не доносятся ли шорохи из
отведенных женщинам соседних покоев.
В комнате пани Боской уже слышалось какое-то движение, но молодцу так
не терпелось увидеть Зосю, что, выхватив кинжал, он стал выковыривать им
мох и глину между балками, чтобы хотя бы в щелочку, одним глазком на нее
взглянуть.
За этим занятием и застал его Заглоба; войдя с четками и тотчас
смекнув, в чем дело, он на цыпочках приблизился к рыцарю и принялся
колотить его по спине сандаловыми бусинами.
Тот, смеясь, однако же весьма смущенный, пытался увернуться, а старик
гонялся за ним и дубасил, повторяя:
— Турчин ты этакой, татарва, вот тебе, вот тебе! Exorciso te*. А
mores где?** За женщинами подглядывать? А вот тебе, вот тебе!
_______________
* Бесов (из тебя) изгоняю (лат.).
** Скромность (лат.).
— Ваша милость! — вскричал Нововейский. — Негоже, чтобы священные
четки плетью служили! Помилуйте, не было у меня грешных помыслов.
— Негоже, говоришь, святыми четками тебя лупцевать? А вот и неправда!
Святая верба в предпасхальное воскресенье тоже небось розгой служит! Четки
эти прежде были языческими, Субагази принадлежали, но я их под Збаражем у
него отнял, а после уж их нунций апостольский освятил. Гляди-ка, настоящий
сандал!
— Настоящий-то пахнуть должен!
— Мне четками пахнет, а тебе девицей. Ужо огрею тебя как следует
быть, нет ничего лучше святых четок для изгнания беса!
— Жизнью клянусь, не было у меня грешных помыслов!..
— Никак, благочестие побудило тебя дырку расковырять?
— Не благочестие, но любовь, да такая, что не диво, ежели разорвет
меня, как гранатой! Ей-богу, святая правда! Слепни коня так летом не
изводят, как чувство меня извело!
— Гляди, не греховное ли тут вожделение, ты же на месте не мог
устоять, когда я вошел, с ноги на ногу переминался, будто на угольях
стоишь.
— Ничего я не видел, богом клянусь, щелочку только ковырял!
— Ох, молодость... Кровь не водица! Мне и то часом приходится себя
окорачивать, leo* еще живет во мне, qui querit quem devoret**. А коли
чистые у тебя намерения, стало быть, о женитьбе думаешь?
_______________
* Лев (лат).
** Который ищет, кого сожратъ (лат.).
— О женитьбе? Великий боже! Да о чем же мне еще думать? Не только что
думаю, а словно кто меня шилом к тому побуждает! Ты, ваша милость, не
знаешь, верно, что я вчера уже пани Боской открылся и у отца согласия
испросил?
— Порох, не парень, черт тебя побери! Когда так, это дело другого
рода, говори, однако, как все было?
— Пани Боская пошла вчера в комнаты для Зосеньки шаль вынести, а я за
нею. Оборотилась она: «Кто там?» Я — бух ей в ноги: «Бейте меня, мама, но
Зосю отдайте, счастье мое, любовь мою». Пани Боская, опамятовавшись
немного, так говорит: «Все тут тебя, сударь, хвалят и достойным кавалером
почитают, а у меня муж в неволе, Зося без опеки осталась; и все же нынче я
ответа не дам, и завтра не дам, только попозже, да и тебе, сударь, тоже
родительское изволение получить надобно». Сказала и пошла себе, может,
подумала, будто я все это спьяну. И то сказать, был я хмельной...
— Пустое! Все во хмелю были! Ты заметил ли, как у нвирака этого с
анардратами клобуки набекрень съехали?
— Не заметил, потому что умом раскидывал, как бы поскорее у отца
согласие выманить.
— Трудно пришлось?
— Утром пошли мы с ним оба на квартиру; железо-то куется, покуда
горячо, вот я и подумал: хорошо бы прощупать осторожно, как отец к моему
предприятию отнесется, и так ему говорю: «Послушайте, отец, такая припала
мне охота на Зоське жениться, что немедля ваше согласие надобно, а коли не
дадите его, я к веницейцам служить подамся, и только вы меня и видели». Он
как кинется на меня! «Ты такой-сякой, — говорит, — и без изволения
прекрасно обходишься! Отправляйся к веницейцам своим или девку бери, об
одном предупреждаю, ни гроша не получишь, ни из моего, ни из материного
состояния — это все мое!»
Заглоба выпятил нижнюю губу.
