Жанр: Электронное издание
Pan_Volodyevskiy
...яся в женское платье, и, увидев слезы на глазах матери и
дочери, встревоженно принялась выспрашивать, в чем дело. Тогда пан Михал
прочитал ей письмо, она же, внимательно все выслушав, не задумываясь
горячо поддержала просьбы гетмана и Боской.
— Золотое у пана гетмана сердце! — воскликнула она, обнимая мужа, —
но и мы ему не уступим, да, Михалек? Пани Боская погостит здесь у нас до
возвращения супруга, а ты месяца за три вызволишь его из Крыма. А то и за
два, верно?
— Завтра же, нет, через час! — шутливо промолвил пан Михал. И
добавил, обратившись к пани Боской: — Супруга моя, как видишь, в долгий
ящик ничего откладывать не любит.
— Да благословит ее за это бог! — сказала Боская. — Зося, целуй руки
пани Володыёвской.
Но пани Володыёвская и не подумала протянуть руки для поцелуя, а
вместо этого они с Зосей еще раз облобызались, потому что как-то сразу
пришлись друг дружке по душе.
— Будем держать совет, милостивые судари! — воскликнула Бася. —
Совет, совет, живее!
— Живее, а то у ней земля горит под ногами, — пробурчал Заглоба.
На что Бася ответила, тряхнув светлыми вихрами:
— Не у меня под ногами земля горит, а у этих женщин в сердцах от горя
огонь пылает!
— Никто тебе в твоих благих намерениях препятствовать не собирается,
— сказал Володыёвский, — только сперва надобно выслушать историю пани
Боской во всех подробностях.
— Зося, расскажи все, как было, мне слезы говорить мешают, —
промолвила почтенная матрона.
Зося потупилась, уставя взор в землю, и зарделась, как маков цвет, не
зная, с чего начать, ужасно смущенная тем, что предстоит держать речь в
столь многолюдном обществе.
Но пани Володыёвская пришла ей на помощь:
— Так когда ж, Зоська, пана Боского угнали в полон?
— Пять лет тому, в шестьдесят седьмом, — тоненьким голосочком
ответила Зося, не поднимая длинных своих ресниц.
А потом выпалила одним духом:
— Тогда о набегах и слуху не было, а батюшкина хоругвь стояла под
Панёвцами. Батюшка с паном Булаёвским надзирали за челядью, что в лугах
стада пасла, а тем часом пришли татары с валашского шляха и схватили
батюшку вместе с паном Булаёвским, но пан Булаёвский уже два года как
вернулся, а батюшка не возвращается.
Тут две крохотные слезинки скатились у Зоси из глаз, а Заглоба при
виде этих слез так расчувствовался, что сказал:
— Бедная крошка... Не горюй, дитя мое, вернется батюшка, еще на
свадьбе твоей плясать будет.
— А гетман писал пану Злотницкому через Пиотровича? — спросил
Володыёвский.
— Пан гетман писал насчет батюшки пану познанскому мечнику через пана
Пиотровича, — тараторила дальше Зося, — и пан мечник с паном Пиотровичем
отыскали батюшку у Мурза-бей-аги.
— Черт побери! Я этого Мурза-бея знаю! Мы с его братом побратимы, —
воскликнул Володыёвский. — Неужто он отказался пана Боского отпустить?
— От хана был приказ батюшку отпустить, но Мурза-бей, свирепый такой,
жестокий, батюшку спрятал, а пану Пиотровичу сказал, будто давно уже его в
Азию продал. Но другие пленники говорили пану Пиотровичу, что это неправда
и что Мурза нарочно так говорит, чтоб подольше над батюшкой измываться,
потому как Мурза этот всех татар злее. А может, батюшки тогда в Крыму и
вправду не было: у Мурзы свои галеры есть, и гребцы нужны, и вовсе он
папеньку не продавал; все говорили, что Мурза лучше невольника убьет,
нежели продаст.
— Истинная правда, — сказал Мушальский. — Мурза-бея этого весь Крым
знает. Страшно богатый татарин, но народ наш ненавидит люто: четверо его
братьев полегли в набегах на польскую землю.
