М.Ю. Парамонова
"НЕСОСТОЯВШАЯСЯ ИСТОРИЯ":
АРГУМЕНТ В СПОРЕ
ОБ ИСТОРИЧЕСКОЙ ОБЪЕКТИВНОСТИ?
Заметки о книге А. Деманда и не только о ней
"Несостоявшаяся история. Трактат о вопросе, "что было бы, если
бы..?"" - таково название книги, с которой выступил известный немецкий
антиковед Александр Деманд'. Само название, как и стоящее за ним
обозначение проблемы и предмета исследования кажутся риторическим
оксюмороном и логическим противоречием. В них осуществляется инверсия
традиционного предмета исторического рассуждения, который нужд
ается в так или иначе осуществившемся, реальном прошлом.
Тема предпринимаемого А. Демандом исследования скрывает в себе
возможность ограничить его чистой и беспочвенной спекуляцией. Парадокс
альность и спекулятивность работы не только осознаются автором, но, повидимому,
специально и даже нарочито им подчеркиваются. Однако стоящее
за этим стремление к своеобразному бунту против профессиональной
конвенциональности носит, скорее, внешне демонстративный характер и не
направлено, как кажется, на "разрушение устоев" профессиональной науки.
Целью исследования как раз и является выяснение эвристической значимости
и научно-логических пределов рассуждения о "реальной" и "возможной"
истории. Важным мотивом всей работы кажется защита права историка на
умозрительное рассуждение и воображение. С точки зрения Деманда, ана'
DemandtA. Ungeschehene Geschichte. Ein Traktat iiber die Frage: was ware geschehen, wenn...? 2.
bearb. Aufl. Gottingen, 1986. Обсуждение этой работы см. в откликах и рецензиях на первое
издание: GUnther J. Was ware geschehen, wenn.,.? // Der Tagesspiegel. 1984. 18 Nov.; Boring A.
Vielleicht waren wir alle Buddhisten // Die Zeit. 1985, 29 Marz; а также: Tellenbach
G. "Ungeschehene Geschichte" und ihre heuristische Funktion // Historische Zeitschrift. 1994.
Bd. 258, H. 2. S. 297-316. Ссылки на работу А. Демаида даются в тексте по указанному изд
анию.
Рецензии 337
литическое моделирование несостоявшихся исторических альтернатив имеет
значение метода исторического исследования.
Возводя категории исторической "вероятности" и "реальности" в
ранг центральных, акцентируя внимание на проблеме адекватности предмет
а и методов познания, автор обозначает связь своего "рассуждения" с
современной полемикой о кардинальных проблемах исторической науки.
Для того, чтобы понять пафос работы Деманда и попытаться истолков
ать его намерения, необходимо дать хотя бы беглую характеристику современной
полемике о статусе исторического знания^.
Накал дискуссии определяется как интенсивностью спора об исторической
эпистемологии, так и состязанием в риторической убедительности^.
Хотя границы между различными лагерями, сформировавшимися
ради благородного дела репрезентации саморефлексии исторической
науки, весьма подвижны, можно выделить отдельные модели дискурса^,
сформировавшиеся в ходе дискуссий.
Эпицентром современной дискуссии о предмете и методах исторической
науки является интеллектуальный бунт против сформировавшегося
в академической науке прошлого столетия понимания историзма. Главными
характерными чертами "старомодного историзма" считаются абсолютиз
ация эмпирического характера истории как науки и убежденность
в адекватности метода рациональной критики источников, равно как и
техники формально-логического определения каузальных связей на осно^
Аналитические обзоры современных дебатов, написанные с точки зрения более или менее ней-
тральных в "партийном" отношении позиций см.: MacHardy KJ. Crisis in history: or Hermes
unbounded // Storia della storiografia. 1990. 17. P. 5-17: Idem. Geschichtsschreibung im Brennpunkt postmodemer
Kritik // Osterreichische Zeitschrift fur Geschichtswissenschaften (далее: OZG). Klios texle.
1993. H. 3. S. 337-369, Rosenau ГМ. Postmodemism and social sciences. Princeton, 1992;
Poststnicturalism and the question of history /Ed. D. Attridge, e.a. Cambridge, 1987; Palmer B.D. Descent
into discourse: the reification of language and the writing of social history. Philadelphia, 1989. CM. также
материалы ежегодных исторических форумоа, проводимых с 1989 г. журналом 'American
Historical Review", посвященных специально проблемам исторической эпистемологии.
^ Исключительная значимость "риторики" в современных дискуссиях отмечается многими исследов
ателями. В частности, один из наиболее оригинальных современных социологов П. Бурдье
специально отмечает существенность "высокого стиля" в полемике об истине: здесь риторическ
ая убедительность оказывается не менее значимой (причем, осознанно значимой), чем собственно
логическая или умозрительная оригинальность. См.: ВоигЛеи P. Language and symbolic
power. Cambridge, 1991; Idem. Vive la crise! For heterodoxy in social science // Theory and Society.

1988. 17, P. 780 etc. О стилистических приемах современной дискуссии об "истории" см.:
MacHardy KJ. Geschihtsschreibung. S. 338 etc. К. МакГарди, вслед за П. Бурдье, определяет эту
борьбу через формулу "столкновение за обладание символическим капиталом" (Ibid. S. 337).
* В данном случае, я отталкиваюсь от введенной М. Фуко и широко используемой современной
гуманитарной рефлексией дефиниции дискурсивной практики. Она определяется как совокупность
текстов и "документов", содержащих определенный набор идей и тем, подчиненных единой
концептуальной модели и лежащих в одном "познавательном пространстве" (episteme, в
терминологии М. Фуко). Производной от этой базовой дефиниции является и категория "дискурсивной
стратегии", подразумевающая сознательную манипуляцию идеями и риторическими
фигурами для достижения определенного "идеологического" эффекта. CM.: White H. The content
of the form. Baltimore; L,, 1987. P. 30, 218 etc; MacDonell D. Theories of discourse. An introduction.
