Жанр: Электронное издание
Pan_Volodyevskiy
...тальные гости.
Первыми вошли пани Боская с синеглазой Зосей, а за ними Нововейский с
Эвкой, которая после почти бессонной ночи выглядела еще свежей и
прельстительней, чем обыкновенно. Спала она тревожно, в дивных сновидениях
представал пред нею Азья, который был еще более красив и настойчив, нежели
прежде. У Эвы при воспоминании об этих снах кровь бросалась в лицо: ей
казалось, каждый может легко все прочитать в ее глазах.
Но никто не обращал на нее внимания: все стали здороваться с супругою
коменданта, и тут же пан Богуш наново принялся рассказывать, сколь велик
Азья и для каких великих дел предназначен, а Бася радовалась, что и Эва, и
Нововейский это слышат.
Старый шляхтич, впрочем, успел поостыть после первой встречи с
татарином и держался гораздо спокойнее. И холопом своим больше того не
называл. По правде говоря, открытие, что Азья — татарский князь и сын
Тугай-бея, и на него произвело сильное впечатление. Теперь он, затаив
дыхание, слушал рассказы о необычайной отваге молодого татарина и о том,
что сам гетман поверил ему столь важную миссию, как возвращение на службу
Речи Посполитой всех липеков и черемисов. Порой даже Нововейскому
казалось, что речь идет о ком-то другом, — так вырастал в его глазах Азья,
превращаясь в личность поистине необыкновенную.
А Богуш все повторял с таинственным видом:
— Это еще пустяки в сравненье с тем, что его ждет, только об этом
говорить нельзя!
Когда же кто-то с сомнением покачал головой, крикнул:
— Двое есть великих людей в Речи Посполитой: пан Собеский и этот
Тугай-беевич!
— Боже милостивый, — сказал в конце концов, потеряв терпение,
Нововейский, — князь не князь, только кем же он может стать в Речи
Посполитой, не будучи шляхтичем? Шляхетской грамоты у него пока не
имеется.
— Пан гетман ему десять таких грамот выправит! — воскликнула Бася.
Эва слушала эти восхваления с полузакрытыми глазами и бьющимся
сердцем. Трудно сказать, заставил ли бы так горячо биться ее сердечко
бедный и безвестный Азья, как это сделал Азья-рыцарь и в будущем великий
человек. Но блеск его славы покорил панну Нововейскую, а от давних
воспоминаний о поцелуях и недавних снов девичье тело сотрясала сладкая
дрожь.
«Великий, знаменитый? — думала Эва. — Не диво, что горяч, как
пламень».
ГЛАВА XXX
В тот же день Бася принялась выпытывать татарина. Следуя совету мужа
и предупрежденная о диком нраве Азьи, она хотела начать издалека. Но едва
он встал перед нею, тотчас все и выложила:
— Пан Богуш говорит, что ты, сударь, из знатных, но я полагаю, что и
наизнатнейшему любить не заказано.
Азья прикрыл глаза, склонил голову.
— Твоя правда, вельможная пани! — сказал он.
— С сердцем оно ведь так: раз, и готово!
Бася тряхнула светлыми вихрами, заморгала, всем своим видом
показывая, что она и сама-де в этих делах знает толк и надеется, что перед
ней человек с пониманием.
Азья вскинул голову, охватил взглядом прелестную ее фигурку, никогда
еще не виделась она ему столь обворожительной: румяное детское личико,
повернутое к нему, сияло улыбкой, глаза излучали оживление и любопытство.
Но чем невиннее она казалась, тем соблазнительней была, тем сильнее
вожделел ее Азья; он упивался страстью, как вином, отдаваясь одному
желанию — выкрасть ее у мужа, похитить, удержать навечно у своей груди,
руки ее сплетенные чувствовать на шее — и любить, любить до помрачения,
пусть бы пришлось и погибнуть самому или с нею вместе.
От мысли такой все закружилось у него перед глазами; новые желания
повыползали из пещер души, как змеи из горных расщелин; но то был человек
железной воли, и он сказал себе: «Не время еще» — и держал свое дикое
сердце в узде словно необъезженного коня.
