Жанр: Электронное издание
М.Ю. Парамонова
"НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ИСТОРИЯ":
АРГУМЕНТ В СПОРЕ
ОБ ИСТОРИЧЕСКОЙ ОБЪЕКТИВНОСТИ?
Заметки о книге А. Деманда и не только о ней
"Несостоявшаяся история. Трактат о вопросе, "что было бы, если
бы..?"" - таково название книги, с которой выступил известный немецкий
антиковед Александр Деманд'. Само название, как и стоящее за ним
обозначение проблемы и предмета исследования кажутся риторическим
оксюмороном и логическим противоречием. В них осуществляется инверсия
традиционного предмета исторического рассуждения, который нужд
ается в так или иначе осуществившемся, реальном прошлом.
Тема предпринимаемого А. Демандом исследования скрывает в себе
возможность ограничить его чистой и беспочвенной спекуляцией. Парадокс
альность и спекулятивность работы не только осознаются автором, но, повидимому,
специально и даже нарочито им подчеркиваются. Однако стоящее
за этим стремление к своеобразному бунту против профессиональной
конвенциональности носит, скорее, внешне демонстративный характер и не
направлено, как кажется, на "разрушение устоев" профессиональной науки.
Целью исследования как раз и является выяснение эвристической значимости
и научно-логических пределов рассуждения о "реальной" и "возможной"
истории. Важным мотивом всей работы кажется защита права историка на
умозрительное рассуждение и воображение. С точки зрения Деманда, ана'
DemandtA. Ungeschehene Geschichte. Ein Traktat iiber die Frage: was ware geschehen, wenn...? 2.
bearb. Aufl. Gottingen, 1986. Обсуждение этой работы см. в откликах и рецензиях на первое
издание: GUnther J. Was ware geschehen, wenn.,.? // Der Tagesspiegel. 1984. 18 Nov.; Boring A.
Vielleicht waren wir alle Buddhisten // Die Zeit. 1985, 29 Marz; а также: Tellenbach
G. "Ungeschehene Geschichte" und ihre heuristische Funktion // Historische Zeitschrift. 1994.
Bd. 258, H. 2. S. 297-316. Ссылки на работу А. Демаида даются в тексте по указанному изд
анию.
Рецензии 337
литическое моделирование несостоявшихся исторических альтернатив имеет
значение метода исторического исследования.
Возводя категории исторической "вероятности" и "реальности" в
ранг центральных, акцентируя внимание на проблеме адекватности предмет
а и методов познания, автор обозначает связь своего "рассуждения" с
современной полемикой о кардинальных проблемах исторической науки.
Для того, чтобы понять пафос работы Деманда и попытаться истолков
ать его намерения, необходимо дать хотя бы беглую характеристику современной
полемике о статусе исторического знания^.
Накал дискуссии определяется как интенсивностью спора об исторической
эпистемологии, так и состязанием в риторической убедительности^.
Хотя границы между различными лагерями, сформировавшимися
ради благородного дела репрезентации саморефлексии исторической
науки, весьма подвижны, можно выделить отдельные модели дискурса^,
сформировавшиеся в ходе дискуссий.
Эпицентром современной дискуссии о предмете и методах исторической
науки является интеллектуальный бунт против сформировавшегося
в академической науке прошлого столетия понимания историзма. Главными
характерными чертами "старомодного историзма" считаются абсолютиз
ация эмпирического характера истории как науки и убежденность
в адекватности метода рациональной критики источников, равно как и
техники формально-логического определения каузальных связей на осно^
Аналитические обзоры современных дебатов, написанные с точки зрения более или менее ней-
тральных в "партийном" отношении позиций см.: MacHardy KJ. Crisis in history: or Hermes
unbounded // Storia della storiografia. 1990. 17. P. 5-17: Idem. Geschichtsschreibung im Brennpunkt postmodemer
Kritik // Osterreichische Zeitschrift fur Geschichtswissenschaften (далее: OZG). Klios texle.
1993. H. 3. S. 337-369, Rosenau ГМ. Postmodemism and social sciences. Princeton, 1992;
Poststnicturalism and the question of history /Ed. D. Attridge, e.a. Cambridge, 1987; Palmer B.D. Descent
into discourse: the reification of language and the writing of social history. Philadelphia, 1989. CM. также
материалы ежегодных исторических форумоа, проводимых с 1989 г. журналом 'American
Historical Review", посвященных специально проблемам исторической эпистемологии.