Oxford, 1986.
338 Рецензии
ве добытых "достоверных" фактов^. Основной целью исторического исследов
ания (не только желательной, но и практически осуществимой) пол
агалось достижение объективного знания и реконструкция реальной
картины прошлого^. Концепция реализма, как адекватного воспроизведения
и логической редукции действительности, одна из основополагающих
идей новоевропейского рационализма, нашла свое место и в системе исторического
познания.
Современная гуманитарная рефлексия не только подвергает сомнению
однозначность понятия "реальность", но и пытается обнаружить имм
анентную проблематичность процесса создания реалистического образа
в сфере социального и гуманитарного знания^. Критика этих фундамент
альных категорий исторического познания осуществляется в разных напр
авлениях, приобретая характер весьма ожесточенной дискуссии между
различными течениями. Их дифференциация зачастую обусловлена предпочтением
методов других социальных и гуманитарных дисциплин и их
переносом в систему исторического познания, что, в свою очередь, связано
с пониманием самого "предмета" истории и принципов "конституиров
ания" ее "исследовательского поля"*. Первый импульс к преодолению
^ Rusen I. Historical enlightenment in the light of postmodernism: history in the age of the "New unintelligibility"//History
and Memory. 1989. 1. P. 109-129.
^ Традиционно это связывается с требованием-директивой Ранке, по мнению которого целью
историка является изображение прошлого так, как оно действительно произошло.
Подробнее анализ "реалистического представления истории" в историографии XIX в. см.:
White Н. Metahistory: The historical imagination in nineteenth-century Europe. Baltimore; L., 1979.
" Принципиально новаторской в плане постановки проблемы "реалистического изображения"
в европейской культуре кажется работа Эриха Ауэрбаха: Auerbach Е. Mimesis:
Dargestellte Wirklichkeit in der abendlandischen Literatur. Bern; Miinchen, 1967 (рус. пер.: Мимесис.
Изображение действительности в западноевропейской литературе. М., 1976). О связи
концепции исторического реализма и объективизма с верой в возможности рационального
объяснения и о скрытой идеологической направленности этой "идеологически нейтр
альной" конструкции: CM.: White Н. The content of the form. Baltimore; L., 1987. Заданная
Платоном проблема соотношения "образа" и "изображаемого" - одна из кардинальных
проблем в европейской философии - стала одним из краеугольных камней в современной
гуманитарной критике.
* В этой связи необходимо указать, что сама по себе проблема своеобразия "исследовательского
поля" исторического исследования и его "до-понятийного" конституирования не является
новой для исторической философии и методологии. В частности, кантианским по
своим истокам можно считать поиск рационального обоснования отличия исторических
"фактов" от фактов других эмпирических наук. Это связано, во-первых, с их изначальной
вторичностью (т.е. получением через документы, так или иначе пропускающие "аутентичный
факт" через систему субъективного осмысления) и, во-вторых, с естественным присутствием
в структуре любого исторического "факта" двух элементов - субъективной интенции
и объективного "опыта". Логическое обоснование адекватных "предмету" объективных
методов исторического познания (допонятийное осознание плюс концептуальная
редукция) является одной из специальных проблем немецкой историко-методологической
традиции, начиная с нео-кантианцев. CM.: Weber М. Die "Objektivitat" sozialwissenschaftlischer
und sozialpolitischer Erkenntniss // Weber М. Gesammelte Aufsatze zur Wissenschaftslehre.
lubingen, 1988. S. 146-214; Baumgartner H.M. Kontinuitat und Geschichte. Zur Kritik und
Metakrilik der historischen Vemunft. Frankfurt a.M., 1972; Nagl-Docekal Н. Die Objektivitat der
Geschichtswissenschaft. Wien; Miinchen, 1982.

Рецензии 339
"старомодного" реализма и рационализма был дан использованием методов
и концептуальных обобщений из сферы социальных наук, что было
обусловлено чрезвычайным ростом престижа социального знания в начале
XX столетия". Традиционно эта тенденция соотносится с историографическим
направлением социальной истории. В рамках этой исследовательской
парадигмы понятие исторической реальности было перенесено
из сферы внешней, фактической или событийной в сферу определения
базовых социально-структурных элементов и их функционального взаимодействия
в конкретном историческом контексте.
Другое течение, именуемое социально-культурной историей, не отверг
ая некоторых принципиальных подходов социальной истории, изменило
фокус своего специального интереса и технику исследования. Крист
аллизовавшееся на почве социально-культурной истории за последние
два десятилетия течение, называемое микроисторией, постаралось более
решительно порвать с "идеалами" предшественников. Его "идеологи" обвинили
"социальных историков" в интеллектуальном ригоризме и отвергли
принцип глобализации и иерархизации социально-исторической ре-
альности. За точку отсчета был выбран феномен субъективного социального
действия и признание культурной обусловленности всех аспектов соци
ального поведения'".
С наиболее радикальной и экстравагантной критикой традиционной
иерархии категорий и методов исторического познания выступили предст
авители так называемой литературной или текстуальной критики, для
определения которой используются понятия исторического постмодернизм
а и/или деконструктивизма". Сторонников этого (весьма условного
в своей целостности) направления объединяет стремление сблизить методику
исторического исследования с принципами литературной критики.
Как кажется, их основной пафос направлен на постановку перед истори^
Вероятно, сам феномен "философии истории" может рассматриваться как форма сопротивления
пониманию истории в духе эмпирического сциентизма. CM.: White Н. Methahistory.
P. 21 etc.; Meinecke F. Zur Theorie und Philosophic der Geschichte. Stuttgart, 1959. CM.
также: Fonnen der Geschichtsschreibung / Hrsg. von Koselleck R. u.a. MUnchen, 1982, Twentiethcentury
culture. Modernism to deconstruction. N.Y., 1988; Veyne P. Comment on ecrit l'historie:
Essai d'epistemologie. P., 1978.
