Жанр: Электронное издание
piku12
...сторону Австрию". Пресловутая роль
жандарма Европы, в которой обвиняли николаевскую Россию, теперь должна
перейти к бисмарковской Германии!
Александр II летом 1871 года пил воды в Эмсе; из тиши курортной благодати
он горячо поддержал проект Бисмарка. Затевалось нечто удушающее... Горчаков
говорил Тютчеву:
- Я уже наблюдал однажды кошмарное видение из Апокалипсиса. Это было в
пору моей юности - в Лондоне... По улицам, грохоча и почти разваливаясь,
промчался дилижанс с пьяным кучером, а внутри дилижанса вовсю дрались
пассажиры. Европа напоминает мне сейчас этот сумасшедший дилижанс...
Горчаков все чаще обращался к балканским делам, где мир славянства
боролся за свободу и самостоятельность.
- Надежды наших братьев славян на Россию - это как земное тяготение, от
которого никому не избавиться. Оно существует, независимо от того, как мы к
нему относимся...
На балканские дела приходилось посматривать, увы, через очки венской
политики. Впрочем, Австрии уже не было! Задерганный страхом перед венгерской
революцией, Франц-Иосиф без боя сдал "немецкие" позиции и венчал себя в
Будапеште мадьярской короной. Он рискнул на ортодоксальный "дуализм": вместо
Австрии возникла новая , страна - Австро-Венгрия, появление которой давно
предрекал Бисмарк...
Горчаков вошел к царю с докладом:
- Из неофициальных источников мною получены сведения, что в Зальцбурге
встречаются кайзер Вильгельм Первый и император Франц-Иосиф, дабы
продемонстрировать забвение прошлого. Австрийского кесаря сопровождает
венгерский премьер Дьюла Андраши, желающий прочного боевого союза с
Германией.
- Союза.., против кого?
- Возможен один вариант - против России.
- Документы в Зальцбурге подписаны?
- Кажется, ограничились поцелуями и устными заверениями. Но теперь в
полный рост поднимается фигура графа Андраши, а он, предупреждаю вас,
злейший недруг России...
- Хорошо, я вытряхну душу из германского посла! Но когда царь спросил
Генриха VII Рейсса, о чем шла беседа с Зальцбурге, берлинский посол
отделался фразой:
- Мы обещали Австрии нашу верную дружбу.
- Принц, - обозлился царь, - будьте точнее.
- Точнее, мы обещали Австро-Венгрии.., будущее! Горчаков расшифровал
ситуацию:
- Бисмарк наглядно демонстрирует, что Германия в новом ее качестве
способна сама выбирать союзников, а Россия пусть издали любуется на ее амуры
с Веною... Мы тоже, - сказал канцлер, - должны показать Германии, что у нас
есть прекрасная невеста по имени Франция.
- О чем вы? Франция повержена.
- Франция - да, но не народ Франции... Осенью 1872 года в Берлине ждали с
визитом императора Франца-Иосифа, а русского царя-батюшку даже не
пригласили. На летних маневрах Балтийского флота, в паузах между залпами,
когда броненосцы разрушали целевые щиты, Александр II, не выдержав, сказал
германскому послу:
- Принц Рейсе, разве в Берлине (залп!) не хотят видеть меня вместе
(залп!) с австро-венгерским монархом?..
..Горчаков спал в купе вагона, который увозил его в швейцарский Веве; сон
канцлера был по-старчески легок и тревожен. Под ним стучали колеса, визжали
рельсы, в стакане с морсом, взятым в дорогу из Питера, дребезжала чайная
ложечка, на которой, если приглядеться, еще можно различить стершийся герб
маменьки канцлера - Елены Васильевны.
