Жанр: Электронное издание
Pikul-15
..., командовать
армией прислали генерала Власова, того самого, что тоже ходил в любимцах Сталина.
Трагедия 2-й ударной армии известна, и лишь в наше время местные следопыты начали
сбор ее костей - для братского захоронения...
Иосиф Виссарионович звонил на фронт маршалу Коневу:
- Товарищ Конев, а почему вы палкой деретесь? Лучше под трибунал и расстрелять
человека, но нельзя же его оскорблять.
Иван Степанович Конев потом говорил друзьям:
- Так я же ему не Мехлис, который сначала убьет человека, потом уже приговор
подписывает. А я - да, палкой! Искал тут своего особиста. Туда-сюда - нету, [317]
пропал. Гляжу, а он в землянке - водку хлещет с бабами. Так что же, мне стрелять в
него? Схватил дрын и этим дрыном его, а бабы - какая куда...
Осень. Дороги уже развезло. Не знаю, насколько это справедливо, но говорят, что была у
нас такая злокозненная теория: не заводить в России хороших дорог, чтобы любой
завоеватель застрял в непролазной грязище, утопая до самого пупа в слякоти, и... "сим
победиши"! Если же подобная теория и существовала, то авторы ее не учли того, что
бездорожье - палка о двух концах: одним концом она бьет по врагу, а другим -
достается тебе же. Осенью сорок первого мы нахлебались горя со своими дорогами.
Грязь - ладно, но грязь такая, что не пройти и не проехать. От этого зависела порой
обстановка на фронтах, алчно пожиравших тонны боеприпасов, а бездорожье часто
ставило наши войска в бедственное, иногда и в крайнее положение. Может, не сдали бы
мы Орел и Курск, если бы наши грузовики не утонули в грязи... Офицеры тыловой службы
доложили Сталину, что пора заводить конные обозы, и он подписал приказ.
- Что тут? - сказал с иронией. - Нужны торбы с овсом? Ладно. Пусть будут и торбы...
Двадцатый век - чему удивляться?
Под Москвой появились новые войска - 76 "гужбатальонов".
Честь им и слава! Наверное, прав был Буденный, предрекая:
- А лошадь себя еще покажет...
И показала! Если ее, беднягу, не посылать в атаку против немецких танков, а впрягать в
телегу иль в сани, так она, как русская баба, все выдюжит. В битве под Москвой
"гужбатальоны" обеспечили фронт, доставив нашим бойцам припасов намного больше,
нежели все самолеты и все грузовики...
У нас не было оснований сомневаться в том, что боевая техника Красной Армии скоро
будет во многом лучше немецкой. Ошибки были допущены не в конструкторских бюро, а
в планировании сроков вооружения; немалую роль сыграло и головотяпство тех, кто
занимал высокое положение при Сталине. Трагический разрыв между старой техникой и
новой преодолевался уже в сорок первом году. Эвакуированные далеко на восток наши
заводы еще не развернули свою мощность, станки будущих [218] цехов иногда
выстраивались прямо под открытым небом, и по ночам - при свете луны или при свете
прожекторов давали фронту первый снаряд, первую мину, первую пушку. С востока на
фронт уже катились перегруженные эшелоны, и газета "Правда" писала сущую правду:
"Они хотели блицкрига - теперь они его и получат!"
Но впереди нас ожидало еще столько бед и страданий, столько пролитых крови и слез...
Как мы тогда выстояли?
- Хайль Гитлер! До Москвы осталось немного. Но если собрать все наши трупы и
сложить их плечом к плечу, то это шоссе из мертвецов протянется до Берлина. Мы
переступаем через павших, оставляя в грязи и сугробах раненых. О них уже не думаем.
Это - балласт. Сегодня мы шагаем по трупам тех, кто шел впереди нас. Завтра мы сами
станем такими же трупами и через нас храбро перешагнут другие, идущие за нами...
Хайль Гитлер!
Рокоссовский слушал пленного, а сам смотрел в окошко избы и видел, как горят немецкие
танки, один из них долго крутился на разбитых гусеницах, потом вспыхнул, разгоревшись
прозрачным и едким пламенем. "На легком топливе", - точно отметило сознание
Константина Константиновича.