— А нет ли у него часом среди наших побратима? — спросил
Володыёвский.
— Навряд ли! — послышалось со всех сторон.
— Объясните мне наконец, что такое побратимство? — попросила Бася.
— Видишь ли, — сказал Заглоба, — когда после войны начинаются
переговоры, солдаты вражеских армий друг к другу наведываются и заводят
дружбу. Случается, какому-нибудь рыцарю полюбится мурза, а мурзе — этот
рыцарь, вот они и поклянутся в дружбе до гробовой доски, которой название
— побратимство. Чем воин прославленнее, как, например, Михал, я или пан
Рущиц, что теперь командует рашковским гарнизоном, тем больше охотников с
ним побрататься. Такой человек, ясное дело, с кем попало брататься не
станет, а также поищет достойнейшего среди самых знаменитых мурз. Обычай
же таков: двое воду на сабли льют и клянутся в дружбе. Понятно?
— А если потом случится война?
— В больших сраженьях побратимам можно участвовать, но ежели
доведется лицом к лицу сойтись или пред битвой встретиться в поединке, они
друг дружке поклонятся и разойдутся с миром. И опять же, если один попадет
в плен, другой должен ему житье в неволе скрасить, а то и выкуп заплатить.
Ха! Иные и состоянием своим с побратимом делились. А понадобится разыскать
кого из друзей или знакомых либо помощь оказать, побратим идет к
побратиму, и, по справедливости сказать, ни один народ лучше татар не
сохраняет верности клятве. У них слово свято! Можешь рассчитывать на
такого друга, как на самого себя.
— А у Михала много таких друзей?
— Трое могущественных мурз, — сказал Володыёвский. — Один еще с
лубненских времен. Я его однажды у князя Иеремии выпросил. Ага-беем звать;
теперь понадобится, он за меня голову отдаст. Да и другие двое не
подведут.
— Ха! — воскликнула Бася. — Вот бы мне побрататься с самим ханом и
всех пленных освободить!
— Он бы не отказался, — заметил Заглоба, — неизвестно только, какой
бы praemium за это запросил!
— Давайте, милостивые сударыни и судари, — сказал Володыёвский, —
подумаем, что нам надлежит делать. Итак, послушайте: мне сообщили из
Каменца, что не позднее чем через две недели сюда прибудет Пиотрович с
многочисленною свитой. Едет он в Крым выкупать армянских купцов из
Каменца, которые, когда хан сменился, были ограблены и угнаны в неволю.
Среди них, увы, и Сеферович, брат претора. Все это люди весьма богатые,
денег жалеть не станут, и Пиотрович поедет не с пустыми руками. Опасности
ему никакие не грозят: во первых, зима на носу, для чамбулов неподходящее
время, а во-вторых, с ним едет нвирак, полномочный посланник
эчмиадзинского патриарха(*), и двое анардратов(*) из Кафы(*), у которых
имеются охранные грамоты от молодого хана. Я дам Пиотровичу письма и к
посланникам Речи Посполитой, и к моих побратимам. Кроме того, как вам
известно, у пана Рущица, ращковского коменданта, есть в орде родственники,
которые, будучи угнаны малыми детьми, совсем отатарились и высокие
должности занимают. И те, и другие все старания приложат. Сперва, думаю,
попробуют миром договориться, если же Мурза заупрямится, самого хана
против него настроят, а то и свернут где-нибудь тишком шею. Потому,
надеюсь, ежели пан Боский жив, — помоги ему, господи, — через месяц-другой
я его непременно вызволю согласно приказанию пана гетмана и
присутствующего здесь, — тут Володыёвский поклонился жене, — моего
главнокомандующего...
«Главнокомандующий» снова бросился обнимать маленького рыцаря. Мать и
дочь Боские только руки складывали, благодаря всевышнего, что свел их с
такими добрыми людьми. Обе заметно повеселели.