Он проснулся оттого, что где-то с немецким акцентом произнесли трижды
"Гортчакофф". Поезд стоял возле станции за Нюрнбергом. Кондуктор протянул
телеграмму - царь требовал канцлера в Каноссу (в Берлин!). Вещи быстро
вынесли на перрон. Горчаков присел на громадный кофр, снял цилиндр и долго
смотрел, как вдалеке, в синей изложине гор, тают огни последнего вагона. Ему
было нехорошо от дурных предчувствий.
ПОЕЗДКА В КАНОССУ
Франция заделывала "Вогезскую дыру" новыми фортами, а это значило, что
Германия в будущем пойдет на Париж через Бельгию, почему Бельгия и стала
укреплять крепости Намюр и Литтих, - сразу началась всеобщая гонка
вооружений. Парижские газеты истошно призывали:
"Француженки, не бойтесь рожать много детей! Из них мы воспитаем
поколение мстителей..." Французы никак не могли смириться с видом рубах из
белой парусины, в которых щеголяли по их земле оккупанты. Немцам же было все
ясно: они уйдут из Франции, когда сполна получат пять миллиардов. Теперь
только качай да качай... К делу вы качки денег из французов Бисмарк
приспособил своего до веренного банкира, хитроумного и наглого Гирша
Блейхредера - Мой банкир лучше любого насоса, - хвастал канцлер. - Он
зачахнет на своей работе, но не оставит ее, пока последний француз не отдаст
ему своего последнего сантима...
Германский генштаб уже закончил разработку плана нападения на Россию. Это
был план превентивной войны на два фронта. Решительный бросок на Париж через
нейтральную Бельгию, после чего, оставив на Западе прах и пепел руин,
победоносная германская армия быстро устремляется на Восток, где еще только
начинает пробуждаться "колосс на глиняных ногах"...
Бисмарк подверг этот план суровой критике:
- О какой войне с Россией вы, Мольтке, рассуждаете? Россия не имеет
объектов, захватив которые вы могли бы пировать победу. Допустим, вы дошли
до Волги.., даже до Урала, а что дальше? Осталось одно - повернуть домой. Но
я не уверен, что вы донесете до Берлина мешок со своими костями.
Сейчас Бисмарк занимался активным сватовством Германии с Австро-Венгрией,
а граф Андраши обещал стать сильным и коварным политиком, какого Вена не
имела со времен Меттерниха. Берлин учитывал, что мадьярская федерация стала
плотиной, о которую должны разбиться мощные волны славянского моря. Разделив
власть в стране поровну с немцами, будапештская аристократия ни в чем не
желала уступить славянам, как третьей силе в лоскутной империи Габсбургов.
Вчерашний борец за свободу венгров, заслуживший от немцев смертный приговор
через повешение, граф Андраши не желал свободы для чехов, поляков, русинов и
сербов; он цинично заявлял: "Австро-Венгрия - как перегруженная хламом
ладья: брось в нее горсть дерьма или золота - в любом случае она сразу
потонет..."
Бисмарк подозвал к себе любимого пса Тираса и, поглаживая собаку за
ушами, логично рассуждал:
- Австрию мы сейчас загоним на Балканы, где она обязательно столкнется с
сопротивлением России, желающей славян освободить... Так что не волнуйтесь,
Мольтке: я не бездельник, и у меня всем в Европе найдется масса всякой
работы!
Опередив на день Франца-Иосифа, царь прибыл в Берлин, одетый в прусский
мундир, и обнял любимого дядю-кайзера в мундире Калужского пехотного полка.
Немецкие генералы, соблюдая давний потсдамский обычай, благоговейно целовали
руки царя. На платформе вокзала, отдавая честь, стоял и Бисмарк; завидев
вылезающего из вагона Горчакова, он сказал Бюлову:
- Вот и невский Демосфен, который не перепрыгнет даже канавы, чтобы не
полюбоваться в ней своим отражением.
- Разве он так красив?
- Если меня называют бульдогом, то Горчакова я отношу к породе мопсов. Мы
оба с ним из собачьей породы! В любом случае Европа ужаснется, когда мы
сцепимся в клубок...