^ Исключительная значимость "риторики" в современных дискуссиях отмечается многими исследов
ателями. В частности, один из наиболее оригинальных современных социологов П. Бурдье
специально отмечает существенность "высокого стиля" в полемике об истине: здесь риторическ
ая убедительность оказывается не менее значимой (причем, осознанно значимой), чем собственно
логическая или умозрительная оригинальность. См.: ВоигЛеи P. Language and symbolic
power. Cambridge, 1991; Idem. Vive la crise! For heterodoxy in social science // Theory and Society.
1988. 17, P. 780 etc. О стилистических приемах современной дискуссии об "истории" см.:
MacHardy KJ. Geschihtsschreibung. S. 338 etc. К. МакГарди, вслед за П. Бурдье, определяет эту
борьбу через формулу "столкновение за обладание символическим капиталом" (Ibid. S. 337).
* В данном случае, я отталкиваюсь от введенной М. Фуко и широко используемой современной
гуманитарной рефлексией дефиниции дискурсивной практики. Она определяется как совокупность
текстов и "документов", содержащих определенный набор идей и тем, подчиненных единой
концептуальной модели и лежащих в одном "познавательном пространстве" (episteme, в
терминологии М. Фуко). Производной от этой базовой дефиниции является и категория "дискурсивной
стратегии", подразумевающая сознательную манипуляцию идеями и риторическими
фигурами для достижения определенного "идеологического" эффекта. CM.: White H. The content
of the form. Baltimore; L,, 1987. P. 30, 218 etc; MacDonell D. Theories of discourse. An introduction.
Oxford, 1986.
338 Рецензии
ве добытых "достоверных" фактов^. Основной целью исторического исследов
ания (не только желательной, но и практически осуществимой) пол
агалось достижение объективного знания и реконструкция реальной
картины прошлого^. Концепция реализма, как адекватного воспроизведения
и логической редукции действительности, одна из основополагающих
идей новоевропейского рационализма, нашла свое место и в системе исторического
познания.
Современная гуманитарная рефлексия не только подвергает сомнению
однозначность понятия "реальность", но и пытается обнаружить имм
анентную проблематичность процесса создания реалистического образа
в сфере социального и гуманитарного знания^. Критика этих фундамент
альных категорий исторического познания осуществляется в разных напр
авлениях, приобретая характер весьма ожесточенной дискуссии между
различными течениями. Их дифференциация зачастую обусловлена предпочтением
методов других социальных и гуманитарных дисциплин и их
переносом в систему исторического познания, что, в свою очередь, связано
с пониманием самого "предмета" истории и принципов "конституиров
ания" ее "исследовательского поля"*. Первый импульс к преодолению
^ Rusen I. Historical enlightenment in the light of postmodernism: history in the age of the "New unintelligibility"//History
and Memory. 1989. 1. P. 109-129.
^ Традиционно это связывается с требованием-директивой Ранке, по мнению которого целью
историка является изображение прошлого так, как оно действительно произошло.
Подробнее анализ "реалистического представления истории" в историографии XIX в. см.:
White Н. Metahistory: The historical imagination in nineteenth-century Europe. Baltimore; L., 1979.
" Принципиально новаторской в плане постановки проблемы "реалистического изображения"
в европейской культуре кажется работа Эриха Ауэрбаха: Auerbach Е. Mimesis:
Dargestellte Wirklichkeit in der abendlandischen Literatur. Bern; Miinchen, 1967 (рус. пер.: Мимесис.
Изображение действительности в западноевропейской литературе. М., 1976). О связи
концепции исторического реализма и объективизма с верой в возможности рационального
объяснения и о скрытой идеологической направленности этой "идеологически нейтр
альной" конструкции: CM.: White Н. The content of the form. Baltimore; L., 1987. Заданная
Платоном проблема соотношения "образа" и "изображаемого" - одна из кардинальных
проблем в европейской философии - стала одним из краеугольных камней в современной
гуманитарной критике.