Он стоял перед нею с холодным лицом, хотя губы и глаза его горели, и
бездонные зеницы выражали то, о чем молчал стиснутый рот.
Но Баська — душа ее была чиста, как вода в роднике, да и мысли совсем
иным заняты — вовсе не понимала той речи; она думала, что бы такое еще
сказать татарину, и, наконец, поднявши пальчик, изрекла:
— Бывает, таит человек в сердце чувство и не смеет открыться, а
признайся он, глядишь, что-то приятное узнал бы.
Лицо у Азьи потемнело; безумная надежда сверкнула молнией, но он
тотчас опомнился и спросил:
— Это о чем ты, вельможная пани?
А Бася на это:
— Другая бы не стала церемониться, в женщинах ведь ни тебе терпения,
ни благоразумия, да я не таковская, помочь я бы охотно помогла, но
конфиденции сразу не требую; одно сажу: ты, сударь, не таись, а приходи ко
мне хотя бы и всякий день, я уж и с мужем уговорилась. Мало-помалу
пообвыкнешь и то поймешь, что я добра тебе желаю, и что выспрашиваю не из
праздного любопытства, а только из сострадания, а коль скоро помочь хочу,
то в твоих, сударь, чувствах должна быть уверена. Впрочем, тебе первому
обнаружить их должно; мне признаешься, и я, может, кое-что скажу.
Сын Тугай-бея тотчас уразумел, сколь тщетной была надежда, блеснувшая
в мозгу его, догадался, что речь шла об Эве Нововейской, и проклятия всему
семейству, годами копившиеся в мстительной душе татарина, уже готовы были
сорваться с его уст. Ненависть пламенем вспыхнула в нем, тем большая, что
минутою ранее его тешило совсем иное чувство. Но он тотчас овладел собой.
Не только силой воли обладал Азья, но и восточным коварством тоже. И
потому сообразил мгновенно, что, брызнув ядом на Нововейских, он утратит
расположение Баси и всякую возможность видеться с нею; с другой стороны,
он не в силах был превозмочь себя — сейчас, по крайней мере — и против
воли солгать любимой, будто он любит другую.
Испытывая душевное смятение и непритворные муки, он припал вдруг к
Басиным ногам и так сказал:
— Препоручаю душу свою вашей милости; ничего иного не желаю и знать
не хочу, кроме того, что вы мне велите! Делайте со мною что вам угодно! В
муках и скорби пребываю я, несчастный! Сжальтесь надо мною! Пусть бы
пришлось даже голову сложить!
И он застонал, ощутив боль безмерную. Сдерживаемая страсть жгла его
огнем. А Бася сочла слова эти вспышкой долго и мучительно скрываемой любви
его к Эве, и стало ей жалко юношу до слез.
— Встань, Азья, — обратилась она к коленопреклонному татарину. — Я
всегда желала тебе добра и теперь от всей души хочу тебе помочь; в жилах
твоих течет благородная кровь, за заслуги твои, я полагаю, в шляхетстве
тебе не откажут, пана Нововейского удастся умолить, он уже иными глазами
смотрит на тебя, ну а Эвка...
Тут Бася поднялась с лавки, обратила к Азье свое розовое улыбающееся
личико и, встав на цыпочки, шепнула ему на ухо:
— Эвка тебя любит!
У Азьи лицо перекосилось — от ярости, как видно; схватившись обеими
руками за чуб и позабыв о том, какое изумление может это вызвать, он
хрипло крикнул:
— Алла! Алла! Алла!
И выбежал из комнаты.
Бася проводила его взглядом; восклицание Азьи не слишком ее удивило,
она слыхивала его и от польских солдат, но, увидев, как вспыльчив молодой
татарин, она сказал себе: «Чисто огонь, с ума по ней сходит!»
И опрометью помчалась обо всем поведать мужу, Заглобе и Эве.
