Жанр: Электронное издание
piku10
... женщиной практичного ума и потому энергично вскрыла полы, разнесла
по кирпичику все печки, ободрала со стенок квартиры зеленые обои. - Где ж
он, треклятый, деньжищи-то упрятал? Сам сдох, а нас без грошика оставил. На
што ж мы жить станем?
Паразиты засыпали в тревоге. Доходов не предвиделось, а работать... об
этом страшно подумать! Миллионы протекли, как вода, между пальцев Распутина,
но еще многие миллионы рассовал он по тайным "заначкам". Боясь газетной
огласки, Распутин мог хранить свои сбережения в банках лишь на подставных
лиц... Мунька Головина подсказала:
- Требуйте от Симановича, он ведал всей кассой. Аарон Симанович отрекся:
- Распутин? Да я от него копеечки не видывал...
- Звоните Штюрмеру, - точно наметила цель Мунька. - Я знаю, что Григорий
Ефимыч сдавал ему на хранение саквояж, а там не только деньги... кое-что еще
подороже денег!
Штюрмер сонно спросил в телефон Прасковью:
- А какой Григорий Ефимыч? Распутин? Но я не знаю такого и прошу вас
более не тревожить меня по пустякам...
- Звоните в Лавру - Питириму! - скомандовала Мунька. К телефону подошел
его секретарь Осипенко:
- Кто просит владыку и что вам угодно?
- Да я ж прошу, Параскева Распутина, верните камушки...
- Какие камушки?
- Драгоценные, вестимо. Аль не знаете, какие владыка камушки брал от мово
муженька на сбережение?
В Александро-Невской лавре повесили трубку. Потом и сама Мунька куда-то
провалилась. Раньше квартира от гостей трещала, дым стоял коромыслом,
телефон спать не давал с утра до глубокой ночи, а теперь... тишина. На кухне
сидела вдовица Распутина с дочками - лакали они чай гольем (без сахару!).
- Вот дожрем, что в дому осталось, и зубы сложим на полку. И на што я за
него, охвостника, выходила? А уж какие бывали у меня ухажеры-то... ууу!
Один купец в Тобольске (как сейчас помню) дело скобяное имел. С гвоздей
жил! Уж как он молил меня за него иттить... ыыы! Дура я, дура. Жила б
припеваючи...
Население столицы было столь озлоблено против Распутина, что семья
временщика побоялась оставаться на Гороховой: собрав манатки, они тишком
переехали на Коломенскую в дом ј 9, где императрица сняла для них квартиру.
Но и оттуда, не вынеся ненависти соседей, вскоре бежали на Озерки - в
пустошь запурженных снегом дач, куда и добраться-то можно только поездом...
Императрица вызвала дочек Распутина в Царское Село.
- Со временем, - сказала она им, - квартира вашего отца на Гороховой
будет превращена в музей-часовню, куда, я верю, хлынут народные толпы.
Навещайте меня когда захотите...
В утешение девицам она заказала для них модные меховые пальто. Но, верная
традициям гессендарм-штадтского крохоборства, коронованная скряга приобрела
пальто... в рассрочку (будто захудалая чиновница, у которой муж-забулдыга
пропивает все жалованье). В канун февральской революции Алиса дала
Распутиным совет пережить смутное время на родине. Тронулись они в Сибирь, а
вслед по проводам телеграфа летела "благая весть", что царь "взыскует их
милостью" и впредь будущее Распутиных обеспечено: из "кабинетных" денег им
назначена пенсия, какая и генералу не приснится...
Только приехали в Покровское, еще и языка обсушить не успели, как в дом к
ним - шасть! - староста Белов:
- А ну, суки, вытряхайся... Вон из села!
- Окстись, в уме ль ты? Куцы ж денемся-то?
- Хватит, Парашка, заливать тута мне. Добром не уйдешь - подпалим тебя
ночью, тады нагишом по сугробам усигаешь отсель...