Прибыл и Франц-Иосиф со стройным графом Андраши в мадьярском доломане.
Бисмарк сказал английскому послу:
- Вы где-нибудь видели такое? Впервые в истории собрались закусить и
выпить в защиту мира сразу три монарха. Я образую из них живописную группу
вроде трех граций Кановы. Конечно, им не терпится поболтать за выпивкой. Но
только пусть они не воображают себя государственными людьми...
Горчаков считал, что Священный союз монархов давно погребен на свалке
истории и возрождать его - это как эксгумировать разложившийся труп из
могилы. Но когда канцлер заикнулся об этом, царь грубо прервал его:
- Я надену русский Георгий, австрийский Марии-Терезии, прусский Pour Ie
merite - и Союз Трех Императоров сокрушит любую коммуну. Отныне моя политика
- вся на моей груди!
Горчаков не понял - трезвый он или пьяный? Впрочем, у Александра II
достало ума вскоре же заметить, что в Берлине он оказался на положении
непрошеного гостя. Владыка ведущей державы мира прискакал, как мальчик, за
вкусным гостинцем, а его взяли и высекли. Все почести сознательно
преподносились Францу-Иосифу с его роскошными бакенбардами. Императоры
говорили между собой - без канцлеров, а канцлеры - без императоров. Бисмарк
так ловко обставил дело, что если он беседовал с Андраши, то не было
Горчакова, если беседовал с Горчаковым, то не было Андраши...
Царь, явно подавленный, спросил:
- Как у вас, светлейший?
- Плохо, - сказал Горчаков. - За нашей спиной происходит какой-то тайный
сговор о Балканах, думаю, что на этот раз не как в Зальцбурге - не только
устно, но и письменно.
- А, плевать! - отреагировал царь...
За свою долгую жизнь Горчаков повидал разные переговоры. Бывало, и сам
говорил часами, чтобы только ничего не сказать. Но в берлинском свидании
слова неслись, как мутные ручьи, и лишь в одном собеседники были откровенны
и солидарны - в решении оградить себя от угрозы коммунизма. Во всем этом
Горчакову запомнился один яркий момент. Начальник русского генштаба
фельдмаршал Берг подошел к начальнику германского генштаба фельдмаршалу
Мольтке и сердечно поздравил его с тем, что даже армия Японии реорганизуется
на прусский лад.
- Да, наши заслуги признаны всем миром, - скромно отозвался Мольтке. - Но
самое интересное, что Франция , вводит всеобщую воинскую повинность - тоже
по прусскому образцу. Я не скрою, что поведение Франции нас уже
настораживает...
Бисмарк фиксировал: "Андраши мил и весьма приятен. Что касается этого
старого дурака (!), то он действует мне на нервы своим белым галстуком и
своими претензиями на остроумие. Он привез с собой белую бумагу, много
чернил и хочет здесь писать, но я не обращаю на это никакого внимания".
Горчаков ничего не хотел писать! Он нашел случай повидаться с французским
послом в Берлине виконтом Гонто-Бироном.
- Помните, - сказал он ему, - что у вас много друзей в России, и Россия
людоедству не помощница. Но нас , устроит союз с вами в том случае, если
Франция не будет беспомощной.
- Благодарю. А как истолковать ваш приезд сюда?
- Как мое личное поражение...
Андраши с подкрашенными губами и помадным румянцем, как стареющая
красавица, еще жаждущая "разбития сердец", буквально по пятам ходил за
Горчаковым, говоря, что Австрия не питает никаких вожделений к Балканам, а
это значило, что он, сукин сын, туда полезет. Когда царь и вся свита
затискались в вагон, Александр II вдруг "обрадовал" Горчакова:
- Решено! В следующую весну Петербург навестит мой дядя с Бисмарком и
Мольтке... А каковы ваши впечатления?
- Из этой незабвенной встречи я, государь, выношу огромные нравственные
последствия, - сказал канцлер.