Володыёвского она застала в канцелярии, занятого реестром хоругвей
хрептевской крепости. Он сидел и писал, когда она вбежала к нему и
крикнула:
— Знаешь, я говорила с ним! Он упал к моим ногам! Ну прямо с ума по
ней сходит!
Маленький рыцарь отложил перо и стал смотреть на жену. Она была
оживлена и так хороша собою, что глаза его блеснули, зажглись смехом, руки
потянулись к ней, она же, словно противясь, повторила:
— Азья с ума по Эвке сходит!
— Как я по тебе! — ответил маленький рыцарь, обнимая ее.
В тот же день и Заглоба, и Эва Нововейская во всех подробностях знали
об ее разговоре с татарином. Девичье сердце предалось сладким мечтам,
молотом стучало при мысли о первом свидании, а еще более при мысли о том,
что будет, когда со временем им случится с глазу на глаз остаться. Эва уже
видела смуглое лицо Азьи у своих колен, ощущала поцелуи на своих руках, ее
охватывало томленье... Вот девичья головка клонится на плечо любимого,
уста шепчут: «И я люблю...»
А пока, млея и трепеща, она порывисто целовала Басины руки, то и дело
поглядывая на дверь: не мелькнет ли там мрачное, но прекрасное лицо
Тугай-беевича.
Азья, однако, не показывался в крепости — к нему явился Халим, давний
слуга его родителя, а ныне известный добруджский мурза.
На этот раз явился он открыто; в Хрептеве знали уже, что он посредник
меж Азьей и ротмистрами тех липеков и черемисов, что перешли нынче на
службу к султану. Оба заперлись на квартире у Азьи, и Халим, отбив
причитающиеся Тугай-беевичу поклоны, ожидал вопросов, скрестив руки на
груди и склонив голову.
— Письма есть? — спросил его Азья.
— Нет, эфенди. Все велели передать на словах!
— Так говори же!
— Война неизбежна. Весной надлежит всем нам под Адрианополь идти.
Болгарам приказано уже сено и ячмень туда свозить.
— А хан где будет?
— Хан через Дикое Поле прямо на Украйну к Дорошу направится.
— Что в стане слыхать?
— Войне все рады, весны ждут не дождутся — нужда нынче в стане, хотя
зима только началась.
— Нужда, говоришь?
— Лошадей пало гибель. В Белгороде нашлись даже охотники в неволю
уйти, лишь бы как-то до весны продержаться. Лошади попадали оттого,
эфенди, что осенью трава в степи была чалая. Солнцем ее пожгло.
— А о сыне Тугай-бея слыхали?
— Лишь то, что ты мне говорить дозволил. Весть ту разнесли липеки и
черемисы, однако правды никто толком не знает. И еще слух пошел, будто
Речь Посполитая волю и землю даст им и на службу призовет под начало сына
Тугай-беева. Вот и всполошились улусы, что победнее. Хотят, эфенди, ох
хотят! А другие толкуют, будто пустое это, будто Речь Посполитая войско
против них вышлет, а Тугай-беева сына никакого и нету вовсе. Еще были у
нас купцы из Крыма, и там то же; одни уверяют: «Объявился сын Тугай-бея» —
и бунтуются, а другие «нету» твердят и тех удерживают. Но кабы весть
разнеслась, что ваша милость на службу зовет, землю и волю сулит, полчища
бы двинулись... Только сказать дозвольте...
Лицо Азьи прояснилось от удовольствия, большими шагами меряя комнату,
он сказал:
— Будь благословен под моей крышей, Халим! Садись и ешь!
— Я верный пес твой и слуга, — ответил старый татарин.
Азья хлопнул в ладоши, на знак его вошел денщик и по его приказу
тотчас принес еду: горелку, вяленое мясо, хлеб, сласти и несколько
пригоршней сушеных арбузных семечек, излюбленного, как и семечки
подсолнуха, лакомства татар.
— Ты друг мне, а не слуга, — сказал Азья, когда денщик вышел, — будь
благословен, ибо ты приносишь добрые вести: садись и ешь!