Поселились они в Тобольске; тут и революция грянула, царя-кормильца не
стало, защиты искать негде. Гарнизонные солдаты повадились стекла в окошках
им выбивать. Били и кричали:
- Верни мильен, лахудра ты старая!
Между осколков стекол Парашка высовывала на мороз острый носишко и
визгливо вопила во мрак жутких, погибельных улиц:
- Самой жрать неча! Где я тебе мильена достану?
- Где хошь, там и бери, ведьма! - отвечала ей мрачная тобольская темнота.
- Коли награбились с народа, так вертай обратно, или мы твою хату сейчас по
бревнышку ко всем псам раскатаем...
Это ночью. А днем тобольские газеты писали, что благородные
граждане-сибиряки не потерпят, чтобы их город оскверняла распутинская
семейка. Какие-то люди часто приходили с обыском и даже удивлялись, что у
Распутиных только то, что на себе.
- За што ж вы нас тираните, супостаты окаянные? На это Парашка получала
обычный ответ:
- Про это самое ты у мужа должна бы спрашивать, как он с царем Николашкой
всю Россию истиранствовал... А кто от кайзера мешок с золотом огреб за мир
сепаратный? Это твой Гришка, дам точно известно! Небось под сарафан себе
запихачила мильена два-три, а теперь сидишь на них... греешься!
От подобных бед Распутины скрылись где-то в чащобной глухомани Сибири и,
казалось, навсегда потеряны для истории. Адмирал Колчак, начавший поход на
Советскую страну, воскресил Распутиных из небытия; после пребывания в его
стане вдова с дочками драпали потом по шпалам аж до самого Владивостока,
ахая, плыли морем в Японию, и вдруг оказались в Европе! Стало ясно, что
денежки у них, и правда, в загашнике шевелились. Иначе не жили бы в Бадене,
где, куда ни плюнь, везде платить надо. А откуда у них деньги? Об этом можно
догадываться. Был такой прапорщик Борис Соловьев (уже третий Соловьев в
нашем романе), сын синодального чиновника. Он ухлестывал за старшей дочерью
Распутина, за Матреной, и, аферист отчаянный, устроил заговор с целью
освобождения Романовых из ссылки. Царя с царицей он не освободил, но зато
как следует подчистил их шкатулки. А там ведь были и очень ценные
бриллианты! Правда, Соловьев с Матреной, бежавшие от Красной Армии, угодили
прямо в лапы к живодеру Семенову, атаман здорово их обкорнал, но кое-что у
них все-таки осталось. Проживая потом в Париже, Матрена Распутина подала в
суд на князя Ф.Ф.Юсупова, требуя с него "возмещения убытков", возникших
после убийства отца, но французский суд не внял иску Мотри и отказался
разбирать это дикое дело... Одна моя знакомая, старая рижанка, рассказывала:
- В тридцатых годах в Ригу приезжала Матрена Распутина, я была тогда
молодой и видела ее в цирке.
- А что она там делала, в цирке? - спросил я.
- Как что? Матрена была укротительницей тигров. Ходила по манежу в брюках
и щелкала кнутом. Удивительно мужеподобная и неприятная особа с ухватками
городового. А голос грубый... Шли в цирк не потому, что ее номер был
интересным, а просто рижанам было любопытно глянуть на дочку самого
Распутина!
Этот рассказ нашел подтверждение в недавней публикации дневников
балетмейстера В.Д.Тихомирова, который в 1932 году гастролировал в Риге;
правда, моя знакомая говорила об укрощении тигров, а Тихомиров писал, что
Распутина выступала с белыми лошадьми, но это расхождение несущественное.
Младшая же дочь Варвара, опустившись в самые низы эмигрантской жизни,
"вечеряла в темных кафешантанах, что-то выплясывая, что-то выпевая...". Вот
так! Если сейчас и скитаются за рубежом внуки Распутина, то они не
представляют для нас никакого интереса. Я понимаю азарт историка, согласного
мчаться хоть в Патагонию, чтобы повидать потомка Пушкина, хранящего одну
страничку стихов великого поэта, но... что могут сказать нам потомки
Распутина?