- Уведите его! - показал он на пленного...
В убогой деревушке под Волоколамском командарм дал интервью английским
корреспондентам.
О нем писали:
"Он высокий и стройный человек. Ему лет под пятьдесят, но на вид не более сорока. Он
очень красив той особой красотой, которая располагает к себе..."
Рокоссовский начал интервью с необычного признания, что "воевал с отцами, теперь
воюю с сыновьями" (с отцами - в первую, с сыновьями их - во вторую мировую войну).
Вот что сказал Рокоссовский англичанам:
- Может быть, я не объективен. Люди всегда склонны переоценивать сверстников и
брюзжать по поводу молодежи. Но "отцы" были лучшими солдатами! Вильгельмовская
армия была намного лучше гитлеровской. Я думаю, что фюрер испортил армию...
Военному трудно объяснить это непрофессионалам. Гитлеровская армия способна
одержать немало побед... и даже над нами! [219] Но она никогда не выиграет войну. Эта
армия прекрасно марширует. Ее солдаты великолепно обучены. Они храбры. Немецкие
офицеры хорошо владеют тактикой боя. Тем не менее это... суррогат армии. Почему? Да
потому, что вермахт строит свои планы лишь на использовании слабых сторон
противника. И только!
Во время беседы журналисты пытались мысленно обрядить Рокоссовского в халат врача, в
мантию ученого, даже в спецовку инженера. "Ничего у нас не вышло из этого, -
признавались они потом. - Все эти профессии никак не сливались с ним".
Рокоссовский тогда еще не знал Паулюса, будущего своего противника, и, конечно, не мог
знать того документа, который Паулюс составил как бы для своего личного пользования, а
теперь прятал его от чужих глаз в своем сейфе, не желая оказаться пророком. Паулюс
писал, что все рассуждения ОКБ и ОКХ о выборе направления на Москву "могут,
очевидно, иметь лишь теоретическое значение... продемонстрированная в ходе войны
Советским Союзом мощь - в самом широком смысле этого слова - доказывает, что это
(наступление) является нашим глубоким заблуждением".
Если это так, то признаем за истину, что Паулюс, предсказывая катастрофу вермахта под
Москвой, был умен так же, как был умен и наш Рокоссовский, убежденный в поражении
немцев под Москвой. Это противники, но достойные один другого...
2. Роммель: наступать назад!
Паулюс, довольно оглядев себя в зеркало, тщательно проверил белизну манжет и вдел в
них новые лучезарные запонки, которые получил в этот день в дар от любимой Коко.
- Наш "мерседес" у подъезда, - сказала она.
Усаживаясь в машину возле шофера, Паулюс произнес лишь одно короткое слово:
"Тэпфер!" Этот интимный ресторан еще со времен кайзера Вильгельма II считался
прибежищем аристократии, и Паулюс до женитьбы не мечтал бывать в нем. Теперь же
здесь свободно расположились генералы, влиятельные партайгеноссе и гестаповцы -
сыновья мясников, лудильщиков кастрюль, извозчиков и почтальонов. Среди таковых
Паулюс высмотрел [220] и начальника уголовной полиции третьего рейха - генерала
Артура Нёбе.
- Хайль! Я вас давно не видел, Нёбе.
- Неудивительно, - отвечал тот. - Я околачивался в России. Кстати, побывал и в вашей
шестой армии.
- Как там поживает весельчак Рейхенау?
- Именно в его шестой армии я проинструктировал саперов, как надо мастерить
виселицы.
Нёбе уставил Паулюса совиные глаза.
- На этот раз мы не проиграем войну, - произнес он. - На этот раз мы развалимся с
таким треском, который будет услышан даже пингвинами в Антарктиде. Они там пукнут
и спляшут фокстрот.
- Кто из вас преувеличивает? - деликатно спросил Паулюс. - Вы сами, Нёбе, или то
вино, которое забурлило в вас?