* В этой связи необходимо указать, что сама по себе проблема своеобразия "исследовательского
поля" исторического исследования и его "до-понятийного" конституирования не является
новой для исторической философии и методологии. В частности, кантианским по
своим истокам можно считать поиск рационального обоснования отличия исторических
"фактов" от фактов других эмпирических наук. Это связано, во-первых, с их изначальной
вторичностью (т.е. получением через документы, так или иначе пропускающие "аутентичный
факт" через систему субъективного осмысления) и, во-вторых, с естественным присутствием
в структуре любого исторического "факта" двух элементов - субъективной интенции
и объективного "опыта". Логическое обоснование адекватных "предмету" объективных
методов исторического познания (допонятийное осознание плюс концептуальная
редукция) является одной из специальных проблем немецкой историко-методологической
традиции, начиная с нео-кантианцев. CM.: Weber М. Die "Objektivitat" sozialwissenschaftlischer
und sozialpolitischer Erkenntniss // Weber М. Gesammelte Aufsatze zur Wissenschaftslehre.
lubingen, 1988. S. 146-214; Baumgartner H.M. Kontinuitat und Geschichte. Zur Kritik und
Metakrilik der historischen Vemunft. Frankfurt a.M., 1972; Nagl-Docekal Н. Die Objektivitat der
Geschichtswissenschaft. Wien; Miinchen, 1982.
Рецензии 339
"старомодного" реализма и рационализма был дан использованием методов
и концептуальных обобщений из сферы социальных наук, что было
обусловлено чрезвычайным ростом престижа социального знания в начале
XX столетия". Традиционно эта тенденция соотносится с историографическим
направлением социальной истории. В рамках этой исследовательской
парадигмы понятие исторической реальности было перенесено
из сферы внешней, фактической или событийной в сферу определения
базовых социально-структурных элементов и их функционального взаимодействия
в конкретном историческом контексте.
Другое течение, именуемое социально-культурной историей, не отверг
ая некоторых принципиальных подходов социальной истории, изменило
фокус своего специального интереса и технику исследования. Крист
аллизовавшееся на почве социально-культурной истории за последние
два десятилетия течение, называемое микроисторией, постаралось более
решительно порвать с "идеалами" предшественников. Его "идеологи" обвинили
"социальных историков" в интеллектуальном ригоризме и отвергли
принцип глобализации и иерархизации социально-исторической ре-
альности. За точку отсчета был выбран феномен субъективного социального
действия и признание культурной обусловленности всех аспектов соци
ального поведения'".
С наиболее радикальной и экстравагантной критикой традиционной
иерархии категорий и методов исторического познания выступили предст
авители так называемой литературной или текстуальной критики, для
определения которой используются понятия исторического постмодернизм
а и/или деконструктивизма". Сторонников этого (весьма условного
в своей целостности) направления объединяет стремление сблизить методику
исторического исследования с принципами литературной критики.
Как кажется, их основной пафос направлен на постановку перед истори^
Вероятно, сам феномен "философии истории" может рассматриваться как форма сопротивления
пониманию истории в духе эмпирического сциентизма. CM.: White Н. Methahistory.
P. 21 etc.; Meinecke F. Zur Theorie und Philosophic der Geschichte. Stuttgart, 1959. CM.
также: Fonnen der Geschichtsschreibung / Hrsg. von Koselleck R. u.a. MUnchen, 1982, Twentiethcentury
culture. Modernism to deconstruction. N.Y., 1988; Veyne P. Comment on ecrit l'historie:
Essai d'epistemologie. P., 1978.
^ Дифференциация "микроистории" и "социальной" истории может описываться как в термин
ах противопоставления, так и взаимной дополнительности. CM.: Schuize М. Mikrohistorie
versus Makrohistorie? Anmerkungen zu einern aktuellen Thema // Historische Methode /
Hrsg. Ch. Meier, J. Rusen, Miinchen, 1988. S. 320ff.; Biti V. Geschichte als Literatur, S. 37 Iff. Микроисторические
интерпретации вызывают как критику с точки зрения их далеко идущих
выводов о ментальной обусловленности любого исторического феномена (LaCapra D. Is
everyone a mentalit^ case. Transference and the culture concept // LaCapra D. History and criticism.
lthaca, 1985. P. 71-95), так и одобрение, в качестве пути "непосредственного исторического
опыта" (Ankersmit A. The reality effect in the writing of history: the dynamics ofhistoriographical
topology. Amsterdam, 1985; Idem. Wir schauen in einen Spiegel und sehen einen Anderen
(Interview) // OZG. Klios Texte. Н. 3. S. 457-465.