****
Аарона Симановича арестовали сами евреи (я подчеркиваю это
обстоятельство, как чрезвычайно важное)!
- Монечка, - сказал Симанович студенту Бухману, - не я ли устроил тебе
роскошный блат, чтобы ты, как порядочный, учился на юридическом? А ты меня
тащишь?
- Давай топай, - отвечали ему...
Это случилось в первые же дни февральской революции. Симановича впихнули
в кузов грузовика, где вибрировали от страха еще двое - долгогривый Питирим
и скорбящий Штюрмер. Повезли... Симанович сразу обжаловал свой арест: "Я
подписал составленную Слиозбергом на имя Керенского телеграмму, в которой
говорилось, что я занимался только еврейскими делами..." После этого жреца
"макавы" Керенский отделил от министров и жандармов, из крепости его
перевезли в камеру "Крестов".
Адвокат Файтельсон сделал так, что имя Симановича не было внесено в
списки заключенных. Помощник присяжного поверенного А.Канегиссер (будущий
убийца большевика-ленинца М.С.Урицкого) сказал Симановичу, что у него
хорошие защитники: "Вам осталось только выйти из тюрьмы..."
Он и вышел, горько жалуясь, что "охранка" Керенского сделала его нищим.
Согласен, что его малость повытрясли при аресте, но еще больше
драгоценностей у него осталось. Близился Октябрьский переворот, и надо было
бежать от гнева народного, от гнева праведного. Симанович предвосхитил сюжет
нашей кинокомедии "Бриллиантовая рука". "Лутший из явреив", как именовал
своего секретаря Распутин, добыл себе справку о переломе руки. Загипсовав
ее, Симанович укрыл в повязке тысячу каратов бриллиантов и миллион золотом.
Поверх загипсованной конечности болталась бирка, заверенная врачами, что
снять повязку можно не раньше такого-то числа. Изображая на лице глубокое
страдание, стонущий Симанович при поддержке многочисленных родственников был
помещен в поезд - и... прощай, прошлое!
В Киеве настроение его все время портил Пуришкевич; убийца Распутина с
револьвером в руках гонялся за секретарем Распутина. От гнева черносотенца
Симанович спасался в объятиях белогвардейской охранки, которая выразила ему
солидный решпект, как придворному ювелиру. С помощью "охранки" Симанович
открыл на Крещатике офицерское казино, дававшее ему каждый день по десять
тысяч дохода (в английских фунтах). С богатых евреев Симанович собрал шесть
миллионов рублей в пользу белой гвардии. Удивительное дело: белогвардейцы
устраивали еврейские погромы, а сионисты жертвовали миллионы на поддержку
погромщиков... Когда в Киев вошли чубатые петлюровские коши, Симанович бежал
в Одессу, где стал ближайшим другом знаменитого бандита Мишки Япончика, при
котором состоял вроде секретаря наш старый знакомец Борька Ржевский, -
содружество дополняли еще три приятеля Симановича: генералы Мамонтов, Шкуро
и Бермонт-Авалов (последний скрывал свое еврейское происхождение). Эти
головорезы помогали Симановичу обогащаться на людских страданиях: богатых
беженцев доставляли на квартиру Симановича, и он задарма скупал у них
фамильные ценности. Мамонтов и Шкуро имели от грабежа не чемоданы, а вагоны
с золотыми изделиями, с богатой церковной утварью.
Симанович сделался финансовым секретарем атаманов-мародеров.
Белогвардейцы ценили в нем опытного "доставалу", способного даже в чистом
поле раздобыть коньяку, икры, колоду карт и вполне доступных барышень с
гитарой, повязанной роскошным бантом...