^ Дифференциация "микроистории" и "социальной" истории может описываться как в термин
ах противопоставления, так и взаимной дополнительности. CM.: Schuize М. Mikrohistorie
versus Makrohistorie? Anmerkungen zu einern aktuellen Thema // Historische Methode /
Hrsg. Ch. Meier, J. Rusen, Miinchen, 1988. S. 320ff.; Biti V. Geschichte als Literatur, S. 37 Iff. Микроисторические
интерпретации вызывают как критику с точки зрения их далеко идущих
выводов о ментальной обусловленности любого исторического феномена (LaCapra D. Is
everyone a mentalit^ case. Transference and the culture concept // LaCapra D. History and criticism.
lthaca, 1985. P. 71-95), так и одобрение, в качестве пути "непосредственного исторического
опыта" (Ankersmit A. The reality effect in the writing of history: the dynamics ofhistoriographical
topology. Amsterdam, 1985; Idem. Wir schauen in einen Spiegel und sehen einen Anderen
(Interview) // OZG. Klios Texte. Н. 3. S. 457-465.
" CM.: Modern European intellectual history / Ed. D. LaCapra, S.L. Kaplan. lthaca, 1982; MacHardy
KJ. Crisis in history; LaCapra D. Intellectual history and its ways // American Historical
Review. 1992. 97. P. 425^39; The new cultural history / Ed. L. Hunt. Berkeley. 1989.
340 Рецензии
ческим исследованием проблемы специфической значимости языка и
творимого им текста: проблемы, обостренно воспринимаемой современной
философской мыслью' 2.
Отправной посылкой постмодернистского подхода к функциям исторического
исследования является признание текстов единственной данностью
исследуемого прошлого^. В интерпретации самого понятия "текст" (иногда
метафорически расширяемого за пределы собственно письменного памятник
а) принципиальным является признание его дискурсивной природы: текст не
является "зеркалом", предоставляющим аутентичное отражение фактов порожд
ающего социального и культурного пространства, но относится к системе
его идейного и риторического самоописания. В известном смысле и здесь
абсолютизируется идея, высказанная еще ранее М. Фуко и М. де Серто, о том,
что любой так называемый исторический источник является памятником
мысли, созданным носителями коллективного сознания. Это означает, что
текст обладает автономным (по отношению к социальному контексту) содерж
ательным и смысловым полем - логическая предпосылка, основополагающ
ая для филологического анализа художественной литературы.

Включение этого исходного утверждения в сферу исторического познания
приводит к важным эпистемологическим последствиям: во-первых, выдвиг
ается задача важности - и даже приоритетности - анализа литературных
текстов; во-вторых, признается особый, литературный, характер "исторических
документов". Утрачивая статус "священного сосуда" фактов и достоверных
свидетельств, "документы" переводятся в разряд "литературы", обладающей
преимущественно риторической природой^; в-третьих, особый смысл
приобретает само ремесло историка - как с точки зрения методов исследования,
так и возможного его результата. Не только основной, но и исключительной
реальной материей для работы исследователя становятся "литературные"
тексты, отражающие не действительность, а систему ее самоописания и самосозн
ания (дискурс). Воспринятые таким образом "исторические источники" не
только не заключают в себе аутентичной картины эпохи, но напротив скрыв
ают ее^. Представителям постмодернизма свойственно полное отрицание
традиционной иерархии "исторических источников", как она сформировалась
в академической науке XIX века. Отрицание исключительной значимости "исторических
документов" и редукции анализа литературных текстов к "квазидокумент
альной" интерпретации было осуществлено уже "социальными ис12
Text und Interpretation / Hrsg. Ph. Forget. Miinchen, 1984; Koselleck R. Sprachwandel und
Hreignisgeschichte // Merkur. 1989. 486. S. 657-673; Derrida J. Of grammatology. Baltimore,
1976. CM. также предисловие P. Козеллека к немецкому переводу работы X. Уайта:
White Н. Tropics of discourse: essays in cultural criticism. Baltimore, 1978.
^ В этом смысле характерна сущностная замена исторического факта (зафиксированного
в тексте) текстом (как историческим фактом sue ipso). CM.: LaCapra D. Rhethoric and history
// LaCapra D. History and criticism, lthaca; L., 1985.
"* Bili V. Geschichte als Literatur - Literatur als Geschichte // OZG. Klios Texte. S. 378-379.
^ CM.: Le GoffJ. Histoire et m^moire. P., 1988. P. 304 etc.; LaCapra D. Rhetoric... P. 25; О "защите"
познавательной значимости "исторического события" как такового, осуществленной
Ж. Дюби, см.: Duby G., Lardreau G. Dialogues. P., 1980. Характерно, что собеседник определяет
Ж. Дюби как "радикального номиналиста" и "нового позитивиста".
Рецензии 341
ториками". "Новая литературная критика" довела этот процесс разрушения
"идолов" до критической точки, провозгласив традиционный подход "архивным
фетишизмом" и отрицая всякую возможность анализа исторических текстов
с целью извлечения или реконструкции "реальных фактов".
Эти отношения эпохи и ее свидетельств, определяемые через понятие
"контекста" и "текста", лишают историческое исследование его собственного
предмета - социальной и культурной действительности, сводят его к интерпрет
ации литературных текстов. Проблематизируется сама объективность
и научность исторического исследования^. В наиболее радикальном
понимании труд историка становится фактом литературы, а историческое
познание - формой эстетического осмысления мира^. Такую позицию в частности
занимает один из наиболее ярких и эпатирующих представителей
этого направления - X. Уайт, полагающий, что исходные предпосылки исторического
сознания имеют языковые и литературные, риторические основания.