— О, плохо дело!
— Погоди, сударь! Я как услышал это, говорю ему: «Да разве ж я прошу
чего или требую? Благословение мне надобно, и ничего более, того добра
басурманского, что саблей я завоевал, мне на хорошую аренду, а то и на
свою деревеньку станет. А материно, оно пускай Эвке в приданое идет, да я
еще горсть-другую бирюзы ей подкину, да атласа, да парчи штуку, а в черную
годину еще и вас, отец, наличными выручу». Тут отца любопытство разобрало.
«Вы ходит, ты такой богатый? — спрашивает. — Боже милостивый! Откуда?
Военный прибыток, что ли? Ты же уехал гол как сокол!» «Помилосердствуйте,
отец! — отвечаю ему. — Я худо-бедно одиннадцать лет этой вот рукою махал,
и, говорят, недурно, как же было добру не скопиться? Я города мятежные
брал, а в них гультяи да татарва громоздили горы отборнейшей добычи, я с
мурзами бился и с шайками разбойников, а добыча все шла да шла. Брал я
лишь то, что само плыло в руки, никого не обирал, добро, однако, все
прибывало, и, когда б не кутежи, набралось бы, пожалуй, на два таких
состояния, как ваше родительское».
— И что старый? — развеселился Заглоба.
— Отец обомлел, не ждал он такого, и тотчас давай в расточительстве
меня попрекать: «Мог бы, говорит, карьеру сделать, да ведь этакой
вертопрах, этакой спесивец, гулять бы ему только да магната из себя
строить, все спустит, ничего не удержит». Потом любопытство верх взяло, и
принялся родитель в подробностях выпытывать, что у меня имеется, а я,
почуяв, что ежели этой мазью телегу смазывать, тотчас и доедешь, не только
что не утаил ни капельки, но еще и приврал маленько, хотя и не в моих это
привычках, потому как я так полагаю: кто лжет, тот и крадет. Отец за
голову схватился и тут же ко мне с прожектами: то да се докупить бы можно,
там и сям дельце обделать, жили бы мы с тобою по соседству, а я в твое
отсутствие за всем бы присматривал. И зарыдал почтенный мой папаша. «Адам,
— говорит, — сдается мне, очень подходящая для тебя эта девка, к тому же
сам гетман ее опекает, тут тоже может корысть произойти. Адам, — говорит,
— гляди же, береги вторую мою дочь, не обижай ее, не то я и на смертном
одре тебе не прощу». А я, сударь, только представил себе, что Зосю
обижают, как зареву! Упали мы с папашей друг другу в объятия и рыдали
accurate* до первых петухов!
_______________
* Как раз (лат.).
— Шельма старик! — буркнул Заглоба. А потом громко добавил: — Хо!
Может статься, свадьба вскорости будет, новая потеха в Хрептеве, к тому же
масленица близко — торопиться надо!
— Завтра бы и свадьба, когда б от меня зависело! — пылко вскричал
Нововейский. — Да видите ли, сударь, отпуск у меня кончается, а служба
есть служба, в Рашков пора мне. Но я знаю, пан Рущиц еще меня отпустит!
Только бы со стороны женщин проволочки не было. Я к матери, она: «муж в
неволе», я к дочери, и она туда же: «батюшка в неволе». Я, что ли, ихнего
батюшку в плену держу? Ужасно таких вот преград боюсь, кабы не это, я
ксендза Каминского за сутану поймал бы и держал, покуда он нас с Зосей не
соединит. Но уж коли бабы что в голову возьмут, клещами не вытащишь. Я бы
последнего гроша не пожалел, сам за ихним батюшкой отправился бы, да никак
нельзя! Поди узнай, где он там, может, умер уж, и дело с концом. Что ж,
коли велят мне ждать его, я до Страшного суда ждать стану!
— Пиотрович с нвираком и анардратами поутру в путь трогаются, скоро,
глядишь, и вести будут.
— Боже ты мой! Сиди у моря и жди погоды! До весны ничего быть не
может, а я тем временем иссохну, как бог свят. Ваша милость! Все верят в
разум ваш и опытность, выбейте у баб из головы это ожидание! Весною война,
ваша милость! Бог ведает, что с нами станется; я ведь на Зоське хочу
жениться, не на батюшке, чего же ради мне по нему вздыхать?
— Уговори женщин ехать в Рашков и там поселиться, туда и вести скорее
дойдут, и коли Пиотрович Боского отыщет, ему там до вас рукой подать. И
еще: я что могу сделаю, но ты и Басю попроси, пускай за тебя заступится.