Но всему есть предел! Пароход "Продуголь", на борту которого (при
невыносимой давке) Симановичу выделили пятьдесят мест, вышел в море из
Новороссийска под вопли сирены и дикие возгласы пассажиров: "Бей жидов -
спасай Россию!" Симанович скрылся в каюте атамана Шкуро, которого
сопровождала в эмиграцию румынская капелла под управлением славного скрипача
Долеско, ранее подвизавшегося в ресторане у Донона.
А.С.Симанович в эмиграции выпустил книгу "Распутин и евреи", в которой,
не удержавшись, растрепал множество тайн сионистской шайки. Боясь
разоблачений, сионисты, где только видели эту книгу, сразу ее уничтожали, и
потому она стала библиографической редкостью... Из всей обширной
распутинианы книга "Распутин и евреи" - самая мерзкая, самая нечистоплотная!
****
Грянул исторический выстрел "Авроры", и в первую же ночь Октябрьской
революции, давшей власть народу, по Литейному проспекту бежал человек, в
котором можно было признать сумасшедшего... Дико растерзанный, в немыслимом
халате, в тапочках, спадающих с ног, развевая штрипками от кальсон, он бежал
и вопил:
- Долой временных! Вся власть Советам!
Трудно догадаться, что это был Манасевич-Мануйлов, улизнувший под шумок
из тюрьмы. Как судившийся при царском режиме, как осужденный во время
диктатуры Керенского, он вообразил, что Советская власть распахнет перед ним
объятия. ВЧК, созданная для борьбы с контрреволюцией, показалась Ванечке
такой же "охранкой", что раньше боролась с революцией. Он предложил
большевикам свой колоссальный опыт русского и зарубежного сыска, богатейшие
знания тайн аристократического Петербурга, дерзкую готовность к любой
провокации... Его отвергли!
Подделав мандат сотрудника ВЧК, Ванечка решил, что проживет неплохо.
Петербург ломился от сокровищ древней аристократии, а Манасевич хотел
заработать на страхе перед чекистами. Являлся в дом какого-либо князя,
говорил интимно, что вот, мол, обстоятельства заставили его служить в
большевистской "живодерне", но, благородный человек, памятуя о заслугах
князя перед короной, желаю, мол, предупредить обыск. Да, ему точно известно,
когда придут, обчистят и арестуют. Что делать потомку Рюрика? Возьми что
видишь, только, будь другом, чтобы не было обыска и ареста. Ванечка брал...
на "хранение до лучших времен"! А на тех, кто, не доверяя ему, говорил
слишком смело: "Пусть приходят и обыскивают, я не украл!", на таких Ванечка
посылал в ВЧК анонимные доносы: мол, на квартире такого-то собираются
заговорщики по свержению нашей любимой народной власти...
Рокамболь на полицейской подкладке не учел лишь одного - что ВЧК
установило за ним наблюдение, и он, тертый жизнью калач, учуял опасность
заранее. Чекисты пришли его арестовывать, но квартира на улице Жуковского
была уже пуста... В пасмурный денечек 1918 года на станцию Белоостров прибыл
состав из Петрограда; здесь проходила граница с Финляндией, здесь работал
"фильтр", через который процеживался поток бегущих от революции людей,
будущих эмигрантов. Солидный господинчик с круглым кошачьим лицом и очень
большим темным ртом предъявил контролю иностранные документы.
"Порядок! Можно ехать". Хлеща мокрыми клешами по загаженным перронам,
прошлялся мимо матрос.
- Вот ты и в дамках, - сказал он этому господину. - Год назад караулил я
тебя, гниду, в крепости. Сидел ты на крючке крепко, и не пойму, как с крючка
сорвался...
"Иностранец" сделал вид, что русской речи не понимает. Контроль верил его
документам, еще вчера подписанным в одном иностранном консульстве, и матросу
велели не придираться. Шлагбаум открылся... Но тут, в самый неподходящий
момент, возникла актриса Надежда Доренговская - пожилая матрона с гордым и
красивым лицом, с ног до головы обструенная соболями.