" CM.: Modern European intellectual history / Ed. D. LaCapra, S.L. Kaplan. lthaca, 1982; MacHardy
KJ. Crisis in history; LaCapra D. Intellectual history and its ways // American Historical
Review. 1992. 97. P. 425^39; The new cultural history / Ed. L. Hunt. Berkeley. 1989.
340 Рецензии
ческим исследованием проблемы специфической значимости языка и
творимого им текста: проблемы, обостренно воспринимаемой современной
философской мыслью' 2.
Отправной посылкой постмодернистского подхода к функциям исторического
исследования является признание текстов единственной данностью
исследуемого прошлого^. В интерпретации самого понятия "текст" (иногда
метафорически расширяемого за пределы собственно письменного памятник
а) принципиальным является признание его дискурсивной природы: текст не
является "зеркалом", предоставляющим аутентичное отражение фактов порожд
ающего социального и культурного пространства, но относится к системе
его идейного и риторического самоописания. В известном смысле и здесь
абсолютизируется идея, высказанная еще ранее М. Фуко и М. де Серто, о том,
что любой так называемый исторический источник является памятником
мысли, созданным носителями коллективного сознания. Это означает, что
текст обладает автономным (по отношению к социальному контексту) содерж
ательным и смысловым полем - логическая предпосылка, основополагающ
ая для филологического анализа художественной литературы.
Включение этого исходного утверждения в сферу исторического познания
приводит к важным эпистемологическим последствиям: во-первых, выдвиг
ается задача важности - и даже приоритетности - анализа литературных
текстов; во-вторых, признается особый, литературный, характер "исторических
документов". Утрачивая статус "священного сосуда" фактов и достоверных
свидетельств, "документы" переводятся в разряд "литературы", обладающей
преимущественно риторической природой^; в-третьих, особый смысл
приобретает само ремесло историка - как с точки зрения методов исследования,
так и возможного его результата. Не только основной, но и исключительной
реальной материей для работы исследователя становятся "литературные"
тексты, отражающие не действительность, а систему ее самоописания и самосозн
ания (дискурс). Воспринятые таким образом "исторические источники" не
только не заключают в себе аутентичной картины эпохи, но напротив скрыв
ают ее^. Представителям постмодернизма свойственно полное отрицание
традиционной иерархии "исторических источников", как она сформировалась
в академической науке XIX века. Отрицание исключительной значимости "исторических
документов" и редукции анализа литературных текстов к "квазидокумент
альной" интерпретации было осуществлено уже "социальными ис12
Text und Interpretation / Hrsg. Ph. Forget. Miinchen, 1984; Koselleck R. Sprachwandel und
Hreignisgeschichte // Merkur. 1989. 486. S. 657-673; Derrida J. Of grammatology. Baltimore,
1976. CM. также предисловие P. Козеллека к немецкому переводу работы X. Уайта:
White Н. Tropics of discourse: essays in cultural criticism. Baltimore, 1978.
^ В этом смысле характерна сущностная замена исторического факта (зафиксированного
в тексте) текстом (как историческим фактом sue ipso). CM.: LaCapra D. Rhethoric and history
// LaCapra D. History and criticism, lthaca; L., 1985.
"* Bili V. Geschichte als Literatur - Literatur als Geschichte // OZG. Klios Texte. S. 378-379.
^ CM.: Le GoffJ. Histoire et m^moire. P., 1988. P. 304 etc.; LaCapra D. Rhetoric... P. 25; О "защите"
познавательной значимости "исторического события" как такового, осуществленной
Ж. Дюби, см.: Duby G., Lardreau G. Dialogues. P., 1980. Характерно, что собеседник определяет
Ж. Дюби как "радикального номиналиста" и "нового позитивиста".
Рецензии 341
ториками". "Новая литературная критика" довела этот процесс разрушения
"идолов" до критической точки, провозгласив традиционный подход "архивным
фетишизмом" и отрицая всякую возможность анализа исторических текстов
с целью извлечения или реконструкции "реальных фактов".