Царь не понял иронии. Горчакову казалось, что он сильно поглупел.
Впрочем, царь много пил. А когда едешь в Каноссу, надо не пьянствовать, а
посыпать главу золой и пеплом.
Жаловаться в этом царском эшелоне было некому.
- Это ужасно! - жаловался он Тютчеву. - Я чувствовал себя так, словно
меня раздели, обмазали дегтем, вываляли в пуху и перьях, а потом, посадив на
шест, пронесли через весь город. При этом я вспоминаю, что с одним
американским оратором именно так и поступили. Когда его позже спрашивали,
как он себя чувствовал, он отвечал:
"Если бы не все те почести, которые мне оказывали, все было бы
великолепно!"...
Тютчев отлично разбирался в тонкостях политики:
- Бисмарк боится "коалиции Кауница", какая была в Семилетней войне, когда
наша армия била Фридриха Великого. Но Священный союз в прежнем
меттерниховском составе особенно вреден России при наличии мощной
Германии...
Теперь, писал Тютчев, "во имя Drang nach Osten немцы не прочь упрятать
Россию за Урал. Разгулявшемуся милитаризму душно в нынешней узенькой рамке".
Поэты живут нервами, и 4 декабря Тютчева хватил удар: резко ухудшилось
зрение, левая рука отказала ему. Федора Ивановича мучили головные боли. В
постели его застало известие, что Наполеон III при смерти. Писать он не мог
- Эрнестина Тютчева записывала его слова:
Спасенья нет в насильи и во лжи,
Как ни орудуй ими смело,
Для человеческой души,
Для человеческого тела.
На следующий день Тютчев встал; невзирая на протесты семьи, сам отнес
стихотворение в редакцию газеты "Гражданин". Дни перед новым годом он был в
состоянии сильного нервного подъема. 1 января 1873 года поэт вышел на
последнюю прогулку. Что с ним было, он не помнил... Когда очнулся, увидел
над собой яркие звезды, падающий снег и толпу прохожих, обступивших его.
Молодая женщина с руками в пышной муфте склонилась над ним, и он увидел, как
прекрасно ее лицо.
- Что с вами, сударь? - певуче спросила она.
- C'est mon... Sedan , - ответил поэт.
БЕГОМ ИЗ КАНОССЫ
- Седан не должен повториться, - предупредил Горчаков. - Франция должна
быть сильной, сильной, очень сильной...
Такими словами он встретил нового французского посла - генерала Шарля
Лефло, сухощавого седовласого старца.
- Очевидно, в этом есть необходимость для вас?
- Да, - не стал скрывать Горчаков...
Народом Франции нельзя было не восхищаться. Французы поняли, что победить
оккупантов оружием они не в силах, но зато способны изгнать их прочь
досрочной выплатой контрибуции. Франция напрягалась в небывалом финансовом
усилии. Требовалось собрать денег столько, что если бы 20-франковые монеты
сложить в ряд на земле, они бы вытянулись на 3262 мили. Если сумму
контрибуции оформить в виде куба из чистого золота, то его грань равнялась
бы 4 метрам 25 сантиметрам. В подземельях парижского банка, обитых железом и
похожих изнутри на отсеки броненосцев, монеты лежали навалом, как овес в
амбарах. Слитки золота напоминали груды кирпичей. Газовые горелки, дрожа от
напряжения, освещали это мрачное царство, где владычили лишь три вида живых
существ - казначеи, пауки да кошки, забегавшие сюда погадить. На случай
ограбления была продумана система быстрого затопления подвалов водою. Воры,
если они станут спасаться по винтовой лестнице, будут сразу погребены под
лавиной морского песка, который ринется на них сверху... Близился час
расплаты, когда Франция, перестав работать на Германию, сможет вновь жить
для себя!
Но за Ла-Маншем, в замке Чизльхерст, Наполеон III думал иначе - Франция
должна жить снова для него.