Халим с живостью принялся за еду, и, пока не кончил, они не
обменялись ни словом; подкрепившись, Халим стал следить глазами за Азьей,
ожидая, когда тот заговорит.
— Здесь уже знают, кто я, — сказал наконец Тугай-беевич.
— И что же, эфенди?
— А ничего. Только больше уважать стали. Все равно я должен был
открыться, когда б до дела дошло. А оттягивал потому, что вестей из орды
ожидал, хотелось, чтобы гетману прежде других стало обо мне все известно,
но приехал Нововейский и узнал меня.
— Молодой? — с тревогой спросил Халим.
— Не молодой, старый. Аллах их всех пригнал сюда, и девку тоже.
Шайтан их побери. Только бы гетманом стать, уж натешусь я ими. Девку
сватают мне, ну да ладно! В гареме тоже нужны невольницы!
— Старый сватает?
— Нет... Она!.. Она полагает, я ту люблю!
— Эфенди! — с поклоном сказал Халим. — Я раб дома твоего и не дерзаю
пред тобою слово молвить, но я меж липеками тебя сразу признал, я под
Брацлавом открыл тебе, кто ты, и с той поры верно тебе служу; я и другим
сказал, чтоб за господина тебя почитали, но, хотя все они тебе преданы,
никто не любит тебя так, как я; дозволено ли мне будет слово молвить?
— Молви.
— Маленького рыцаря остерегайся. Страшен он, в Крыму и в Добрудже
знаменит.
— А слыхал ли ты, Халим, о Хмельницком?
— Слыхал, я у Тугай-бея служил, а он с Хмельницким войной на ляхов
хаживал, замки рушил, добычу брал...
— А знаешь ли ты, что Хмельницкий у Чаплинского жену похитил и себе в
жены взял и детей с нею прижил? И что же? Была война, и никакое войско, ни
гетманское, ни королевское, ни Речи Посполитой не сумело ее у него отнять.
Он и гетманов одолел, и короля, и Речь Посполитую, оттого что отец мой ему
помог, да к тому же был он казацкий гетман. А я кем стану? Татарским
гетманом. Земли мне должны много дать и город за столицу, а вкруг того
города улусы вырастут на богатой земле, а в улусах статные молодцы ордынцы
с саблями — много луков и много сабель! А как я ее в город мой мыкну и
женой ее, красавицу, гетманской женою назову, на чьей стороне будет сила?
На моей! Кто ее у меня отымет? Маленький рыцарь!.. Если уцелеет!.. И
пускай бы даже он уцелел и волком выл и к самому королю ходил с
челобитной, ты что полагаешь, они войну против меня начнут из-за одной
русой косы? Была уж у них такая война, половина Речи Посполитой сгорела в
огне. Кто против меня пойдет? Гетман? А я с казаками соединюсь, Дорошу
побратимом стану, а землю султану отдам. Я второй Хмельницкий, я посильнее
Хмельницкого, лютый лев я! Коли дозволят мне взять ее, я стану служить им,
казаков бить и хана бить и султана, а нет — весь Лехистан конскими
копытами истопчу, гетманов заберу в полон, войско изрублю, города спалю
огнем, людей истреблю, не будь я Тугай-беев сын, я лев!..
Глаза у Азьи загорелись красным огнем, белые клыки сверкнули, как
некогда у Тугай-бея; вознеся руку, он погрозил ею в сторону севера, и
велик он был, и страшен, и прекрасен, так что Халим принялся торопливо
бить ему поклоны, едва слышно приговаривая:
— Аллах керим! Аллах керим!
Долго длилось молчание; Тугай-беевич постепенно успокоился и наконец
сказал:
— Богуш сюда приезжал. Я ему открыл свое могущество и предложил,
чтобы на Украине, бок о бок с казаками, татары поселились, а подле гетмана
казацкого чтобы гетман татарский был.
— И что он, согласен ли?
— Он за голову схватился и только что челом мне не бил, и на другой
же день к гетману поспешил с радостной вестью.