Именно риторические фигуры (тропы) подчиняют себе собственно рацион
альные формы (идеология, теоретико-аналитические модели) осмысления
прошлого. В этом смысле в логике X. Уайта историческое исследование не
имеет шансов на достижение статуса научной дисциплины, обладающей методом
рационального познания истины и объективной реконструкции исторической
реальности.
Не столь радикален в причислении ремесла историка к разряду "художественного
опыта", но не менее экстравагантен в отрицании объективности
исторического познания Д. Ла Капра'^. Он предпочитает сравнение труда историк
а с занятием филолога, погруженного в интерпретацию обладающего
автономной значимостью текста. Будучи верным последователем Ж. Дерриды,
идеи которого он интерпретирует в контексте проблем исторической
эпистемологии, Д. Ла Капра отрицает возможность познания исторического
контекста через текст, однако оставляет шанс для более или менее адекватной
интерпретации дискурса последнего'^. Таким образом, историческое позн
ание отождествляется либо с аллегорическим нарративом (как у Уайта),
либо со "вторичным текстом" - интерпретацией самоинтерпретации эпохи
(как у Ла Капры).
'^ Не случайно приверженцы "традиций", такие как Л. Стоун и Н. Кантор, характеризуют
постмодернистов как представителей современного нигилизма, враждебного традициям
рационализма: "аутентичные нигилистические голоса новой эпохи" (Н. Кантор), "растущ
ая армия врагов рациональности", "последователи модного культа абсолютного релятивизм
а, прорастающего в сфере философии, лингвистики, семиотики и деконструктивизм
а" (Л. Стоун). Цит. по: MacHardy KJ. Oeschichtsschreibung. S. 338. См. также:
Ellis J.E. Against deconstniction. Princeton, 1989.

" Проблема особой значимости формы для исторического исследования, его нарративности,
является предметом оживленного обсуждения в современной полемике. CM.: White Н.
Historical pluralism // Critical Inquiry. 1986. 12. P. 486; MacHardy KJ. Geschichtsschreibung... S.
344ff.; Kellner H.K. Narrativity in history: Poststructuralism and since // History and Theory. 1987.
26. P. 259.
^ CM. его указанные выше работы.
'" HoUinger D. Discourse about discourse about discourse about discourse: A responce to Dominic
LaCapra // Intellectual History Newsletter. 1991. 13. P. 3-18.
342 Рецензии
Упрощая, логику исторического постмодернизма можно определить как
радикальную ревизию, или даже отрицание, всей конвенциональной парадигмы
исторического исследования^. Категория релятивизации определяет тон
альность как самоидентификации сторонников, так и оценок противников.
Разрушение верифицируемых взаимосвязей между элементами логической
триады "контекст"-"текст"-"историческое исследование" изгоняет традиционную
предметность из поля исторического исследования. Эмпирическая ре-
альность замещается совокупностью текстов, не имеющих с ней логически
определимых связей. Как следствие, сомнению или полному отрицанию подверг
аются основополагающие для научной логики принципы объективного и
рационального познания. Техника культурной герменевтики теряет всякие
атрибуты предметной объективности и подчиняется пафосу абсолютной деконструкции,
не нуждающейся в "факте", "реальности", логической корректности.
Логике произвольного отбора и относительной истинности подчиняется
как сам предмет, так и совокупность суждений о нем. Не случайно, историки,
желающие оставаться на реальном, хотя и по-разному определяемом,
пространстве своей дисциплины, достаточно болезненно реагируют на интеллекту
альный "экстремизм" постмодернизма^'.
В целом существо этой дискуссии может быть сведено к оппозиции понятий
исторического реализма и исторического релятивизма. Граница между
понятиями, равно как и соответствующими исследовательскими стратегиями
кажется весьма условной, ибо понятия реализма, объективности, позитивизм
а в современной полемике часто используются в метафорическом, а значит
весьма расширительном и эмоциональном смысле^. Так или иначе, условно
Необходимо отметить, однако, что наряду с радикальностью идей, образ "решительной
новизны" создается и чисто риторическим и стилистическим образом. В частности, эпатирущее
утверждение разрыва с предшествущей традицией является следствием самоопределения,
настаивающего на абсолютной собственной "новизне" и обвиняющего предшественников
и оппонентов в консерватизме. CM.: Bourdieu P. Vive la crise.
21 С одной стороны, "экстремизм постмодернизма" может быть истолкован как стратегия, напр
авленная на утверждение собственной оригинальности и завоевание прочных позиций (в
перспективе - доминирования) в академической среде. С другой стороны, здесь в гротескном
виде представлены некоторые наиболее болезненные проблемы современного философского
и гуманитарного знания. В частности, к ним может быть отнесено ощущение кризиса всей системы
социальной рефлексии, необходимость ревизии, проверки традиционных категорий исторического
познания и осознание своей связи с предшественниками. См. подробнее:
Riisen J. Geschichte als Aufidarung? Das Dilemma des historischen Denkens zwischen Herrschaft und
Emanzipation // RUsen J. Zeit und Sinn: Strategien des historischen Denkens. Frankfurt a. M. 1990.
S. 21-49; Aufldarung und Gegenaufklarung in der europaischen Literatur, Philosophic und Politik von
der Antike bis zur Gegenwart. / Hrsg. J. Schmidt. Darmstadt. 1989.
^ В этой связи любопытными представляются суждения о терминологически аморфном использов
ании понятий "позитивизм", "объективизм", "реализм" в современной полемике.
Они зачастую носят характер бранных метафор, перекидываемых как волейбольный мяч
из одного лагеря в другой (MacHardy KJ. Geschichtsschreibung... S. 364 ff.) П. Бурдье счит
ает, что основным камнем преткновения является вопрос об "объективности" или
"субъективности" познания. Любопытными также кажутся наблюдения, что сами радик
альные утверждения о субъективизме знания и невозможности для исследователя выступ
ать в качестве "толкователя истины" несут в себе имманентную претензию на провозгл
ашение (и обнаружение) "истинной" истины.