Генерал-уголовник безнадежно махнул рукой:
- Уж вы-то ...генеральштаблеры! Кому, как не вам, надо бы знать, что даже фельдмаршал
Рундштедт считает дальнейшее продвижение в России опасным для вермахта.
- Извещен. Да, его штабы более склонны к обороне...
Адъютант Фельгиббеля только к ночи (самолетом) доставил из Риги корзину свежих
благоухающих марципанов, которым безумно обрадовались жены гостей. Множество
свечей дымно оплывали над праздничным тортом. В углублении ниши итальянский
посол, генерал Альфиери, скромно ужинал с радиокомментатором Гансом Фриче Паулюс
пригласил к вальсу молодую цветущую Шарлотту, которая до замужества с фон
Браухичем тоже не мечтала попасть под своды "Тэпфера", где дипломаты сидели в ряд с
шарлатанами, а полководцы угощали шампанским мастеров пытошного дела.
- Как я вам благодарна, - шепнула Шарлотта.
- За что, дорогая? - удивился Паулюс.
Глаза женщины были наполнены слезами.
- Мой бедный Вальтер опять скандалил с фюрером, и об этом стало известно, потому
никто не решается говорить с мужем, и никто, кроме вас, не пригласил меня танцевать...
Это какой-то ужас! Неужели Вальтеру грозит отставка?
Когда Паулюс, вальсируя, приблизился к нише, занятой Альфиери, посол Муссолини
сделал ему знак рукой, [221] что хочет поговорить наедине. Этот разговор состоялся.
- Мы, конечно, благодарны вам, что вы, немцы, учли теплолюбив итальянцев и не
отправили их мерзнуть в Карелию, но... Как оправдать наши потери под Кременчугом?
- Не так уж они велики, - отвечал Паулюс. - Клейст использовал итальянский корпус,
когда в русских дивизиях, уже разгромленных им, четко определилась тенденция к отходу.
- Наш народ чересчур экспансивен, и теперь я не знаю, как эти потери на путях к
Полтаве отразятся на настроениях Италии, где уже заметно опасное брожение.
Паулюс привел в ответ французскую поговорку:
- На войне как на войне... Кстати, я слышал, что Клейст не всегда находит общий тон с
вашим генералом Мессе.
- Возможно, - парировал Альфиери. - Так же и наш Итало Гарибольди не находит
общего языка с вашим задирою Роммелем. Французы правы: на войне как на войне. Не
потому ли ваше командование отказывает в продовольствии нашим солдатам, ссылаясь на
то, что немецкие солдаты кормятся за счет русского населения? Поймите нас, Паулюс, мы
ведь следуем во втором эшелоне - следом за вами, и появляемся в районах, где уже нет
ни одной курицы - одни только кошки и собаки... Вы знаете такое русское слово
"кошкодав"?
- Впервые слышу. Сейчас справлюсь у зятя, барона Кутченбаха, он знаток русского
языка.
- Не надо зятя. Русские прозвали "кошкодавами" прославленных берсальеров, наших
заслуженных членов партии... Они побили все рекорды по удушению кошек в Донбассе!
Когда вернулись домой, жена проявила ревность:
- О чем ты шептался с Шарлоттой фон Браухич?
- Она скулила... - пояснил Паулюс. - Но я не сказал ей всей правды. Положение ее
мужа сейчас трудное. Если же Браухич будет удален, тогда покинет ОКХ и мой Франц
Гальдер... между ними такая договоренность!
- Кто же виноват в гневе фюрера?
- Русские! Они уже столько насыпали песку в буксы нашего вермахта, что теперь Гитлер
явно ищет козла [222] отпущения, чтобы загнать его в пустыню ради искупления
собственных грехов.
- Господи, как хорошо, что это тебя не касается, впрочем, - быстро сообразила Коко, -
"если Франца Гальдера задвинут за шкаф, то... не ты ли, Фриди, займешь его место?
Паулюс невольно подивился женской интуиции.
- Я бы этого не хотел, - честно ответил он. - Обстановка на фронте осложняется,
бешенство ефрейтора может коснуться и меня. Стоит русским нажать посильнее и... Я
очень хочу выспаться, - вдруг сказал Паулюс. - Разве ты сама не видишь, Коко, в каком
дурном состоянии я нахожусь все эти дни?..