— Эфенди, — робок проговорил Халим, — а что, если Великий Лев не
пойдет на это?
— Собеский?
— Да.
Глаза Азьи полыхнули пламенем, но тут же и погасли. Лицо стало
спокойным. Он уселся на лавку и, подперев голову руками, глубоко
задумался.
— Я уж и так и этак умом раскидывал, — сказал он наконец, — что
великий гетман ответит, получив от Богуша столь радостную весть. Гетман
умный, он согласится. Гетману известно, что весною начнется война с
султаном, на которую у Речи Посполитой ни денег нет, ни людей, а Дорошенко
с казаками на стороне султана, и Лехистану воистину гибель грозит, тем
паче что ни король, ни шляхта в войну не верят и не спешат к ней
готовиться. Я тут в оба гляжу, все знаю, да и Богуш не таит от меня, что
говорят при дворе у гетмана. Пан Собеский великий муж, он согласится,
оттого что знает — коли татары сюда прибудут за землей и волей, то в Крыму
и в добруджских степях усобица может начаться, а тогда мощь ордынская
ослабнет и султану придется думать, как смуте конец положить... Гетман меж
тем выиграет время, чтобы получше к войне подготовиться, а казаки с
Дорошем призадумаются — так ли уж стоит хранить верность султану. Только
это может спасти Речь Посполитую, которая так ослабла, что и несколько
тысяч назад воротившихся липеков нынче для нее сила. Гетману это известно,
гетман умный, он согласится...
— Преклоняюсь пред мудростью твоею, эфенди, — ответил Халим, — но
что, если аллах затмит разум Великого Льва или шайтан так ослепит его
гордыней, что он отвергнет твои замыслы?
Азья приблизил хищное свое лицо к уху Халима и зашептал:
— Ты останься здесь, пока не прибудет ответ от гетмана, а я до той
поры в Рашков не двинусь. Коли он отвергнет мои замыслы, я пошлю тебя к
Крычинскому и прочим. Ты им передашь мой приказ, чтобы они сюда, под самый
Хрептев, подошли тем берегом и были бы в готовности, а я тут с моими
татарами в одну прекрасную ночь ударю на гарнизон и такое им учиню, ого!
Азья провел рукой по шее и прибавил:
— Кесим! Кесим! Кесим!
Халим спрятал голову в плечи, и на зверином лице его появилась
зловещая ухмылка.
— Алла. И Маленькому Соколу... да?
— Да! Ему первому!
— А после в султанские земли?
— Да!.. С нею!..
Лютая зима укрыла лес толщей плотного снега, доверху завалила овраги,
так что весь край стал однообразной снежной равниной. Замели вдруг сильные
метели, погребая под снежным саваном людей и целые стада, дороги сделались
опасны, и все же Богуш спешил что есть мочи в Яворов, чтобы поскорее
открыть гетману великие замыслы Азьи.
Шляхтич родом из пограничья, воспитанный в постоянном страхе перед
казацкими и татарскими набегами, озабоченный мыслью об опасности, которой
грозят отчизне бунты, нашествия и несметная сила турецкая, Богуш
усматривал в этих замыслах чуть ли не путь к спасению отчизны, свято
верил, что боготворимый им, равно как и всеми жителями окраин, гетман не
колеблясь одобрит их, коль скоро дело идет об усилении Речи Посполитой, и,
несмотря на пургу, бездорожье и снежные заносы, он спешил, чуя радость в
своем сердце.
В Яворов он нагрянул в воскресенье как снег на голову и, застав там,
по счастью, гетмана, велел тотчас доложить о себе, хотя его предупредили,
что гетман денно и нощно занят экспедициями и писанием писем, так что даже
поесть ему недосуг. Гетман, как ни странно, велел немедля его позвать. И
вот, обождав немного среди свитских, старый солдат склонился к ногам
своего военачальника.
Он нашел гетмана сильно изменившимся и озабоченным — то был, пожалуй,
самый тяжкий период в жизни Собеского. Имя его не гремело еще по всему
христианскому миру, но в Речи Посполитой он уже прослыл великим
полководцем и грозным победителем басурман.