— Будь жив старый хан, — сказал Ненашинец, — еще легче бы все
уладилось: он к нам премного был расположен, а про молодого обратное
рассказывают. Да и тех армянских купцов, за которыми пан Захарий Пиотрович
едет, уже при молодом хане(*) в самом Бахчисарае пленили, и, говорят,
будто по его распоряжению.
— И молодой переменится, как переменился старый; он то же, пока не
убедился в нашем добромыслии, был заклятым врагом польского народа, —
промолвил Заглоба. — Мне это лучше, чем кому другому, известно, как-никак
семь лет посидел у него в неволе.
И, сказав так, подсел к пани Боской.
— Мужайся, сударыня! Погляди на меня. Семь лет — не шутка! А ведь
вернулся и сколько еще нечестивых псов перебил: за каждый день плена по
меньшей мере двоих отправил в ад, а на воскресенья и праздники — как
знать, может, и по трое, а то и по четверо придется, ха!
— Семь лет! — повторила со вздохом пани Боская.
— Провалиться мне на этом месте, если я хоть день прибавил. Семь лет
во дворце самого хана, — повторил Заглоба, таинственно подмигивая. — И да
будет тебе, сударыня, известно, что молодой хан — мой...
Тут он прошептал что-то Боской на ухо, разразился внезапно
громогласным «ха-ха-ха» и принялся колотить руками по коленям; в конце
концов, войдя в раж, старый шляхтич похлопал по колену и свою собеседницу
и изрек:
— Славные были времена! В молодости что ни шаг — неприятель, что ни
день — новые проказы! Ха!
Почтенная матрона, чрезвычайно смутившись, несколько отодвинулась от
веселого рыцаря, а барышни потупились, без труда догадавшись, что пан
Заглоба имел в виду проказы, о которых их врожденная скромность и думать
не позволяет, тем паче что мужчины громко расхохотались.
— Надо поскорей послать кого-нибудь к пану Рущицу, — сказала Бася, —
чтоб пана Пиотровича уже ждали в Рашкове письма.
Богуш поддержал ее:
— Да, да, судари мои и сударыни, спешить нужно, пока зима: во-первых,
чамбулы не показываются и дороги свободны, а во-вторых... во-вторых,
весной бог весть что еще может случиться.
— Неужто пан гетман известия из Царьграда получил? — спросил
Володыёвский.
— Получил, о чем мы с тобой особо побеседуем. И с ротмистрами этими
побыстрей надо кончать, как сам понимаешь, когда Меллехович вернется? От
него ведь многое зависит...
— У него все дел — уцелевших разбойников добить да тела предать
земле. Сегодня еще возвратится либо завтра утром. Я велел только наших
похоронить, Азбовых необязательно — зима на носу, заразы можно не
опасаться. Все равно волки их приберут.
— Пан гетман просит, — сказал Богуш, — Меллеховичу в его деле препон
не чинить: хочет ездить в Рашков, пускай ездит. И еще просит пан гетман
татарину этому полностью доверять, так как в его любви к нам нимало не
сомневается. Великий это воин и много пользы принести может.
— Пусть себе ездит хоть в Рашков, хоть куда, — ответил маленький
рыцарь. — После того как мы с Азбой покончили, он мне не очень-то и нужен.
Больших ватаг теперь раньше первой травы не жди.
— Неужто Азба погромлен? — спросил Нововейский.
— В пух и прах! Не знаю, унесли ли ноги хотя бы двадцать пять
человек, да и тех по одному переловим, если Меллехович уже не переловил.
— Вот радость-то, — сказал Нововейский. — Теперь можно в Рашков
спокойно ехать. — И добавил, обратившись к Басе: — Ежели угодно, мы
захватим письма к пану Рущицу, о которых твоя милость изволила упомянуть.
— Благодарствуем, — ответила Бася, — за оказией дело не станет, — мы
туда все время нарочных посылаем.
— Гарнизонам надлежит меж собою постоянную связь поддерживать, —
пояснил пан Михал. — Так значит, ваша милость, вы с этой прелестной
барышней в Рашков едете?