Елена-Констанция думала, что он жалуется на приступы дизентерии, что мучила его
после посещения армии Рейхенау. Но Паулюс встал перед ней, сложив руки по швам, и
сказал: "Смотри!" Жена вдруг увидела, что лицо мужа странно дергается. Левая половина
лица Паулюса была поражена нервным тиком.
- Если бы не Рейхенау, я бы уже завтра просился у фюрера командовать шестой армией.
Цоссен меня погубит, а фронт... фронт меня еще может спасти! Не возражай. Я так
чувствую...
Москва утверждала: "сначала Германия".
Союзники думали иначе: "сначала Африка".
О значимости событий в Ливии лучше всего скажет статистика: Гитлер держал в армии
Роммеля лишь полтора процента всех своих войск - остальные были задействованы
против СССР!
Осенью 1941 года Сталин даже просил о помощи английской авиации в пределах Южного
фронта, где складывалась критическая обстановка. Но тут, как это ни странно, в дела
Восточного фронта опять вмешался "африканский фактор": Окинлек забрал всю авиацию
для себя - против Роммеля! Москва могла сделать вывод: для Черчилля даже ничтожный
успех в Киренаике значительнее событий на главном театре мировой войны...
Была глубокая ночь, когда возле берегов Киренаики всплыли две подводные лодки.
Диверсанты-коммандос, зачернив краской лица и ладони, бесшумно высадились на берег.
Ворвавшись в штаб корпуса "Африка", англичане перестреляли из автоматов всех немцев,
в том числе [223] и... Роммеля!? Окинлек с Черчиллем торжествовали недолго: скоро в
Каире стало известно, что Роммеля перепутали с начальником тыла, который ведал
доставкой горючего, шортами, мылом и аптеками.
- Лисица опять вывернулась из западни, - огорчился Окинлек. - Но у нас готовы для
нее новые ловушки...
Иссушающий ветер перегонял через Ливию жесткие комки верблюжьих колючек. Италонемецкие
войска мучила жажда и амебная дизентерия. Мухи - вот главный бич войны в
Киренаике и Мармарике, от них не знали спасения, как и от поносов. Англичане,
отступая, по-прежнему бросали в колодцы арабов мешки с солью! В редких оазисах
засыхали финиковые пальмы, невозмутимые берберы, сидя на верблюдах, без особых
эмоций наблюдали за маршами итальянской пехоты, за движением бронетранспортеров.
Итальянец получал в день литр воды, немец - 10 литров и 4 лимона (плюс к тому еще и
по литру лимонного сока в неделю). Все жалобы фашистских коллег Роммель отметал:
- Вы латинская раса, и вам легче в этом пекле, нежели нам, немцам, представителям
расы нордической...
Тобрук, блокированный немцами, еще держался: он был необходим англичанам как
промежуточная база снабжения между Мальтою и Египтом. Роммель озлобленно говорил:
- Черчилль воюет не только колониальными войсками, но руками чехов и поляков,
которые за Прагу и Варшаву теперь готовы грызть мои танки зубами...
Англичане долго не тревожили Роммеля, выжидая, когда война на Востоке заставит
Гитлера отобрать у него последние резервы. Немецкие эскадрильи прямо с аэродромов
Сицилии брали курс на Москву: "крыши" над головой Роммеля не стало, в небе
хозяйничали "спитфайры" и "харрикейны"; бомбами и торпедами они выбивали танкеры
Муссолини, везущие Роммелю горючее. (После войны сами же немецкие генералы
признали: "Война против России спасла положение Британской империи на
Средиземном море, вызвав новый отлив сил с данного театра; в результате генерал
Роммель не смог продолжить свое наступление...")
Генерал фон Тома с вещевым мешком за плечами, будто бездомный бродяга, протиснулся
в телетайпный автобус штаба, где за бутылкой вина хандрил Роммель. [224]
- Ничего нового, - сообщил Роммель. - Фюрер, кроме подводных лодок, никакой
поддержки не обещает. Забавная ситуация, Тома: фюрер обнадежил меня, что осенью
разделается с русскими, и тогда я получу особую дивизию "Ф" с тропическим
оснащением. Вместо этого вермахт торчит под Москвой, а мы загибаемся от поноса.