Рецензии 343
ные атрибуты "реализма" могут быть определены следующим образом:
1) стремление к самоидентификации исторического познания, не отрицающее
интердисциплинарности и использования методов иных социальных
наук и наук о культуре; 2) признание объективности предмета исторического
познания, что не исключает, однако, допустимости разных
принципов конституирования "исследовательского поля", в том числе
разнообразия ракурсов и аспектов рассмотрения, логических границ понятия
"исторический факт"; 3) наконец признание возможности объективной
реконструкции исторического прошлого, включая механизмы кауз
альности и прикосновение к имманентному смыслу истории.

В контексте современной полемики книга Деманда несомненно прин
адлежит стороне "реалистов". Иронически переосмысляя "предмет"
(возможное/реальное) исследования, она претендует на ревизию и апологию
форм научно-логического познания, в частности методики историкотеоретического
моделирования. Деманд стремится выявить потенциальные
возможности традиционного восприятия истории как эмпирической
науки, в которой категории факта, события, явления имеют безусловную
значимость, а сам предмет исследования получает презумпцию реальности
и внутренней логичности.
Деманд выступает как продолжатель классической традиции научнофилософской
спекуляции, с одной стороны, и формально-логического
обсуждения нормы корректного исторического анализа - с другой^. Не
случайно уже в "оправдание" темы он иронически, но и очень серьезно заявляет,
что подчиненное правилам научности обсуждение проблемы "исторических
возможностей" может претендовать на звание "Нового Органон
а" (S. 12). В стиле рассмотренных выше "эпистемологических баталий"
автор сам определяет "интеллектуальную генеалогию" своих воззрений.
Среди обильно и со вкусом цитируемых авторов преобладают "классики"
историко-философской мысли, мнения и концепции которых зачастую
прямо противоречат друг другу. Объединяет их, пожалуй, лишь общая
приверженность традиции рационального мышления, не исключающая
возможностей ее парадоксальной самоинверсии. Характерно, что для Дем
анда важна не столько претензия на систематизированное финальное
объяснение, связываемая с тем или иным философским гением, сколько
принципы размышления, система правил, лежащая в основе этого размышления.
Соглашаясь или полемизируя с теми или иными высказываниями
или идеями, он не видит необходимости в личной оценке стоящей
23 работа А. Деманда, как мне кажется, весьма органично вписывается в немецкую (германоязычную)
струю современной полемики об историческом познании. В отличие от своих
американских коллег, немецкие специалисты в области исторической методологии кажутся
менее смелыми и неожиданными в своих утверждениях, но зато более корректными
и взвешенными в своих суждениях. Они не столько поучают, как надо делать историю
или рассуждают об отсутствии истории как науки, сколько пытаются осмыслить форм
альные параметры реально существующего исторического знания, его техники и характер
вновь возникающих тенденций,
344 Рецензии
за ними завершенной метафизической постройки. Говоря иными словами,
для стиля мышления Деманда характерно предпочтение конкретному
ответу на вопрос системы критериев, в соответствии с которыми ответ
может быть дан.
Деманд определяет предмет своего логического рассуждения как феномен
несостоявшихся, не ставших исторической "реальностью" альтерн
атив и потенциальных возможностей истории. Само обращение к "истории
в сослагательном наклонении" означает релятивизацию предмета исследов
ания, которым в рамках традиционного исторического реализма
может быть только то, что действительно произошло. Деманд, однако,
осуществляет логическую инверсию той модели релятивизации, которая
предполагает абсолютное разрушение поля достоверной определенности.
Ее, в частности, представляет X. Уайт, полагая, что "человек выпущен в
Царство, где все возможно, ибо ничто не может быть исключено из категории
действительного". В логике Деманда, категории "возможного" и
"действительного" разведены и подразумевают не только фикции научного
сознания, но и феномены исторической реальности^,
Пафос работы, однако, в равной степени направлен и против абсолютного
релятивизма, и против жесткого детерминизма ("веры в детерминизм и необходимость").
Автор убежден, что граница исторической "действительности"
не может быть очерчена только вокруг действительно состоявшегося,
Она включает и спектр вероятных, но не реализованных возможностей. Он
определяет потенциальную историческую возможность как "иную игру по
тем же самым правилам" (S. 44), а историю как совокупность "пути однонапр
авленной последовательности событий и ландшафта, по которому он проходит"
(S. 45). Его логика не разрушает поля "исторической реальности" произвольным
употреблением категорий действительного и возможного, а напротив
расширяет его, утверждая статус "несостоявшейся, но вероятной возможности"
как его необходимого элемента.
Поиск научного измерения феномена "несостоявшегося" определяет
и весьма своеобразную формальную структуру работы. Автор последовательно
выдерживает традиционную схему построения спекулятивного,
подчиненного правилам логической систематизации рассуждения. Он начин
ает с определения предмета рассуждения, переходит к обозначению
негативных взглядов на него, формулирует цели изучения предмета и его
методику, демонстрирует технику конструирования "несостоявшегося" на
примере конкретных исторических ситуаций, определяет сложности и позитивные
возможности эвристического использования "несостоявшейся
истории" в качестве логической модели.

Весьма своеобразной является и стилистика работы. Ее можно обозн
ачить понятием "интеллектуальная игра" (Gedankenspiel). Многое напо^*
А. Деманд, различая "реальные" возможности истории и "реальную" осуществившуюся
историю, вводит терминологическую дифференциацию в определение исследовательской
задачи: возможная история подлежит "конструированию", осуществившаяся - "реконструкции".