— Буду просить, буду, черт меня...
Тут двери скрипнули, и вошла пани Боская. Заглоба мигнуть не успел,
как молодой Нововейский бухнулся ей в ноги, во весь рост растянулся на
полу, заняв пол горницы могучим своим телом, и возопил:
— Есть согласие родителя! Давай, мать, Зоську! Давай, мать, Зоську!
Давай, мать, Зоську!
— Давай, мать, Зоську! — вторил басом Заглоба.
Крики эти выманили людей из соседних комнатушек; вошла Бася, вышел из
канцелярии пан Михал, а вскоре явилась и Зося. Девушке, кажется, не
пристало догадываться, о чем речь идет, но она вспыхнула как маков цвет и,
чинно сложив руки, сжав губки бантиком и очи опустив, встала у стены. Бася
тотчас взяла сторону молодца, пан Михал побежал за стариком Нововейским.
Тот, придя, был весьма огорчен, что сын обошелся без его красноречия,
однако же присоединился к просьбе.
Пани Боская, которой в самом деле не хватало мужней заботы,
разрыдалась и в конце концов согласилась и на просьбу Адама, и на то,
чтобы ехать с Пиотровичем в Рашков и там ожидать мужа. И только тогда, вся
в слезах, обратилась к дочери.
— Зося, — сказала она, — а тебе по сердцу ли намерения панов
Нововейских?
Все взоры обратились к Зосе, а она, стоя у стены, уставилась, по
своему обыкновению, в пол, помолчала немного, а затем, залившись румянцем
до кончиков ушей, вымолвила едва слышно:
— В Рашков хочу...
— Красавица ты моя! — гаркнул Адам и, подскочив к девушке, схватил ее
в объятья.
А потом закричал так, что стены задрожали:
— Моя уже Зоська, моя, моя!
Немедля после помолвки молодой Нововейский выехал в Рашков, чтобы
присмотреть и привести в порядок жилье для матери и дочери Боских. Недели
через две после его отъезда вереницею двинулись в путь и хрептевские
гости: нвирак, двое анардратов, Керемовичова, Нересовичова, Сеферович,
мать и дочь Боские, двое Пиотровичей, Нововейский-отец и еще несколько
каменецких армян, многочисленные слуги и вооруженная челядь, охранявшая
кладь, а также тягловый и вьючный скот. Пиотровичи и духовные посланцы
эчмиадзинского патриарха намеревались передохнуть в Рашкове, собрать там
сведения о дороге и двинуться далее в Крым. Остальные же решили пока что
осесть в Рашкове и там ждать, хотя бы до весенней распутицы, возвращения
пленных, а именно пана Боского, молодого Сеферовича и двух купцов, по
которым сильно стосковались их супруги.
Дорога была трудная, вела через чащобы и крутые овраги. На счастье,
выпал обильный снег, санный путь был отличный, а военные отряды в
Могилеве, Ямполе и Рашкове обеспечивали безопасность. Азба-бей разбит был
наголову, разбойники повешены либо рассеяны, а татары зимнею порой из-за
отсутствия кормов не показывались на обычных своих шляхах.
К тому же Нововейский посулил выйти к ним навстречу с десятком-другим
всадников, если получит на то позволение пана Рущица. Так что ехали все
охотно, в добром настроении, Зося готова была следовать за Адамом хоть на
край света. Пани Боская и две армянки надеялись в скором времени обрести
своих мужей. Правда, Рашков находился где-то в страшных дебрях, на краю
христианского мира, но ведь не на всю жизнь ехали они туда, и даже не
надолго. Весной ожидалась война, о ней говорили повсюду в пограничье, так
что надобно было, встретив супругов, осторожности ради воротиться обратно
с первым теплым ветерком.
Эва, послушавшись пани Володыёвской, осталась в Хрептеве.
Отец не слишком настаивал, чтобы она ехала с ним, тем более что
оставлял он ее в столь уважаемом семействе.
— Она будет в полной безопасности, — говорила ему Бася, — скорее
всего я сама ее отвезу, очень уж хочется мне увидеть раз в жизни страшную
эту границу, о которой я сызмальства наслышана. Весною дороги зачернеются
уже от чамбулов, и муж меня не отпустит, а так, коли Эвка у меня
останется, хороший будет повод. Недельки этак через две примусь мужа
улещивать, а через три, глядишь, изволение получу.