Наверное, я был прав, предрекая Паулюсу, что каждый шаг в песках Африки определен
маршрутами в гиблых лесах России...
В тени походного штаба термометр показывал 43 градуса, а ночью всех будет знобить от
холода.
Тома поставил перед Роммелем простреленную кастрюлю, доверху наполненную чистым
прозрачным виноградом:
- Ешьте! Это привез из Бенгази майор Меллентин.
Фридрих фон Меллентин был начальником разведки, но имел родственников - немцев
из Южной Африки. Вызванный в автобус, майор сразу заговорил о битве под Москвой:
- Это дело серьезнее, чем на Украине. Думаю, судьбу России решит последний гренадер
последней дивизии в последний день последней схватки на улицах Москвы.
- В таком случае, - уныло отозвался Роммель, - судьбу Африки решит последняя
рюмка... Нет, не из этой бутылки, а из последней бочки бензина последнего танкера
снабжения. Слушайте, Меллентин! Днем мы в шортах. А каково солдатам в России? Не
слыхать ли новостей о теплых кальсонах? Честно говоря, по ночам я тоже нуждаюсь в
теплом белье.
Тома бросил мешок в угол автобуса, подогнув ноги, улегся на него головою. Над ним
вовсю стучал телетайп, но ему давно было все безразлично. Радист доложил:
- Странно! Окинлек молчит, словно сдох.
- Для Каира, любящего болтать обо всем на свете, это даже подозрительно, - заметил
майор Меллентин...
На ночь в глубину пустыни Роммель скрытно выдвигал особый отряд радиоразведки;
мощная аппаратура процеживала эфир, как через мелкое сито, пеленгаторы засекали все
"голоса" ночного фронта, немцы умудрялись подслушивать даже телефонные разговоры в
Каире, где британских офицеров давно пленяла знаменитая Хекмат Фатми, гениально
исполнявшая танец живота, бесподобно вращая животом, эта соблазнительная танцорка
[225] служила агентом германского абвера, о чем англичане еще не догадывались.
Ночь была очень холодной, бедный Тома ежился под шинелью. Откуда-то вдруг появилась
в палатке дикая кошка и нахально пожирала со сковороды печень газели, которую
недоели немцы. Потом задул ураганный ветер, на Киренаику обрушился библейский
потоп, дороги превратились в бурлящие реки, аэродромы оказались затоплены,
"воздушный мост" между Сицилией и Бенгази оказался разрушен. Под утро из пустыни
вернулся радиоотряд:
- А в Каире заткнулись, будто их прокляли...
18 ноября генерал Окинлек перешел в наступление. Зная, что под Москвой разгоралась
великая битва, в Лондоне поспешили выдать войну в Ливии за открытие второго фронта.
Би-Би-Си официально заверило мир: "Развитие боевых действий в Африке имеет большое
значение для русского (!) фронта. Это и есть тот самый второй (?) фронт, о котором
недавно говорил Сталин в своем докладе". Окинлек сообщил для газет, что теперь
Германия получает по зубам одинаково - и в России, и в Ливии! Но это сравнение (со
ссылкой на речь Сталина) вызвало только смех в ставке Гитлера. Нисколько не смущаясь,
англичане заверяли международный эфир, что Окинлек в Киренаике готовит "новое
Ватерлоо". Штаб Роммеля спасался в семитонном итальянском грузовике марки "СПА", а
Меллентин доказывал Тома, что во всем виноват сам Роммель:
- Ему кажется, что он попал на дачный каирский поезд, отходящий точно по
расписанию. Война же не ведает расписаний, не признает и маршрутов...
Ярко горели бидоны с нефтью, заранее вкопанные в песок, а струи пламени указывали
англичанам проходы в минных полях. Британские транспортеры с пехотой взрывали тучи
раскаленного песка. Кондиционеры от тряски выходили из строя, и внутри танков
становилось трудно дышать. Роммель отступал. Заправленные бензином, его танки
сгорали белым и чистым пламенем без дыма. Да, положение Роммеля было критическим.