Эти отношения эпохи и ее свидетельств, определяемые через понятие
"контекста" и "текста", лишают историческое исследование его собственного
предмета - социальной и культурной действительности, сводят его к интерпрет
ации литературных текстов. Проблематизируется сама объективность
и научность исторического исследования^. В наиболее радикальном
понимании труд историка становится фактом литературы, а историческое
познание - формой эстетического осмысления мира^. Такую позицию в частности
занимает один из наиболее ярких и эпатирующих представителей
этого направления - X. Уайт, полагающий, что исходные предпосылки исторического
сознания имеют языковые и литературные, риторические основания.
Именно риторические фигуры (тропы) подчиняют себе собственно рацион
альные формы (идеология, теоретико-аналитические модели) осмысления
прошлого. В этом смысле в логике X. Уайта историческое исследование не
имеет шансов на достижение статуса научной дисциплины, обладающей методом
рационального познания истины и объективной реконструкции исторической
реальности.
Не столь радикален в причислении ремесла историка к разряду "художественного
опыта", но не менее экстравагантен в отрицании объективности
исторического познания Д. Ла Капра'^. Он предпочитает сравнение труда историк
а с занятием филолога, погруженного в интерпретацию обладающего
автономной значимостью текста. Будучи верным последователем Ж. Дерриды,
идеи которого он интерпретирует в контексте проблем исторической
эпистемологии, Д. Ла Капра отрицает возможность познания исторического
контекста через текст, однако оставляет шанс для более или менее адекватной
интерпретации дискурса последнего'^. Таким образом, историческое позн
ание отождествляется либо с аллегорическим нарративом (как у Уайта),
либо со "вторичным текстом" - интерпретацией самоинтерпретации эпохи
(как у Ла Капры).
'^ Не случайно приверженцы "традиций", такие как Л. Стоун и Н. Кантор, характеризуют
постмодернистов как представителей современного нигилизма, враждебного традициям
рационализма: "аутентичные нигилистические голоса новой эпохи" (Н. Кантор), "растущ
ая армия врагов рациональности", "последователи модного культа абсолютного релятивизм
а, прорастающего в сфере философии, лингвистики, семиотики и деконструктивизм
а" (Л. Стоун). Цит. по: MacHardy KJ. Oeschichtsschreibung. S. 338. См. также:
Ellis J.E. Against deconstniction. Princeton, 1989.
" Проблема особой значимости формы для исторического исследования, его нарративности,
является предметом оживленного обсуждения в современной полемике. CM.: White Н.
Historical pluralism // Critical Inquiry. 1986. 12. P. 486; MacHardy KJ. Geschichtsschreibung... S.
344ff.; Kellner H.K. Narrativity in history: Poststructuralism and since // History and Theory. 1987.
26. P. 259.
^ CM. его указанные выше работы.
'" HoUinger D. Discourse about discourse about discourse about discourse: A responce to Dominic
LaCapra // Intellectual History Newsletter. 1991. 13. P. 3-18.
342 Рецензии
Упрощая, логику исторического постмодернизма можно определить как
радикальную ревизию, или даже отрицание, всей конвенциональной парадигмы
исторического исследования^. Категория релятивизации определяет тон
альность как самоидентификации сторонников, так и оценок противников.
Разрушение верифицируемых взаимосвязей между элементами логической
триады "контекст"-"текст"-"историческое исследование" изгоняет традиционную
предметность из поля исторического исследования. Эмпирическая ре-
альность замещается совокупностью текстов, не имеющих с ней логически
определимых связей. Как следствие, сомнению или полному отрицанию подверг
аются основополагающие для научной логики принципы объективного и
рационального познания. Техника культурной герменевтики теряет всякие
атрибуты предметной объективности и подчиняется пафосу абсолютной деконструкции,
не нуждающейся в "факте", "реальности", логической корректности.
Логике произвольного отбора и относительной истинности подчиняется
как сам предмет, так и совокупность суждений о нем. Не случайно, историки,
желающие оставаться на реальном, хотя и по-разному определяемом,
пространстве своей дисциплины, достаточно болезненно реагируют на интеллекту
альный "экстремизм" постмодернизма^'.