— Муж, spero*, без надежного эскорта вас и зимой не отпустит.
_______________
* Думаю (лат.).
— Сможет, сам со мною поедет, а нет — Азья будет нас сопровождать с
двумястами, а то и более всадников, я слышала, его и так в Рашков
посылают.
На том разговор окончился, и Эва осталась. У Баси же, кроме истинных
причин, которые она открыла Нововейскому, был и свой расчет.
Ей хотелось облегчить Азье сближение с Эвой, поскольку молодой
татарин внушал ей тревогу. На расспросы ее он отвечал, правда, что любит
панну Нововейскую, что давнее чувство в нем не угасло, но, оставаясь с
Эвой наедине, молчал. А девушка тем временем в хрептевском этом безлюдье
влюбилась в него без памяти. Его дикая, но яркая красота, детство,
проведенное в жестких руках пана Нововейского, высокое его происхождение,
тайна, которая долгое время тяготела над ним, и, наконец, минуты, чтобы
открыть ему свое пылавшее сердце, чтобы сказать: «Азья, я с детства тебя
люблю!» — и упасть в его объятья, и поклясться в любви до гроба. А он меж
тем молчал, стиснув зубы.
Спервоначалу Эва думала, что присутствие ее отца и брата удерживает
Азью от признания. Но потом беспокойство овладело ею; отец и брат, без
сомнения, стали бы чинить им препятствия, во всяком случае, до той поры,
покуда Азья не получит шляхетского звания, но он-то мог хотя бы перед нею
открыться, и тем скорее и искренней, чем больше преград вставало на пути.
А он молчал.
Сомнения закрались наконец в душу девушки, она пожаловалась Басе, но
та принялась утешать ее:
— Спору нет, человек он странный и ужасно скрытный, но я уверена, он
любит тебя, — сам не однажды говорил мне, да и смотрит на тебя как-то
особенно, не так, как на других.
Эва грустно покачала головой:
— Это верно, только вот не знаю, любовь ли во взгляде его или
ненависть.
— Полно, Эвка, не неси вздора, за что ему ненавидеть тебя?
— А любить за что?
Бася стала гладить ее по лицу своей маленькой ручкой.
— А за что меня Михал любит? За что братец твой, едва завидев Зоську,
тут же в нее и влюбился?
— Адам всегда скорый был.
— Азья же гордый и отказа боится, в особенности со стороны твоего
отца, брат-то, сам влюбившись, скорее поймет сердечные муки. Вот оно как!
Не будь глупой, Эвка, и не бойся. Я Азью пожурю как следует, увидишь,
каким он станет смельчаком.
В тот же день Бася повидалась с Азьей и после того опрометью
бросилась к Эвке.
— Все! — вскричала она с порога.
— Что? — вспыхнув, спросила Эва.
— Я так ему сказала: «О чем ты, сударь, думаешь? Неблагодарностью
меня потчуешь, да? Я умышленно Эвку здесь оставила, чтоб ты, сударь, мог
воспользоваться случаем, а коли не воспользуешься, пеняй на себя, через
две, самое большее три недели, я отошлю ее в Рашков, а может статься, и
сама с ней поеду, и ты, сударь, на бобах останешься». Он даже в лице
переменился, как услышал об отъезде в Рашков, и в ноги мне бухнулся. «Ну
что скажешь?» — спрашиваю, а он: «В пути, — говорит, открою, что у меня на
сердце. В пути, — говорит, — скорее случай предоставится, в пути
произойдет то, чему суждено произойти. Все, — говорит, — открою, во всем
признаюсь, не могу, — говорит, — более терпеть эту муку мученскую!» Даже
губы у него задрожали, он перед тем сильно был огорчен, письма какие-то
неприятные нынче утром получил из Каменца. В Рашков, сказал он, ему все
едино надлежит отправляться, у мужа моего давно уж есть на то приказ
гетмана, только время в том приказе не означено, а зависит оно от
переговоров, какие он с татарскими ротмистрами ведет. «А нынче, — говорит,
— как раз срок подошел, пора уж мне туда, к ним, за Рашков, ехать, так что
заодно и вашу милость, и панну Эву отвезу». Я ответила ему, что не знаю
еще, поеду ли, будет ли на то позволение Михала. Услышав это, он сильно
напугался. Ну и глупая же ты, Эвка! Говоришь, не любит тебя, а он в ноги
мне упал и уж так упрашивал, чтоб я тоже ехала, говорю тебе, ну просто
скулил, мне до слез его жалко стало. А знаешь, отчего так? Он тут же и
сказал мне. «Я, — говорит, — сердце свое открою, да только без
заступничества вашей милости ничего у Нововейских не добьюсь, разве что
гнев да ненависть и в себе, и в них разбужу. В руках вашей милости судьба
моя, мука моя, мое спасение, а коли вы, ваша милость, не поедете, так
лучше бы земля меня поглотила, лучше в огне мне сгореть!» Вот как он любит
тебя! Даже подумать страшно! Если б ты видела, как он при этом выглядел —
ей-богу, струсила бы!