Рецензии 345
минает подражание схоластическому трактату. Это и обильное цитирование
"авторитетов", и использование их взглядов для обозначения собственной
позиции, и намеренное столкновение чужих взглядов в собственной
системе аргументов pro и contra. Можно отметить и нарочито метафорический,
образный язык, сочетающийся с многообразием формальных
дефиниций, равно как и постоянное возвращение автора к одним и тем же
мотивам при внешней жесткости линейной логики рассуждения.
Жанровая форма научно-логического трактата, предполагающая систем
атизацию и тщательное дробление уровней и ракурсов рассмотрения
предмета, сама по себе воплощает принцип иронии и самопародии, поскольку
вводит нереальный по самой своей материи предмет в жесткую
схему определения каузальных связей. Камертоном, которому Деманд
подчиняет свой текст, служит высказывание Ницше о том, что всякое
рассуждение на тему "что могло бы быть, если...", неизбежно приобретает
иронический смысл.
Игровая серьезность работы Деманда указывает на ее связь с современными
эпистемологическими дебатами, однако, она же диктует и
умышленное сокрытие актуальности. Любопытно, что в книге ни разу не
упоминаются современные споры: автор ссылается только на мнения безусловных
"классиков" или дает анонимные формулировки позиций.
Проблему поиска категориальной определенности понятий "действительное"
и "возможное", движение научной логики между детерминизмом и
релятивизмом автор рассматривает с точки зрения фундаментального вопрос
а об историческом познании, освобождая его от какого-либо конъюнктурного
налета.
Работа Деманда представляет весьма наглядный и намеренно дидактичный
пример выявления внутренних возможностей социально-структурной
и событийной истории и формально-логических методов анализа.
Одновременно обнаруживается и ряд уязвимых мест этой исследовательской
парадигмы, связанных с конвенциональностью ряда категорий и методов:
они представляются аксиомами, но в действительности являются
лишь принимаемыми на веру предпосылками рассуждения. В связи с этим
важно рассмотреть некоторые конкретные положения работы.
Деманд обосновывает правомерность изучения предмета указанием
на его связь со сферой реальной истории (S. 14, 30, 39ff., 44ff.). Он вводит
логическую дифференциацию категорий "вообще возможное" и "исторически
возможное". Если первое полностью принадлежит сфере воображения
и может быть описано в соответствии с формулой Людвига Витгенштейн
а "Was denkbar ist, ist auch moglich", то "исторически возможное"
может быть определено лишь на основе реального исторического опыта
(S. 41-42). "Аргументы относительно возможности и вероятности нереализов
анного мы можем извлечь только из сферы реального" (S. 120).
Признавая, что любая историческая ситуация чревата множеством возможных
вариантов, Деманд считает, что определение их спектра и степени
вероятности допустимо только на основе трезвого анализа фактической
реальности (S. 60ff.). "Распростертая перед исторической действи346
Рецензии
тельностью" (S. 117), несостоявшаяся история из сферы чистой фантазии
переходит в разряд научной реконструкции (S. 40).
Деманд отмечает, что изучение "несостоявшейся истории" должно
осуществляться по всем правилам исторического исследования - исторические
альтернативы могут быть сконструированы путем рационального
рассуждения (S. 59). Научность метода и опора на фактическую реальность
переводят конструирование "неосуществившейся истории" в исследов
ательскую проблему, отрицающую путь пристрастий и чистой фантазии,
столь характерный для размышлений на тему "Что было бы, если...?"
(S. 59ff., S. 107 ff.). Говоря о зыбких границах достоверности конструируемых
альтернатив, он отмечает, что в историческом познании вообще невозможн
а окончательная уверенность в абсолютной истинности любых
утверждений (S. 60ff., 117, 119). Относительной истинности суждений и
реконструкций в сфере реальной истории вполне адекватна гипотетичность
аргументов и спорность конструируемых моделей несостоявшейся
истории (S. 59). Однако отрицание познаваемости истории способно полностью
стереть границы между исторической реальностью и предполагаемой
возможностью, свести рассуждение к бесконечному выяснению
проблемы объективности исторического исследования (S. 117). Такая логик
а, по мнению Деманда, ведет к интеллектуальному абсурду, является
игрой, разрушающей собственные правила.

Деманд полагает, что рациональная, основанная на "контроле реальности
над воображением" (S. 132) реконструкция несостоявшихся альтерн
атив имеет прямую эвристическую значимость для изучения реальной
истории. Анализ несостоявшихся возможностей, определение их спектра,
меры вероятности и степени влияния на ход исторического процесса не
только уточняет нашу картину исторического прошлого, но и выявляет
меру корректности суждений о нем. Деманд, как кажется, внутренне связ
ан с логикой рассуждения и некоторыми идеями Макса Вебера относительно
методики и границ исторического и социального познания^. Одн
ако отмечая, что именно Веберу принадлежит постановка вопроса о необходимости
изучения несостоявшихся возможностей, Деманд утверждает
(едва ли, правда, с полным основанием), что им не были разработаны
ни критерии анализа, ни принципы конструирования гипотетических ситу
аций (S. 45). Подступ к этой практической задаче и составляет позитивное
содержание работы Деманда.
Приводя в самом начале книги суждения, отрицающие значимость
размышления о несостоявшемся для понимания реальной истории (раздел
"Возражения", с. 11-16) и неоднократно возвращаясь к полемике с оппонент
ами, автор связывает отношение к данной теме с общим пониманием
исторического познания. Он приводит три (гипотетически формулируе25
На это указывает в своей статье Г. Телленбах. см.: Tellenbach G. Of. cit. S. 298, 310ff.
О веберовском влиянии на современные споры об исторической методологии см.:
Nagl-Docekal Н. Die Bedeutung Мах Webers fUr die gegenwartige Auseinandersetzung inn die
sogenanntenGeisteswissenschaften//WienerJahrbuch fiir Philosophic. 1976. 9. S. 116-138.