Благодаря такой славе ему и доверили в свое время булаву великого
гетмана и защиту восточных границ, но к гетманскому званию не добавили ни
войска, ни денег. И все же победа до сей поры сопутствовала ему, как тень.
С горстью войска одержал он победу у Подгаец, с горстью войска прошел
вдоль и поперек Украину, в порошок стирая многотысячные чамбулы,
захватывая мятежные города, сея ужас и страх перед польским оружием.
Нынче, однако, над несчастной Речью Посполитой нависла угроза войны с
могущественнейшим из тогдашних противников — со всем мусульманским миром.
Не было уже тайной для Собеского, что когда Дорошенко отдал султану
Украину и казаков, тот пообещал ему всколыхнуть всю Турцию, Малую Азию,
Аравию, Египет, самые глубины Африки, пойти священной войной на Речь
Посполитую за новым пашалыком. Гибель хищной птицей нависла надо всею
Русью, а в Речи Посполитой тем временем царил разлад, шляхта бурно
выступала в защиту беспомощного своего ставленника и, собираясь в
вооруженные лагери, готова была разве что к войне усобной. Опустошенная
недавними войнами и военными конфедерациями страна оскудела; зависть
подстрекала, взаимное недоверие бередило сердца. Никто не хотел верить в
войну с магометанскими полчищами, и великого полководца обвиняли в том,
что он умышленно распускает слухи о ней, дабы отвлечь умы от дел
внутридержавных; были и еще более жестокие обвинения: будто бы он готов
даже турков позвать, лишь бы обеспечить победу своей партии; его попросту
обвиняли в предательстве и, кабы не войско, без колебаний учинили бы над
ним суд и расправу.
Он же перед лицом предстоящей войны, зная, что с востока вот-вот
двинется тьма-тьмущая дикого люда, стоял почти что без войска — у султана
одних слуг было больше, — без денег, без средств на оснащение разоренных
крепостей, без надежды на победу, без возможности обороняться, даже без
веры в то, что смерть его, как некогда смерть Жолкевского, пробудит
оцепеневшую страну, разбудит мстителя. И оттого забота омрачила прекрасное
его лицо, подобное лицу римского триумфатора, венчанного лаврами, и
явственны были на нем следы тайных мук и бессонных ночей.
Однако же при виде Богуша добродушная улыбка осветила черты гетмана;
он положил руки ему на плечи и сказал:
— Добро пожаловать, солдат! Не надеялся я на скорую нашу встречу, но
тем отрадней видеть тебя в Яворове. Откуда путь держишь? Из Каменца?
— Нет, ваша светлость. В Каменец я и не заезжал, прямо из Хрептева
сюда.
— Что там мой солдатик поделывает? Здоров ли, очистил хотя бы немного
ушицкие пущи?
— В пущах нынче так спокойно, что и ребенку малому не боязно туда
ходить. Бандитов всех перевешали, а недавно Азба-бей со всей ватагою
наголову разбит, так что никого в живых не осталось. Я был там, когда его
уничтожили.
— Узнаю Володыёвского. Разве только Рущиц из Рашкова может с ним
сравниться. А что там в степях слыхать? Есть ли вести с Дуная?
— Есть, да плохие. В Адрианополе к концу зимы большой congressus
войска ожидается.
— Знаю. Нынче никаких вестей, кроме плохих: что из Польши, что из
Крыма, что из Стамбула.
— А вот и нет, ваша светлость, сам я с такой счастливой вестью
пожаловал, что, будь я турок или татарин, непременно бакшиш бы потребовал.
— Да ты словно с неба ко мне свалился! Ну не томи же, говори
поскорее, рассей печаль!
— Я же промерз, ваша милость, мозги закостенели.
Гетман хлопнул в ладоши и велел челядинцу нести мед. Вскоре тот
принес замшелую сулейку и светильники с зажженными свечами — хотя и рано
еще было, но день из-за снеговых туч стоял хмурый, и на дворе и в комнатах
словно воцарились сумерки.