— Нет, я его не боюсь! — возразила Эва.
И стала целовать Басины руки.
— Поезжай с нами, — повторяла она в возбуждении, — поезжай с нами! Ты
одна можешь спасти нас, ты одна не побоишься сказать отцу, ты одна сможешь
чего-то добиться! Поезжай с нами! Я в ноги пану Володыёвскому кинусь,
чтобы он тебе ехать позволил. Без тебя отец с Азьей за ножи возьмутся!
Поезжай с нами, поезжай.
Говоря это, она сползла к Басиным коленям и с плачем их обняла.
— Бог даст, поеду! — ответила Бася. — Все как есть Михалу выложу и
примусь его упрашивать. Нынче и одной-то ехать не страшно, а уж тем более
с этакой стражей многочисленной. Может, и Михал поедет, а нет — у него
сердце доброе, согласится. Накричит сперва, но как увидит, что я
огорчилась, тотчас начнет меня улещивать, и в глаза мне заглядывать и
согласится. Мне бы хотелось, чтобы он сам мог поехать, без него такая
тоска, но что поделаешь! Я-то ведь еду, чтобы вам пособить... Тут не
прихоть моя — ваша участь решается. Михал тебя любит и Азью любит — он
согласится.
Азья же после свидания с Басей внезапно будто восстал из мертвых и
помчался к себе с радостью и надеждой в сердце.
За минуту перед тем невыносимое отчаяние терзало его душу. В то утро
получил он сухое и краткое письмо от Богуша; вот что было в письме:
«Дорогой мой Азья! Я задержался в Каменце и в Хрептев покуда не поеду
и оттого, что хлопоты меня одолели, и оттого, что незачем. В Яворове я
был. Пан гетман не только что не дает тебе письменного изволения и не
мыслит своим авторитетом прикрывать безумные твои замыслы, но велит тебе —
под угрозой лишить милости — незамедлительно от замыслов сих отречься. Я
тоже понял, образумясь, что все, о чем ты говорил мне, — ересь, ибо
христианскому политичному народу в такого рода сделки с басурманами
вступать — грех и стыдно было бы перед всем миром шляхетские привилегии
злодеям раздавать, хищникам и кровопийцам. Ты сам это смекни, а о булаве
гетманской и думать позабудь, не для тебя она, хотя ты и сын Тугай-бея. А
коли хочешь милость гетмана поскорее воротить, то чином своим
довольствуйся, а особливо ускорь переговоры с Крычинским, Творовским,
Адуровичем и прочими, так быстрее всего выслужишься.
Наказ тебе от гетмана, что делать надлежит, посылаю с этим письмом, а
пану Володыёвскому — предписание от гетмана, дабы тебе с твоими людьми
свободный проезд давали и не чинили препятствий. Наверное, время тебе уж с
ротмистрами встретиться, поспеши с этим и прилежно сообщай мне в Каменец,
что там, на другой стороне слыхать. С тем препоручая тебя милосердию
божьему, остаюсь неизменно доброжелатель твой Мартин Богуш из Земблиц,
подстолий новогрудский».
Молодой татарин, получив это послание, впал в неистовую ярость.
Сперва он в клочья изорвал письмо, затем исколол стол ножом и наконец стал
грозиться, что лишит жизни и себя, и верного Халима, а тот на коленях
молил его ничего не предпринимать, покуда не остынет он от гнева и
отчаяния. Письмо это для Азьи было страшным ударом. Строения, какие
вознесли гордыня его и тщеславие, обратились в прах, замыслы рухнули... Он
мог стать третьим гетманом Речи Посполитой и даже решать судьбу ее, а
теперь ему предстояло остаться безвестным офицером, для которого верх
амбиций — шляхетское звание. В пылком сем воображении он что ни день видел
толпы, бьющие ему челом, теперь же он вынужден другим бить че
...Закладка в соц.сетях