- Ванечка! - сорвался с ее губ радостный возглас. Радостный, он стал и
предательским. Матрос передернул на живот деревянную кобуру, извлек из нее
громадный маузер.
- Вот и шлепнем тебя в самую патоку...
Манасевича-Мануйлова вывели на черту границы, разделявшей два враждующих
мира, и на этом роковом для него рубеже Рокамболь с громким плачем начал
рвать с пальцев драгоценные перстни... Захлебываясь слезами, он кричал:
- Ах, я несчастный! Как все глупо... теперь все пропало! А как жил, как
жил... Боже, какая дивная была жизнь!
Винтовочный залп сбил его с ног, как пулеметная очередь. Он так и зарылся
в серый истоптанный снег, а вокруг него, броско и вызывающе, сверкали
бриллианты. Не поддельные, а самые настоящие... Доренговской вернули
документы. - Вас, мадам, не держим. Поезжайте в Европу.
Актриса сыграла свою последнюю роль.
- В Европу? - рассмеялась она. - Одна, без Рокамболя? Да я там в первый
же день подохну под забором...
И, даже не всплакнув, покатила обратно в голодный Петроград, ждавший ее
пустой нетопленой квартирой. Людские судьбы иногда пишутся вкривь и вкось,
но все же они пишутся...
****
А теперь, читатель, вернемся в осень 1916 года.
Издалека, от линии фронта, на столицу катил санитарный поезд, наполненный
ранеными; работу этого поезда возглавлял думский депутат Владимир
Митрофанович Пуришкевич; сейчас он ехал в столицу на открытие осенней сессии
Думы...
Под ним надсадно визжало истертое железо путей, и в этом скрежете колес о
ржавчину рельсов Пуришкевичу казалось, что он слышит чьи-то голоса, то
отрицающие, то утверждающие:
"Убийца нужен?.. Или не нужен?.. Нужен?.. Не нужен?..
Нужен-нужен-нужен!" - голосило железо.
Пуришкевич чистил свой любимый револьвер "соваж".
1. БРАВО, ПУРИШКЕВИЧ, БРАВО!
Прямой внук императора Николая I великий князь Николай Михайлович средь
многочисленной романовской родни занимал особое положение. Это был ученый
историк и знаток русской миниатюры, оставивший после себя немало научных
трудов, в которых не пощадил коронованных предков, разоблачая многие тайны
дома Романовых; он был фрондером, наружно выказывая признаки оппозиции к
царствованию Николая II, который доводился ему внучатым племянником (Родной
брат Николая Михайловича великий князь Александр Михайлович был женат на
великой княжне Ксении, родной сестре императора Николая II; дочь от этого
брака, Ирина Александровна, была женою князя Ф.Ф.Юсупова, графа
Сумарокова-Эльстон, убийцы Распутина.). Этот историк называл царицу одним
словом - стерва (не слишком-то почтительно).
Николай Михайлович так и говорил:
- Она торжествует, но долго ли еще, стерва, удержится? А он мне глубоко
противен, но я его все-таки люблю...
Дневнику историк поверял свои мысли: "Зачатки непримиримого социализма
все растут и растут, а когда подумаешь о том, что делается у берегов Невы, в
Царском Селе - Распутины... всякие немцы и плеяда русских, им сочувствующих,
- то на душе становится жутко". Николай Михайлович - это принц Эгалите,
только на российской закваске; в нем не было, как у Филиппа Эгалите, крайней
левизны, но была шаткость. Осталось уже недолго ждать, когда его высочество,
ученик профессора Бильбасова, станет другом Керенского, ежедневно с ним
завтракавшего, а в петлице сюртука "принца Эгалите" скоро вспыхнет красная
ленточка революции...