Гетман налил меду и чокнулся с гостем, а тот земно поклонился,
опрокинул чару и так сказал:
— Вот она первая новость: Азья, коему велено было ротмистров
татарских обратно сюда к нам на службу привлечь, не Меллехович вовсе, а
сын Тугай-бея!
— Тугай-бея? — с удивлением переспросил Собеский.
— Да, ваша светлость. Открылось, что пан Ненашинец еще ребенком его
из Крыма похитил, да по дороге потерял, и Азья попал к Нововейским и рос у
них, не подозревая, кто его отец.
— Странным представлялось мне, что он, совсем еще молодой, таким
уважением пользуется у татар. А теперь оно и понятно: и казаки, даже те из
них, что остались отчизне верными, Хмельницкого чуть ли не святым почитают
и гордятся им.
— Вот-вот! Я то же Азье говорил! — вставил Богуш.
— Неисповедимы пути господни, — помолчав, сказал гетман, — старый
Тугай-бей реки крови пролил на нашей земле, а молодой служит ей, по
крайности, до сих пор верой и правдой служил. Нынче, кто знает, не захочет
ли он в Крыму вкусить власти.
— Нынче? Да нынче он еще верней служить станет — это и есть вторая
моя новость, которая, может статься, даст надежду истерзанной Речи
Посполитой силу обрести и выход и путь к спасению. Да поможет мне бог, —
как помог ради этой новости пренебречь всеми трудностями и опасностями
пути, — поскорее вам ее выложить и тем утешить озабоченное сердце вашей
милости.
— Слушаю со вниманием, — сказал Собеский.
Богуш принялся с такою страстью излагать замыслы молодого
Тугай-беевича, что стал воистину красноречив. Время от времени он дрожащей
от волнения рукою наливал себе чару меда, расплескивая через край
благородный напиток, и все говорил, говорил...
Изумленному взору великого гетмана как бы представились, сменяя друг
друга, светлые картины будущего: вот тысячи, десятки тысяч татар
устремляются вместе с женами, детьми и стадами к земле и воле, казаки же,
при виде этой новой силы Речи Посполитой, устраненные, покорно бьют челом
татарам, королю и гетману: нет больше бунтов на Украине, нет привычных
опустошительных, как огонь или наводнение, набегов на Русь, зато бок о бок
с войском польским и казацким рыщут по бескрайним степям под звуки дудок и
барабанный бой чамбулы украинской шляхты — татарские чамбулы.
Год за годом тянутся вереницею арбы — несчетный народ, вопреки воле
хана и султана, предпочел право и свободу притеснению, украинский чернозем
и хлеб прежней голодной доле... Давешняя вражья сила пошла служить Речи
Посполитой — Крым обезлюдел; из рук хана и султана ускользает давняя мощь,
и страх овладел ими, ибо со стороны степей Украины грозно глядит им в очи
новый гетман новой татарской шляхты, вечный страж и защитник Речи
Посполитой, прославленный сын страшного отца — молодой Тугай-бей.
Румянец выступил на лице у Богуша: казалось, он упивается
собственными речами, наконец, воздев руки, он вскричал:
— Вот что привез я! Вот что этот отпрыск драконов высидел в
хрептевских лесах! А теперь ему надобно только письмо и дозволение вашей
светлости, чтобы бросить клич в Крыму и на Дунае! Ваша светлость! Кабы сын
Тугай-бея ничего более не совершил, а только посеял раздоры в Крыму и на
Дунае, всех бы там перессорил, разбудил гидру усобицы, одни улусы вооружил
бы против других, то и этим он в преддверье войны, в преддверье войны,
повторяю, оказал бы великую, неоценимую услугу Речи Посполитой!
Собеский молчал и большими шагами мерил комнату. Прекрасное лицо его
было мрачно, даже грозно; он ходил и, вероятно, вел в душе беседу — с
собой ли, с богом ли — неведомо.
Наконец великий гетман словно разорвал в душе своей некую страницу и
...Закладка в соц.сетях