Через триплекс он наблюдал, как британские "черчилли" и "стюарты" сминают
гусеницами итальянскую пехоту.
- Я согласен и на Ватерлоо, - сказал он. - Где Тома? [226]
Тома предстал, неотъемлемый от вещевого мешка. - Назад... иного выхода нет, -
сказал Тома.
- Да! Пришло время наступать назад...
Его танки отходили, грохоча выхлопами газов. На перегретых моторах вскипало и
пузырилось шипящее масло. В панорамах артиллерийских прицелов расплывчато
колебались миражи Ливийской пустыни. В ночь на 24 ноября Эрвин Роммель заблудился
среди витков колючей проволоки, угодив со своим вездеходом прямо в центр английского
лагеря. Он велел шоферу здесь же и устроить ночлег. Английские солдаты освещали его
фонарями, но не решились беспокоить спящего генерала. Утром Роммель выбрался из
окружения и, дождавшись выгодного момента, ударил по англичанам. Первыми подняла
руки, сдаваясь, бригада королевских стрелков. Сотни сгорающих танков и грузовиков
пылали до глубокой ночи, отпугивая шакалов. Берберы слезли с верблюдов и стали
растаскивать все, что пригодно в хозяйстве кочевников,
- Наступать назад, - повторял Роммель, увлекая Окинлека в расставленные им
капканы. Ночью своими танками он окружил спящий английский лагерь, скомандовав по
радио: - Включите фары! Курсовые пулеметы - огонь!
Англичан ослепили прожекторами. Они не стали возражать и тут же сдались (вместе со
штабом). Заодно они любезно сообщили свой секретный сигнал зеленой ракеты.
- Благодарю, - отвечал им Роммель и велел заводить моторы.
В трофейные британские танки он пересадил немецкие экипажи. Сигнал зеленой ракеты
успокоил армию Окинлека: Роммель велел танкистам входить в промежутки между
английскими танками. - А теперь можете открывать люки!
Люки английских танков открылись, и англичане увидели в них хохочущих немцев.
Роммель распечатал новую бутылку с вином.
- Ну, вот вам и Ватерлоо! - сказал он. - Надеюсь, что теперь Окинлек перестанет
трепаться...
Черчилль по радио был вынужден признать поражение, и после этого в Лондоне о втором
фронте не помигали. Британские генералы суетно драпали до баров Каира, чтобы
насладиться вращением живота божественной Хекмат Фатми. Окинлек оставил Роммелю
три [227] четверти своей моторизованной техники. Поврежденные танки он тоже бросил
в пустыне, и Роммель сказал Тома:
- Этого нам пока достаточно, чтобы не изводить фюрера просьбами о поддержке. Тома,
а что вы таскаете в своем мешке?
- Да так Бритва. Полотенце. Туалетное мыло.
- Традиционный набор для джентльмена, который готовится отсиживать срок в тюрьме.
Зачем вам все это Тома?
- Мало ли что случается... на войне!
- Справедливо, Тома, - согласился Роммель. - На войне побеждают иногда даже
тогда, когда наступают назад...
...Эрвин Роммель знал, что для него в Германии образован корпус "Ф", специально
подготовленный для боевых действий в невыносимых условиях безводной пустыни.
- Их там всех сначала прожарили в температурных камерах, словно во вшебойке, давая
полстакана воды на день. Сейчас этот корпус в Греции, - сказал Роммель, - и я жду его
прибытия в Ливию, чтобы с его помощью выставить англичан из Каира...
Франц Гальдер, не терпевший Роммеля, все-таки был вынужден признать перед
Паулюсом:
- Этот ваш африканский коллега, которого сам Черчилль наградил титулом "лисица
пустыни", не спорю, обладает превосходным умением тактика. Но зато в стратегии он
разбирается, как эскимос в бананах. Боюсь, - призадумался Гальдер, - что Черчилль
уберет бездарного Окинлека, и тогда в Ливии появится некто, думающий не только
тактически, но и стратегически... Вот тогда он и откусит нашей "лисице" ее пышный
хвост, давно провонявший трофейным бензином!