Но сейчас первые числа ноября 1916 года! Дума потребовала срочной
отставки Штюрмера; Пуришкевич навестил историка в его дворце близ Мошкова
переулка, где великий князь проживал сибаритствующим холостяком среди
колоссальных коллекций миниатюр, которые не умещались в палатах и были
развешаны даже в ароматизированных туалетах... На вопрос Николая Михайловича
- что же будет дальше, Пуришкевич ответил:
- А что? Уже много сделано, чтобы всем нам быть повешенными, но толку
никакого. Никто из нас не собирается строить баррикады, а следовательно, не
станем призывать на баррикады и других. Дума - лишь клапан, выпускающий
избыток пара в атмосферу.
- Штюрмер слетит, - сказал Николай Михайлович. - По секрету сообщаю: вся
наша когорта Романовых на днях переслала государю коллективное письмо, прося
его величество устранить свою жену от участия в государственных делах.
- Вы тоже один из авторов этого письма?
- Я даже не подписался под этой чушью. - Почему? - спросил Пуришкевич,
протирая пенсне. - Семейной болтовни было достаточно...
Два человека, по-своему умных и страстных, сидели друг против друга, один
прямой внук Николая I, другой внук крестьянина, их объединяло общее
беспокойство. Николай Михайлович признался, что составил свою собственную
записку для императора. "Боюсь, - сказал он ему, - что после этой записки ты
арестуешь меня". - "Разве так страшно? - спросил Николай П. - Ну что ж,
будем надеяться, все обойдется мирно..."
- Он прочел мое письмо, и теперь я в опале! - Историк открыл шифоньер,
извлек из него свою записку. - Я возил ее в Киев для прочтения вдовствующей
императрице Марии, здесь вы можете видеть ее три слова по-французски:
"Браво, браво, браво! Мария".
Он дал записку Пуришкевичу, и тот прочел:
"Где кроется корень зла?.. Пока производимый тобою выбор министров был
известен только ограниченному кругу лиц, дело еще могло идти. Но раз способ
стал известен всем и каждому и о твоих методах распространилось во всех
слоях общества, так дальше управлять Россией немыслимо. Неоднократно ты мне
сказывал, что тебя... обманывают. Если это так, то же явление должно
повториться и с твоею супругой... благодаря злостному сплошному обману
окружающей ее среды. Ты веришь Александре Федоровне! Оно и понятно. Но что
исходит из ея уст, есть результат ловкой подтасовки... огради себя от ея
нашептываний...
Ты находишься накануне эры новых волнений.
Скажу больше - накануне эры крушений".
- Как реагировал на это царь? - спросил Пуришкевич.
- Обычно. Теперь за мною по пятам шляются сыщики. Ваш визит ко мне,
будьте покойны, тоже станет известен царю. Недавно я видел Палеолога, он
сказал мне: "До сих пор мы имели дело с русским правительством. Но отныне у
вас в верхах такая дикая неразбериха, что мы, французы, иногда уже перестаем
понимать, с кем же имеем дело..."
Пуришкевич поведал, что всю долгую дорогу, пока его поезд шел с фронта,
он не сомкнул глаз - мучился:
- Я не могу покинуть ряды правых, ибо я есть правый и горбатого могила
исправит. Но бывают моменты (вы как историк это знаете лучше меня), когда
нельзя говорить со своей уездной колокольни. Надобно бить в набат с Ивана
Великого.
- Вы хотите выступить в Думе?
- Да. Поверьте, - сказал Пуришкевич, - моя речь не будет даже криком
души. Это будет блевотина, которую неспособен сдержать в себе человек,
выпивший самогонки больше, чем нужно...
****
Ноябрь 1916 года - это обширное предисловие к февралю 1917 года.
Россия даже пропустила мимо ушей сообщение газет о том, что австрийский
император Франц-Иосиф, достигнув возраста 97 лет, пребывает в агонии... Бог
с ним! Внутри государства происходили вещи более интересные. Распутин до
предела упростил роль русского самодержца. Штюрмер и сам не заметил, когда и
как Гришка задвинул его за шкаф, а все дела империи решал с царицей, которая
стала вроде промежуточной инстанции, передававшей мужу указания старца.