- Не забывай о нашем Лулу, - внушала ему жена. Тьер был крайне
непопулярен во Франции, и потому надежды на реставрацию казались
осуществимы. Высадка с берегов Англии вооруженных десантов бонапартистов на
берега Франции была запланирована на 20 марта 1873 года: Наполеон III хотел
повторить "Сто дней" своего дяди, Наполеона I. Ради этого триумфа он
согласился на операцию по раздроблению камней в мочевом пузыре и умер от
большой дозы хлорала, избавив народ Франции от новых потрясений....
Наполеона III погребли в том мундире, который был на нем при Седане!
А сами "герои Седана" уже подкатывали к Петербургу, где они собирались
(по выражению кайзера) "проветрить мундиры". То, что происходило на перроне,
внимания не достойно. Гораздо интереснее было на площади перед Варшавским
вокзалом, от которой войска тянулись шпалерами до Зимнего дворца. При
появлении на площади кайзера, Бисмарка и Мольтке неприятную тишину прорезал
молодецкий посвист и дерзкий возглас:
- Колбасники приехали.., чичас нафаршируют! Гости достаточно владели
русским языком, чтобы понять смысл этого выкрика. Это была реакция чисто
народная, и полиция ничего не могла поделать с уличными мальчишками, которые
кричали вслед отъезжавшим каретам: "Вильгельм - ослятина, Мольтке -
дохлятина, Бисмарк - стервятина!" Дипломаты с вокзала разъехались по домам,
дабы сразу оповестить свои кабинеты об отрицательной реакции простонародья
на приезд европейских громовержцев... В этом году новинкой для Петербурга
были электрические "солнца", освещавшие подъезды к дворцам. Великолепна была
и вечерняя "зоря", которую до полуночи исполнял сводный оркестр столичного
гарнизона, состоящий из 1500 музыкантов, 600 горнистов и 480 барабанщиков.
Этот гала-оркестр, заполнивший Дворцовую площадь, играл не только "Марш
Штейнмеца" или марш Мейербера из оперы "Пророк", а исполнял даже романс
Шуберта "Хвала слезам" (на медных тарелках) и "Гавот Людовика" (на
барабанах). Высокое мастерство солдат-оркестрантов и согласованность их были
совершенны, а игра на барабанах вызывала в прохожих петербуржцах слезы...
Полушутливо-полусерьезно Бисмарк сказал канцлеру:
- Я слышал, вы надели маску миротворца, а между тем ваша армия в мирное
время имеет солдат больше, нежели германская в дни войны. Наконец, мне
известна ваша сомнительная фраза: "Я хотел бы воевать с Михелями, да Франция
еще не готова!"
- Откуда вы это взяли, Бисмарк?
- Это слышала от вас одна берлинская дама, которая в Бадене остановилась
в соседнем с вашим номере.
- Как же она могла это слышать?
- Через щелку в стене, - пояснил Бисмарк.
- Так это, мой милый, уже не дипломатия.., это сплетня! Как можно
доверять даме, которая через щель в стене подглядывает за незнакомым
мужчиной? Будьте серьезнее...
Горчаков никогда не скрывал, что ему нравится внимание публики. Но сейчас
он явно сторонился появляться в компании прусского Агамемнона и его
сподвижников. Журналисты упрекали канцлера, что он нарочно подлаживается под
настроение низших слоев общества, встретивших немецких гостей почти
враждебно. "Стыдно, г-н Г.! - писала одна газета, - искать популярности на
задних дворах столицы, в харчевнях для кучеров и дворников..." Но канцлеру
было стыдно не за кучеров и дворников, а за тех придворных аристократов, что
раболепно толпились вокруг новых светил Европы, жаждая уловить исходящие от
них лучи злодейской славы. Во время придворного бала в Эрмитаже Горчаков
уединился в Зале керченских древностей, но его все-таки здесь откопали, как
археологическую ценность, и явили публике... Мольтке в мундире российского
генштаба отплясывал так, будто перед ним была не княгиня
Белосельская-Белозерская, а неприступный Седан, решивший сразу не сдаваться.