— Прелестная барышня! Малявка она еще, досточтимый сударь, — ответил
Нововейский. — А в Рашков мы едем потому, что мой беспутный сын там у пана
Рущица под началом служит. Скоро десять лет, как из дома сбежал; только
письма писал в расчете на мое родительское снисхождение.
Володыёвский даже в ладоши прихлопнул:
— Я сразу догадался, что ты пана Нововейского родитель, и уже было
собрался спросить, да, услышав про беды любезной нашей гостьи, обо всем на
свете забыл, тотчас догадался: вы и лицом схожи! Значит, это твой сын!..
— В том меня его покойница мать заверяла, а поскольку особа она была
добродетельная, не вижу причин сомневаться.
— Я такому гостю вдвойне рад! Только, ради бога, не называй сына
беспутным: он отличный солдат и достойный кавалер; иметь такого сына
весьма почетно. После пана Рущица он первый наездник в хоругви. Тебе
небось и невдомек, что он любимец гетмана! Ему уже не раз доверяли
разъездами командовать, и из каждого дела он выходил с честью.
Нововейский даже покраснел от удовольствия.
— Пан полковник, — сказал он, — сплошь да рядом отец для того лишь
чадо свое хулит, чтобы кто-нибудь его слова оспорил, и я полагаю, ничто не
может сильней порадовать родительское сердце, как противоположные
утвержденья. И до меня уже доходили слухи об успехах Адася на службе, но
лишь теперь я подлинную испытываю радость, слыша подтверждение молвы из
столь славных уст. Говорят, сын мой не только отважный воин, но и держит
себя степенно, что мне даже удивительно, ибо прежде сущий ветрогон был. На
войну его, шельму, с малолетства тянуло, и лучшее тому доказательство, что
мальчишкой из дома удрал. Признаться, поймай я его тогда, хорошенько бы
проучил pro memoria*, но сейчас, вижу, придется об этом мысль оставить —
ну как опять на десять лет сгинет, а старику-то тоскливо.
_______________
* Для памяти (лат.).
— Неужто за столько лет ни разу домой не заглянул?..
— А я ему воспретил. Однако ж, и у меня сердце не камень: сами
видите, первый к нему еду, поскольку он службы оставить не может. Хотелось
мне, сударыня-благодетельница и милостивый сударь, просить вас девку мою
приютить и одному отправиться в Рашков, но коль скоро вы говорите, на
дорогах спокойно, возьму и ее с собой. Она у меня как сорока любопытная,
пускай поглядит на свет.
— И люди на нее пускай поглядят! — вставил Заглоба.
— Не на что смотреть! — ответила барышня, хотя смелые черные ее очи и
сложенные будто для поцелуя губы говорили совсем иное.
— Малявка она еще, истинно малявка! — сказал Нововейский. — Но едва
завидит пригожего офицера, точно бес в нее вселяется. Оттого я предпочел
ее с собою взять, нежели дома оставить, тем более что и дома девке одной
небезопасно. Но коли мне придется без нее в Рашков ехать, будь добра,
сударыня, повели ее на привязь посадить, чтоб не выкинула какой-нибудь
штуки.
— Я сама не лучше была, — ответила Бася.
— Сажали ее за прялку, — подтвердил Заглоба, — она с нею в пляс, если
никого получше не подворачивалось. Но ты, я вижу, сударь, шутник. Баська!
Охота мне с паном Нововейским выпить — я ведь тоже пошутить люблю.
Меж тем, еще до того, как подали ужин, дверь распахнулась и вошел
Меллехович. Пан Нововейский, будучи увлечен разговором с Заглобой, вначале
его не заметил, зато Эвка сразу увидела, и щеки ее ярко вспыхнули, а потом
вдруг покрылись бледностью.
— Пан комендант! — обратился Меллехович к Володыёвскому. — Согласно
приказу беглецы изловлены.
— Отлично! Где они?
— Я велел их повесить, как было приказано.
— Хорошо! А твои люди вернулись?
— Часть осталась для погребения тел, остальные со мною.
В эту минуту Нововейский поднял голову, и на лице его выразилось
чрезвычайное изумление.