Николай II не обижался! Зато был недоволен Штюрмер, имевший от могущества
непомерной власти один кукиш. Положение в стране создалось явно
ненормальное. Пересылая в Ставку список распоряжений, царица наказывала
мужу: "Держи эту бумажку всегда перед собой... Если б у нас не было
Распутина, все было бы давно кончено!" Штюрмер висел на тонком волоске, а
думские речи о его "измене" обрезали этот волосок, как ножницы. С непомерных
высот величия Штюрмер рухнул в скоропостижную отставку. Подумать только! За
короткий срок супостат успел побыть президентом великой страны, владычил над
народом в министерстве внутренних дел, наконец, таскал портфель министра дел
иностранных... Один хороший пинок - и упорхнул! В утешение любимцу царь
пожаловал ключ камергера, носимый, как известно, висящим над ягодицей, о чем
и сказано в придворных стихах:
Не обижайся, мир сановный,
Что ключ алмазный на холопе!
Нельзя ж особе столь чиновной
Другим предметом дать по ж...
На место Штюрмера вылезал в премьеры генерал А.Ф.Трепов - мрачный и
жестокий сатана, умудрявшийся в одном слове из трех букв делать четыре
ошибки (вместо "еще" Трепов писал "исчо"). Распутина никак не устраивало
назначение и Трепова.
- Как можно его в примеры брать? - возмущался он. - Да спроси любого:
фамилия Треповых всегда была несчастливой, при Треповых кровушка лилась,
будто дождичек...
Под диктовку Бадмаева он составил резкие, почти хамские телеграммы к
царю. В бадмаевской же клинике генерал Мосолов, состоявший при Трепове, и
разыскал Гришку Распутина, пившего какую-то возбуждающую микстуру.
- Слушай, ты, падаль! - заявил ему генерал безо всякого почтения. - Хочу
предупредить, что если станешь мешать...
- А чо? Чо ты мне сделаешь? - заорал Распутин.
- Шлепну, и все, - сказал треповский генерал...
Морис Палеолог записывал: "Штюрмер так удручен опалой, что покинул
министерство, даже не простившись с союзными послами... Сегодня днем,
проезжая вдоль Мойки на автомобиле, я заметил его у придворных конюшен. Он с
трудом продвигается пешком против ветра и снега, сгорбив спину, устремив
взгляд в землю... Сходя с тротуара, чтобы перейти набережную, он чуть не
падает". Трепов накануне своего назначения повидался с Коковцевым.
- Я, кажется, единственный за последние годы председатель Совета
министров, который прошел сам - без Распутина... Владимир Николаич,
подскажите, что я могу сделать для Родины?
- Гришка уже все сделал на сто лет вперед, - отвечал бывший премьер.
- Я просто не вижу, Александр Федорыч, что бы вы еще могли добавить к
тому, что уже сделано...
Трепов, вступая в должность, сказал царю прямо:
- Только уберите прочь дурака Протопопова! Царь убрал со стола письмо
жены, в котором она советовала повесить Трепова на одном суку с Родзянкой и
Гучковым.
- Не вижу причин убирать Протопопова, - ответил царь. Трепов, человек
жесткий, вызвал к себе Распутина. Бестрепетно выложил перед ним двести тысяч
рублей.
- Забирай, и чтобы я больше тебя в столице не видел! Я не позволю мужику
вмешиваться в государственные дела. Мужик низконизко поклонился премьеру
России.
- Хорошо, генерал. Согласен взять твои денежки. Тока вот есть у меня один
человечек... С ним прежде посоветуюсь. Через несколько дней Гришка явился к
Трепову.
- Переговорил я со своим человечком. Сказал он мне - не бери денег от
Трепова, я тебе, Григорий, еще больше дам! Трепов спросил, кто этот
"человечек".
- А царь наш, -
...Закладка в соц.сетях