...После окончания войны в Московской Военной академии читал лекции о победах над
Роммелем сухонький и заносчивый человек, широко известный во всем мире. Сталин
наградил его орденом "Победа", накинул на него шубу из сибирских соболей, подарил
ему пышную боярскую шапку. Надеюсь, читатель уже догадался, что это был британский
фельдмаршал Монтгомери - знаменитый "Монти". Но сейчас нам, русским, было не до
Роммеля... [228]
3."Эх, широка мать - Россия..."
Даже слишком широка, а потому нельзя, чтобы ее судьбой распоряжались узколобые и
злобные эгоисты, мстящие своему народу за свои же поражения... Странен был 1941 год!
Но вдвойне кажется он страшнее, когда узнаешь, что Сталин повелел при отступлении
выжигать все, что доступно огню. Запылала Русь, дымное зарево обагрило ее священные
небеса. Немцы - оккупанты, да, они сжигали наши деревни, чтобы наказать жителей за
сокрытие партизан.
Но Сталин приказал своим сжигать жилища своих же:
"за отважные действия - диктовал он, - по уничтожению населенных пунктов
представлять к правительственным наградам..."
Кого награждать? - Поджигателей с факелами.
Нашелся ли хоть один, который бы сказал ему:
- Товарищ Сталин, зима ведь на носу, оставляем деревни со стариками, женщинами,
детьми... Куда ж они денутся?
Все погибало в огне - дома, хлева, сады. Матери в ужасе прижимали к себе детишек.
Старики копали на околицах ямы, в которых надеялись зимовать словно лесные звери.
Стон стоял на русской земле, а Сталин упоенно диктовал свою волю:
"Для уничтожения населенных пунктов... бросить немедленно авиацию, широко
использовать минометный и артиллерийский огонь".
Что это? Скудость ума? Растерянность? Или...
Враг подходил к Москве, а для товарища Сталина уже был приготовлен самолет, чтобы
вывезти его в безопасное место. Люди бежали из Москвы, началась паника, войск не
хватало, полками на фронте командовали лейтенанты. Берия доложил, что НКВД уже
эвакуирован, но всех "врагов народа" вывезти не успели, - что делать?
- У меня на Лубянке еще сидят человек триста...
В застенках томились тогда опытные командиры высшего ранга, и, казалось, настал
момент выпустить их и отправить на фронт, чтобы не лейтенанты, а они сами
командовали полками.
- Расстрелять всех, - приказал Сталин, - чтобы ни одна сволочь не досталась немцам
живьем...
Сам-то он, конечно, всегда успеет улететь на своем самолете, а ведь жалко оставлять
Москву в целости и сохранности. Сталин распорядился по линии НКВД:
"В [229] случае появления противника... произвести взрывы предприятий, складов и
учреждений, которые нельзя эвакуировать, а также метро, исключая водопровод и
канализацию".
В этом проявился "подлинный гуманизм" нашего вождя: мы еще попьем водички из
кухонного крантика, мы еще спустим воду в туалете коммунальной квартиры.
Юные лейтенанты поднимали своих солдат в атаки:
- Вперед! За Родину... за Сталина... у-ррра-а!
Битва под Москвой и битва за Москву имеет множество летописцев и борзописцев, но
мне, автору, выразительнее всех книг кажется лишь одна фраза, рожденная за мгновение
до смерти:
- Эх, широка мать-Россия, да отступать больше некуда - за нами Москва!
Гитлер отправил под Москву громадный эшелон с вином из Франции, дабы воодушевить
войска, но лучше бы это вино во Франции и осталось: когда вагоны открыли, там лежали
осколки лопнувших бутылок и комки розового льда, - начинались морозы...
Дивизии пополнения прибывали тоже из Франции - в длинных брюках, в шнурованных
ботинках, а Ганс Фриче вещал по радио о меховых куртках и солдатских джемперах;
Геббельс был честнее и на пресс-конференции рассуждал о преимуществе русских
портянок перед европейским
...Закладка в соц.сетях