— Господи! Что я вижу! — пробормотал он.
После чего встал, подошел вплотную к Меллеховичу и воскликнул:
— Азья! А ты что здесь, паскудник, делаешь?!
И протянул руку, намереваясь схватить татарина за шиворот, но тот так
и взвился — точно в огонь швырнули горсть пороха, — сделался
мертвенно-бледен и, уцепив руку Нововейского своими железными пальцами,
сказал:
— Я тебя, сударь, не знаю! Ты кто таков?!
И с силой оттолкнул Нововейского, так что тот отлетел на середину
горницы.
Несколько времени шляхтич от ярости не мог вымолвить ни слова, но,
переведя дыхание, разразился криком:
— Сударь! Пан комендант! Это мой человек, к тому же беглый! С
малолетства у меня в доме!.. Отпирается, каналья! Холоп мой! Эва! Кто это?
Говори!
— Азья! — пролепетала, дрожа всем телом, Эва.
Меллехович даже на нее не взглянул. Его взор был устремлен на
Нововейского: раздувая ноздри, он с неописуемой ненавистью пожирал глазами
старого шляхтича, сжимая в кулаке рукоятку ножа. От движения ноздрей усы
его встопорщились, и из-под них показались поблескивающие белые клыки — в
точности как у разъяренного зверя.
Офицеры обступили их. Бася подскочила и встала между Нововейским и
Меллеховичем.
— Что это значит? — спросила она, нахмуря брови.
Вид ее несколько успокоил противников.
— Пан комендант, — сказал Нововейский, — это мой человек по имени
Азья — и беглец. С молодых лет я на Украине в войске служил, там в степи и
подобрал его, полуживого, и взял к себе. Из татар он. Двадцать лет в моем
доме воспитывался, учился вместе с сыном. Когда сын убежал, в хозяйстве
мне подсоблял, пока не вздумал завести шашни с Эвкой, да я заметил и
приказал его высеч, а вскорости он удрал. Как он здесь у вас зовется?
— Меллехович!
— Придумал, значит, себе прозвище. Его Азья звать, просто Азья. Он
говорит, что меня не знает, зато я его знаю, и Эвка тоже.
— О господи! — сказала Бася. — Да ведь сын твоей милости его сто раз
видел. Как же он его не узнал?
— Сын-то мог не узнать: когда он из дому сбежал, им обоим шестнадцати
не было, а этот, еще шесть лет у меня прожив, конечно же, переменился
сильно — и сам вытянулся, и усы отросли. Однако ж Эвка сразу его признала.
Надеюсь, вы скорей шляхтичу поверите, нежели приблудному крымчаку.
— Пан Меллехович — гетманов офицер, — сказала Бася, — мы к нему
касательства не имеем!
— Позволь, сударь, я его расспрошу. Audiatur et altera pars*, —
промолвил маленький рыцарь.
_______________
* Следует выслушать и другую сторону (лат.).
— Пан Меллехович! — со злостью вскричал Нововейский. — Какой он пан!
Он мой холоп, назвавшийся чужим именем. Завтра я этого пана в помощники к
писарю поставлю, а послезавтра прикажу пана выпороть, и сам гетман мне в
том не помешает. Я шляхтич и свои права знаю!
На что пан Михал, пошевелив усиками, ответил уже резче:
— А я не только шляхтич, но еще и полковник, и свои права тоже знаю.
С человеком своим можешь судом ведаться, можешь у гетмана справедливости
искать, но здесь я распоряжаюсь, я, и никто другой!
Нововейский сразу умерил пыл, вспомнив, что имеет дело не просто с
комендантом гарнизона, но и с начальником собственного сына, и притом
наизнаменитейшим во всей Речи Посполитой рыцарем.
— Пан полковник, — сказал он уже более сдержанно, — против твоей воли
забирать его не стану, но права свои, в каковых не изволь сомневаться,
докажу.
— Ну, а что ты, Меллехович, скажешь? — спросил Володыёвский.
Татарин молчал, уставив глаза в землю.
— Зовут-то тебя Азья, это мы все знаем! — добавил маленький рыцарь.