В целом существо этой дискуссии может быть сведено к оппозиции понятий
исторического реализма и исторического релятивизма. Граница между
понятиями, равно как и соответствующими исследовательскими стратегиями
кажется весьма условной, ибо понятия реализма, объективности, позитивизм
а в современной полемике часто используются в метафорическом, а значит
весьма расширительном и эмоциональном смысле^. Так или иначе, условно
Необходимо отметить, однако, что наряду с радикальностью идей, образ "решительной
новизны" создается и чисто риторическим и стилистическим образом. В частности, эпатирущее
утверждение разрыва с предшествущей традицией является следствием самоопределения,
настаивающего на абсолютной собственной "новизне" и обвиняющего предшественников
и оппонентов в консерватизме. CM.: Bourdieu P. Vive la crise.
21 С одной стороны, "экстремизм постмодернизма" может быть истолкован как стратегия, напр
авленная на утверждение собственной оригинальности и завоевание прочных позиций (в
перспективе - доминирования) в академической среде. С другой стороны, здесь в гротескном
виде представлены некоторые наиболее болезненные проблемы современного философского
и гуманитарного знания. В частности, к ним может быть отнесено ощущение кризиса всей системы
социальной рефлексии, необходимость ревизии, проверки традиционных категорий исторического
познания и осознание своей связи с предшественниками. См. подробнее:
Riisen J. Geschichte als Aufidarung? Das Dilemma des historischen Denkens zwischen Herrschaft und
Emanzipation // RUsen J. Zeit und Sinn: Strategien des historischen Denkens. Frankfurt a. M. 1990.
S. 21-49; Aufldarung und Gegenaufklarung in der europaischen Literatur, Philosophic und Politik von
der Antike bis zur Gegenwart. / Hrsg. J. Schmidt. Darmstadt. 1989.
^ В этой связи любопытными представляются суждения о терминологически аморфном использов
ании понятий "позитивизм", "объективизм", "реализм" в современной полемике.
Они зачастую носят характер бранных метафор, перекидываемых как волейбольный мяч
из одного лагеря в другой (MacHardy KJ. Geschichtsschreibung... S. 364 ff.) П. Бурдье счит
ает, что основным камнем преткновения является вопрос об "объективности" или
"субъективности" познания. Любопытными также кажутся наблюдения, что сами радик
альные утверждения о субъективизме знания и невозможности для исследователя выступ
ать в качестве "толкователя истины" несут в себе имманентную претензию на провозгл
ашение (и обнаружение) "истинной" истины.
Рецензии 343
ные атрибуты "реализма" могут быть определены следующим образом:
1) стремление к самоидентификации исторического познания, не отрицающее
интердисциплинарности и использования методов иных социальных
наук и наук о культуре; 2) признание объективности предмета исторического
познания, что не исключает, однако, допустимости разных
принципов конституирования "исследовательского поля", в том числе
разнообразия ракурсов и аспектов рассмотрения, логических границ понятия
"исторический факт"; 3) наконец признание возможности объективной
реконструкции исторического прошлого, включая механизмы кауз
альности и прикосновение к имманентному смыслу истории.
В контексте современной полемики книга Деманда несомненно прин
адлежит стороне "реалистов". Иронически переосмысляя "предмет"
(возможное/реальное) исследования, она претендует на ревизию и апологию
форм научно-логического познания, в частности методики историкотеоретического
моделирования. Деманд стремится выявить потенциальные
возможности традиционного восприятия истории как эмпирической
науки, в которой категории факта, события, явления имеют безусловную
значимость, а сам предмет исследования получает презумпцию реальности
и внутренней логичности.
Деманд выступает как продолжатель классической традиции научнофилософской
спекуляции, с одной стороны, и формально-логического
обсуждения нормы корректного исторического анализа - с другой^. Не
случайно уже в "оправдание" темы он иронически, но и очень серьезно заявляет,
что подчиненное правилам научности обсуждение проблемы "исторических
возможностей" может претендовать на звание "Нового Органон
а" (S. 12). В стиле рассмотренных выше "эпистемологических баталий"
автор сам определяет "интеллектуальную генеалогию" своих воззрений.
Среди обильно и со вкусом цитируемых авторов преобладают "классики"
историко-философской мысли, мнения и концепции которых зачастую
прямо противор
...Закладка в соц.сетях