Бисмарк в белоснежном мундире кирасира с желтым стоячим воротником,
подпиравшим его бульдожьи брыли, громогласно окликнул посла Рейсса:
- Вы живете роскошно, как я погляжу. А я вот натерпелся на вашем посту..,
одни дрова тут чего стоят! Рейсе, умный человек, вдруг сглупил.
- Дрова? - удивился он (тоже громогласно). - Но ведь все посольства
получают их от русской казны бесплатно. Бисмарк покраснел, как вареный рак.
- Ну да! - заворчал он. - Получают даром только те, кто умеет устроиться.
А я платил из своего кармана... Пьяноватый царь увлек Горчакова в сторону:
- Как вы отнесетесь к заключению новой конвенции?
- С превеликим отвращением, государь.
- Даже с отвращением это надо сделать.
- В каком плане вы конвенцию мыслите?
- Как тайную и оборонительную. Двести тысяч штыков. Мы - им, они - нам...
Не пойму, князь, что тут плохого?
- Это развитие Альвенслебенской конвенции?
- Да о ней все забыли, - ответил царь... На следующий день пошли
переговоры с перебранкой. Бисмарк тоже восстал против конвенции, и царю с
кайзером не удалось переломить его упрямство. Мольтке залучил Бисмарка в
отдельную комнату, где они закрылись, и там уже не Бисмарк мылил шею
Мольтке, а начальник генштаба ломал хребет железного канцлера. Бисмарк
сдался на составление конвенции, предупредив:
- Но без участия Австрии она - ничто!
Горчаков подписывать конвенцию отказался. Бисмарк - тоже. Военный сговор
скрепили начальники генеральных штабов. Вильгельм I все же протянул перо
Бисмарку:
- Хотя бы контрассигнуйте подпись Мольтке.
- Не стану, - огрызнулся Бисмарк. Царь выразительно глянул на своего
канцлера. Забастовка канцлеров таила в себе признаки вражды. Но, умея
скрывать свои чувства, они оставались взаимно вежливы. Празднества
продолжались. Во время объезда столицы кайзер задержался возле манежа и снял
каску.
- Вот на этом месте, - провозгласил он, - в восемьсот семнадцатом году
меня, еще молодого принца, искусала злая русская собака.
Все невольно огляделись, словно удивляясь - почему на этом месте нет
памятного обелиска? Манежная площадь была абсолютно пустынна. Лишь где-то
вдалеке пробегала одинокая собака.
- Это не она ли? - серьезно спросил Горчаков.
- А похожа... - присмотрелся кайзер.
Кавалькада карет и всадников тронулась дальше - на Литейный, где гостям
обещали поджечь старый дом, чтобы продемонстрировать умение быстро тушить
пожары. После отъезда немцев, в день 1 мая, над Петербургом был совершен
полет воздушного шара; в небеса взвились смельчаки - лейтенант флота Рыкачев
и сербский офицер Милош. Горчаков из окна министерства видел, как шар
потащило ветром над крышами куда-то к черту на кулички, и канцлер сказал с
консервативной ясностью:
- От хорошей жизни не полетишь... Герои спустились возле станции
Левашево, вернулись дачным поездом, а на вокзале их встретила ликующая
толпа.
- Я этого удовольствия не понимаю, - признался Горчаков. - Для меня
сейчас важнее спуск первого корабля на Черном море... Жомини, запросите
посла в Париже по телеграфу: что там слышно о контрибуциях? Немцы рвут
бедняжку Францию так, что мясо летит кусками, а Блейхредеру помогает сам
Ротшильд... Обычная история: где деньги, там и шейлоки!
Вскоре царь велел ему собираться в Вену.