— Да зачем доказательства искать! — воскликнул Нововейский. — Ежели
это мой человек, у него на груди наколоты синие рыбы!
Услыхав это, пан Ненашинец широко раскрыл глаза и разинул рот, а
затем, схватившись за голову, закричал:
— Азья Тугай-беевич!
Все взоры обратились на него, а он только повторял, дрожа всем телом,
словно старые его раны вновь открылись:
— Это мой ясырь! Тугай-беевич! Боже правый! Это он!
А молодой татарин гордо вскинул голову, обвел собравшихся диким,
звериным взглядом и вдруг, разорвав жупан на широкой груди, сказал:
— Вот они, синие рыбы!.. Я сын Тугай-бея!..
ГЛАВА XXVIII
Все замолчали — такое впечатление произвело имя страшного воина. Это
он вместе с грозным Хмельницким сотрясал устои Речи Посполитой; он пролил
море польской крови; он истоптал копытами своих лошадей Украину, Волынь,
Подолье и галицкие земли, обращал в руины замки и города, предавал огню
веси, десятки тысяч людей угнал в полон. И вот теперь сын такого человека
стоял в доме коменданта хрептевского гарнизона и говорил собравшимся прямо
в глаза: «У меня на груди синие рыбы, я Азья, плоть от плоти
Тугай-беевой». Но столь велико было в те времена почтение к знатности
рода, что, несмотря на страх, невольно вспыхнувший в сердцах воинов при
звуках имени прославленного мурзы, Меллехович вырос в их глазах, словно
восприял величие своего отца.
Итак, все взирали на него с изумлением, и в особенности женщины, для
которых нет ничего притягательнее таинственности; Меллехович же, словно
признание возвысило его и в собственных глазах, стоял с надменным видом,
даже головы не склонив. Наконец он заговорил:
— Шляхтич сей, — тут он указал на Нововейского, — твердит, будто я
его слуга, а я ему на это скажу, что почище него перед родителем моим
хребет гнули. Однако он правду говорит, что я ему служил, — да, служил, и
под его плетью спина моя окровавилась, что я ему еще, даст бог,
припомню!.. А Меллеховичем я назвался, чтоб его преследований избегнуть.
Но теперь, хотя давно мог в Крым сбежать, второй своей отчизне служу,
живота не жалея, стало быть, ничей я, а вернее, гетманов. Мой отец ханам
сродни, в Крыму меня богатства ждали и роскошь, но я, не боясь унижений,
здесь остался, потому что люблю эту отчизну, и пана гетмана люблю, и тех,
кто меня никогда презрением не унизил.
При этих словах он поклонился Володыёвскому, поклонился Басе — так
низко, что едва не коснулся головою ее колен, — а больше ни на кого не
взглянул и, взяв под мышку саблю, вышел.
С минуту еще продолжалось молчание; первым его нарушил Заглоба:
— Ха! Где пан Снитко? Говорил я, что Азья этот волком смотрит, а он и
есть волчий сын!
— Он сын льва! — возразил ему Володыёвский. — И кто знает, не пошел
ли в отца!
— Тысяча чертей! А ваши милости заметили, как у него зубы сверкали —
в точности как у старого Тугай-бея, когда тот в ярость впадал! — сказал
Мушальский. — Я б его по одному этому узнал — папашу мне не раз случалось
видеть.
— Но уж не столько, сколько мне! — вставил Заглоба.
— Теперь понятно, — отозвался пан Богуш, — почему его липеки и
черемисы так уважают. Для них Тугай-беево имя свято. Боже правый! Да скажи
этот человек слово, они все до единого к султану на службу перейдут. Он
еще на нас их поведет!
— Этого он не сделает, — возразил Володыёвский. — Насчет любви к
гетману и отчизне — не пустые слова, иначе зачем бы ему нам служить: он
мог в Крым уйти и там как сыр в масле кататься. У нас-то ему ох как
несладко бывало!
— Да, не сделает, — повторил Богуш. — Хотел бы, давно б уже сделал.
Ничто ему не мешало.