Рецензии 347
мых) негативных позиции. Первая утверждает бесполезность "несостоявшейся
истории", ее беспредметность, отсутствие какой-либо верифицируемой
значимости "несостоявшегося" в системе генетически каузальных
или системно-типологических связей. Вторая исходит из восприятия истории
как последовательно эмпирической науки. Отступление от "реальных
фактов" лишает рассуждения методических оснований, поскольку
дедуктивное обсуждение интенций не имеет опоры в системе исследования,
основанного на практическом опыте.
Третье возражение представляется Деманду наиболее существенным
и опасным. Автор связывает его с последовательной релятивизацией как
самого исторического процесса, так и возможностей его умозрительной
реконструкции. Любое размышление о несостоявшихся альтернативах
кажется здесь не только невозможным, но и прямо вредным, ибо всякое
мысленное допущение иного хода событий, смены обстоятельств исторического
действия неизбежно требует пересмотра всей совокупности исторических
последствий. Спектр последствий развития любой потенциальной
альтернативы кажется бесконечным и потому не поддающимся
сколько-нибудь обоснованному просчету. Позиция, утверждающая релятивную
значимость любого элемента исторического процесса в формиров
ании его целостности, связана с теологической или философской релятивиз
ацией самих возможностей рационального и логического познания.
Автор считает важным внутренним мотивом такого запрета на обсуждение
исторических возможностей страх перед разрушением культурной
и исторической идентичности. Он основывается на идее абсолютной
взаимосвязи между историческим процессом в том виде, как он осуществился,
и познавательными возможностями исследователя, т.е. сама логик
а познания рассматривается как непосредственное порождение состоявшегося
культурно-исторического развития. В дискурсивной парадигме,
которую Деманд обозначает как теологию истории, только состоявшуюся
историю исследователь может воспринимать как свою историю. Предположение
иного хода истории лишает историка оснований для рассуждения,
а современность теряет свою исторически обусловленную идентичность.
В философской перспективе соотношение истории и возможностей
историка определяется через иные категории: само размышление о
несостоявшемся представляет собой форму мысленного исключения размышляющего
субъекта из истории.
Деманд считает, что предположение о бесконечном множестве единичных
элементов, в равной степени влияющих на ход истории и не подд
ающихся верифицированному иерархическому или причинно-следственному
упорядочению, основывается на отрицании как собственной логики,
или "разумности", исторического процесса, так и возможностей его рацион
ального осмысления. Преодоление такого безграничного релятивизма
традиционно решается через введение категории "детерминированности",
которая требует признания за осуществившейся действительностью
статуса не поддающейся осмыслению необходимости. Такой ход мысли,
полагает А. Деманд, был присущ крупнейшим европейским мыслителям

348 Рецензии
- Гердеру, Гегелю, Марксу, Лютеру, Шопенгауэру (S. 15). Этот философский
и логический детерминизм представляется автором как метаморфоз
а исходного релятивизма и определяется как главный объект опровержения.
Рассуждая о релятивизации предмета и процесса познания истории,
автор указывает на двойственность этой установки. С одной стороны,
взгляд на историю, как на закрытый для проникновения извне мир, в котором
все возможно, предстает как некое исходное, пред-категориальное
воззрение, требующее своего рационального упорядочения. В этом смысле
самый жесткий детерминизм является лишь логическим выходом из
этой ситуации. С другой стороны, в сочинении Деманда встречаются отсылки
к "осознанному" релятивизму, переводящему исторический анализ
в сферу произвола, или абсурда (S. 107ff.). Защищая познавательную силу
логически корректных рассуждений (в том числе и в моделировании
несостоявшихся исторических альтернатив), автор видит в них срединный
путь между крайностями детерминизма и релятивизма. Он не настаивает
на финальной бесспорности объективности исторического процесса и
всесилия научно-логических методов исследования, но утверждает необходимость
соблюдения правил, являющихся условием участия в игре, назыв
аемой историческим исследованием.
Существенным элементом в размышлениях А. Деманда является проблем
а научной этики, одним из аспектов которой предстает ответственность
современности перед будущим. Изучение исторической альтернативности
кажется ему важным для понимания перспектив настоящего;
"несостоявшееся прошлое" оказывается сопряженным с "несостоявшимся
будущим" (S. 38-39, 135-137)26. Однако дидактический аспект предстает
у А. Деманда в весьма неожиданном преломлении. Автор отказывается
от идеи полезности исторического опыта для практического применения
обнаруженных закономерностей в подготовке будущего. В этом позиция
А. Деманда близка "антипросветительским" идеям в современной
"эпистемологической полемике": в частности, отрицанию претензий исторического
познания на объяснение истины, которые неизбежно придают
историческому исследованию функцию идеологического господства.
А. Деманд считает, что выявление универсальных законов причинности
и целей исторического развития лежит за пределами познания
(S. 43, 136). Однако осмысление истории как океана неосуществившихся
возможностей, где реализовавшаяся действительность представляется
лишь островом, засгавляет принять и настоящее как поле многих возможностей.
Деятельность людей, обращенная в будущее, не может ориентиров
аться ни на исторически бесспорные правила выбора "нужной"
перспективы, ни на саморегуляцию исторического процесса. Она всегда
остается сферой выбора и ответственности, по самой своей природе про^
Аналогичные мотивы см.: Erdmann K.D. Historische Prognosen nickschauend betrachtet // Die
Idee des Fortschritts: 9. Vortrage iiber Wesen und Grenze des Fortschrittsgiaubens / Hrsg.
E. Burck. MUnchen, 1963; Tellenbach G. Op. cit. S. 308ff.
Рецензии 349
блематичных, ибо никто не знает, не окажется ли "правильно" избранный
путь пародоксальной случайностью в глазах будущего.