- Застраховаться по флангам не мешает, - сказал он. - Попробуем вырвать у
Вены военную конвенцию...
- Мне противен этот сладкий красавец Андраши, напоминающий невесту в
медовый месяц, которая впервые испытала, что такое сладострастие.., испытала
от насилия Бисмарка! - Но ехать в Вену канцлер согласился. - Сейчас я уже не
против сближения с нею, чтобы этим актом лишить Англию единственного ее
союзника в Европе, паче того, что наша армия сейчас прокладывает маршрут
через пустыни - прямо на Хиву!
Франция досрочно расквиталась с Германией, и оккупанты покидали ее
пределы... Если бы теперь полковник Драгомиров повидал немецкую армию, он бы
ее не узнал. Куда делась прежняя пуританская скромность? Сам дух
грабительской войны развратил армию: "Грабили теперь не только солдаты, но и
офицеры главного штаба... Генералы приписывали себе победы в сражениях, в
которых они даже не участвовали". Жившие за счет Франции на всем готовом,
офицеры умудрялись высылать в Германию родным по 100 талеров ежедневно!
Госпитальных врачей, тех просто развезло на войне от наживы...
Салтыков-Щедрин, проезжая в это время через Германию, с ужасом говорил о
сверкающих моноклях в донельзя распяленных глазах победителей, а при встрече
с немецким офицером ему хотелось перебежать на другую сторону улицы. "Всем
своим складом, посадкой, устоем, выпяченною грудью, бритым подбородком так и
тычет в меня: смотри, я герой! Если б вместо того он сказал: я разбойник и
сейчас начну тебя свежевать, - мне все-таки было бы легче..." Сами же
пруссаки признавались русскому писателю: "Прежде мы солдатчины не
чувствовали, а теперь даже болезнью от нее не отмолишься".
Франция испытание на жизнестойкость выдержала: через ее департаменты
громыхали платформы, на них увозили "бруммеры", разрушавшие Париж; с
трубками в зубах, загорелые и бородатые, ехали домой, сдвинув на ухо
бескозырки, солдаты-победители, - они отступали... Но, видя француженок,
носивших траур по убитым и по тем родственникам, что остались за чертою
границы в Эльзасе и Лотарингии, немцы говорили так:
- Надо же! Они еще плачут... Мы же ничего плохого этим грязным тварям не
сделали. Лягушатники просто неисправимы!
Драгомирову показался бы диким этот лексикон. Но как же иначе говорить
солдатам, если даже в университетах Германии почтенные мужи науки, читая
студентам лекции, называли французов "обезьянами", русских - "варварами",
румын - "шайкою жуликов". А пять миллиардов, всосанные банками Германии,
вызвали бурный рост германской промышленности. Но они же, взорвав ритм
экономики, вызвали и жестокий финансовый кризис. "Мы просто облопались на
даровщинку", - откровенно признавались берлинские биржевики. Однако, признав
это за аксиому, вегетарианцами они все-таки не сделались, - они требовали:
- Германия нуждается в колониях за океаном! Меттерних когда-то разделял
все государства на две категории - на сытых и голодных. Сытые - это те, что
захватили себе земли соседей и смирно жуют украденное. Голодные - те, что
дико озираются по сторонам: где бы отхватить кусок пожирнее? Исходя из этой
варварской теории "добрососедских международных отношений", Бисмарк,
довольный, сказал:
- Я не вижу вокруг себя ничего такого, что бы стоило завоевать мечом.
Будьте спокойны: отныне Германия сыта... Надолго ли?
ПУСТЫННЫЙ МАРШ
Серое пасмурное утро сочилось в окна неуютной большой квартиры...
Горчаков уселся в кресле поудобнее.
- Вы говорите - я красноречив, а другие обвиняют меня в вульгарной
болтливости. Помню, очень давно, когда я был причислен к посольству в
Лондоне, меня пригласили провести вечер в одном респектаб
...Закладка в соц.сетях