— Больше того, — добавил Ненашинец, — теперь я верю, что он этих
предателей-ротмистров обратно на сторону Речи Посполитой перетянет.
— Пан Нововейский, — спросил вдруг Заглоба, — а кабы твоей милости
известно было, что это Тугай-беевич, возможно бы, ты, того... возможно б,
ты так... а?
— Я б тогда вместо трехсот тысячу триста плетей приказал ему дать.
Разрази меня гром, если б я поступил иначе! Странно мне, любезные судари,
отчего он, будучи Тугай-беевым отродьем, в Крым не сбежал. Разве что сам
узнал недавно, а у меня еще ни сном ни духом не ведал. Странно, доложу я
вам, странно; не верьте вы ему, бога ради! Я ж его дольше вашего знаю и
одно могу сказать: сатана не столь коварен, бешеный пес не столь неистов,
волк не так жесток и злобен, как этот человек. Он еще тут нам всем
покажет!
— Да ты что, сударь! — воскликнул Мушальский. — Мы его в деле видели:
под Кальником, под Уманью, под Брацлавом да еще в сотне сражений...
— Он своих обид не простит! Мстить будет.
— А сегодня как Азбовых головорезов отделал! Чепуху говоришь, сударь!
У Баси лицо пылало — до того ее взволновала история с Меллеховичем. А
поскольку ей хотелось, чтоб и конец был достоин начала, она, толкая в бок
Эву Нововейскую, шептала той на ухо:
— Эвка, а тебе он нравился? Не запирайся, скажи честно! Нравился, да?
И до сих пор нравится? Ну конечно, я уверена! От меня хоть не скрывай.
Кому ж еще открыться, как не мне, женщине? Он чуть ли не королевского
рода! Пан гетман ему не одну, а десять бумаг на шляхетство выправит. Пан
Нововейский не станет противиться. Да и Азья наверняка к тебе чувство
сохранил! Уж я знаю, знаю. Не бойся! Он мне доверяет. Я его сей же час и
допрошу. Как миленький все расскажет. Сильно ты его любила? И сейчас
любишь?
У панны Нововейской голова кругом шла. Когда Азья впервые выказал ей
сердечную склонность, она была почти еще ребенком, а потом, много лет не
видя его, перестала о нем думать. В памяти ее остался пылкий подросток, то
ли товарищ брата, то ли простой слуга. Но теперь перед нею предстал удалой
молодец, красивый и грозный, как сокол, знаменитый наездник и офицер,
притом отпрыск хоть и чужестранного, но княжеского рода. Потому и она
взглянула на юного Азью другими глазами, а вид его не только ее ошеломил,
но и ослепил и восхитил безмерно. В девушке пробудились воспоминания.
Нельзя сказать, что в ее сердце мгновенно вспыхнула любовь к этому
молодцу, но оно немедля исполнилось сладкой готовностью любить.
Бася, не добившись от Эвы толку, увела ее вместе с Зосей Боской в
боковую светелку и там снова на нее насела:
— Эвка! А ну, говори быстро! Быстренько! Люб он тебе?
У Эвы ланиты пылали жарким румянцем. В жилах этой чернокосой и
черноокой паненки текла горячая кровь, при всяком упоминании о любви
волною ударявшая ей в лицо.
— Эвка! Любишь его? — в десятый раз повторила Бася.
— Не знаю, — после минутного колебания ответила панна Нововейская.
— Однако и «нет» не говоришь? Хо-хо! Все ясно! Не спорь! Я первая
сказала Михалу, что люблю его, — и ничего! И правильно! Вы, должно быть,
прежде ужасно друг друга любили! Ха! Теперь мне все понятно! Это он по
тебе тосковал, оттого и ходил вечно угрюмый, как волк. Чуть не зачах
солдатик! Рассказывай, что промежду вас было!
— Он мне в сенях сказал, что меня любит, — прошептала панна
Нововейская.
— В сенях!.. Вот те на!.. Ну, а потом?
— Потом схватил и стал целовать, — еще тише продолжала
...Закладка в соц.сетях