А. Деманд определяет границы научной значимости моделирования
исторических альтернатив, их практическое эвристическое значение. По
мнению А. Деманда, познавательная значимость изучения "неосуществившейся
истории" лежит не только в корректировке знания, но и в расширении
самой сферы исторического исследования, которое, таким образом,
выходит за пределы чисто эмпирической реальности.
А. Деманд выделяет четыре направления исследовательской стратегии,
где использование аналитической модели исторических альтернатив
является не только возможным, но и необходимым. При всех формальных
различиях, каждое из них так или иначе связано с проблемой исторической
каузальности.
Во-первых, это анализ ситуаций, в которых осуществляется выбор
того или иного решения, иначе говоря, ситуации конкуренции планов и
целей, оценка которых связана с просчетом последствий несостоявшихся
решений. Особо важен анализ соотношения индивидуального целенаправленного
действия, являющегося итогом оценки ситуации и выбора, с одной
стороны, и его реальных последствий - с другой. Значимость сферы
субъективного действия для феномена исторической альтернативности
оценивается А. Демандом весьма высоко. В частности, определяя поле
формирования "возможностей" и альтернатив, А. Деманд отводит ему
место в пространстве между "субъективными целями действия" и "объективными
обстоятельствами действия" (S. 43). Сама проблематика исторически
возможного, таким образом, соотносится с миром человеческих
планов, ожиданий, мотивов, включаемых в сферу объективного исторического
процесса^.

Постановка проблемы конкуренции планов и целей (S. 18-19), равно
как и просчета удельного веса субъективного выбора и объективного
контекста в определении направлений исторического развития, не является
новой^. Прежде всего аналитическую модель их исследования предст
авляет идеальный тип "целерационального действия" Вебера^. А. Дем
анд, однако, достаточно далек от веберовской гибкости в интерпретации
социальной и культурной значимости "идей" в контексте исторического
развития. Он предельно формализует значимость субъективного действия,
признает в ряду его последствий лишь структурно или генетически
обусловленные результаты. Это, в частности, отражено в предлагаемом
" О сфере "субъективного", определяемого через понятие интенции как структурном эле
менте исторического процесса, пишет р. Рюзен (RUsen J. Historische Vernunft. Gottingen,
1983). О кантианских истоках научно-логического осмысления двойственности исторических
явлений, сочетающих субъективное намерение и объективные обстоятельства см.:
Nagl-Docekal Н. Die Objektivitat.
^ Весьма важной в этой связи кажется теория Фр. Майнеке о гетерогенности целей
(Meinecke Fr. Ор. cit. S. 135ff.), на что указывает Г. Телленбах (Tellenbach G. Op. cit.
S. 298).
" Weber M. Wirtschaft und Gesellschaft. 5. АчП. lubingen, 1972.
350 Рецензии
им анализе альтернативы поведения Ганнибала после победы при Каннах
и его возможных последствий. Он полагает, что если бы в 216 г. до н.э.
Ганнибал принял решение о походе на Рим, весьма вероятно, что это, вопреки
распространенному мнению, завершилось бы взятием "Вечного город
а". Однако, анализ общего соотношения сил в Пунических войнах,
свидетельствует, по мнению А. Деманда, что гипотетическая империя во
главе с Карфагеном не могла быть долговечной. Мнение Мишле о том,
что в ходе Пунических войн решалась глобальная проблема, какая из
рас - индоевропейцы или семиты - будет властвовать над миром, кажется
немецкому историку исторически невероятной. Он считает, что поход
Ганнибала относился ко времени, когда превосходство Рима стало уже
объективно неизбежным. А. Деманд, таким образом, жестко привязывает
возможные результаты несостоявшегося (но вероятного) решения к
реальным результатам Пунических войн и "объективной" (единственно
возможной) оценке положения Рима. В его реконструкции не остается
пространства для каких-либо иных - парадоксальных, с точки зрения его
собственного анализа ситуации Рима - путей развития истории античного
Средиземноморья. Представляется, что субъективность выбора интересует
его не в своей широкой культурной отнесенности, но как формальный
элемент в спектре объективных исторических возможностей.
Важен для А. Деманда и дидактический аспект: ситуация "выбора",
отражающая механизм реакции участников на потенциальные возможности
развития актуального (для них) момента, является своеобразной универс
альной парадигмой поведения людей в условиях "планирования будущего".
Методика корректного определения историком "реальных альтерн
атив" прошлого, связанных с возможностями субъективного действия,
является поучительной в сфере "футурологических прогнозов"; рацион
альность анализа выходит за рамки профессионального этикета и приобрет
ает значение нормы для процедуры принятия решений о "несостоявшейся
истории" будущего.
Во-вторых, моделирование неосуществившихся альтернатив важно
при изучении исторической каузальности. А. Деманд отталкивается от
признания сложности причинно-следственных связей в истории, не укладыв
ающихся в формулу "механической" каузальности, causa aequat effectum.
Он считает моделирование ситуаций с отличным от "реальных" соотношением
"причины" и "следствия" полезным для "идентификации" событий
и процессов как реальных причин и следствий, равно как и для определения
спектра соотносимых друг с другом условий и последствий.
Аналитическая ревизия схем причинности неизбежно упирается в
проблему специфического для истории механизма реализации причинноследственных
связей. Здесь весьма существенным представляется изменение
А. Демандом акцентов в вопросе об исторических возможностях. Он
отмечает, что вопрос "Что произошло бы, если бы..,?", может быть заменен
вопросом "Что должно было бы произойти, чтобы не...?". Если
первый вопрос предполагает поиск причин и следствий, то постановка
второго требует рассмотрения исторического действия и его условий

Рецензии 351
(S. 106). Концентрация на условиях, т.е. широком контексте действия,
требует особого внимания к проблеме собственно исторической предопределенности
данного действия. В этом случае анализ проблемы альтерн
ативности истории требует, как кажется, выхода за пределы формальнологических
комбинаций и обращения к историко-культурной интерпретации.
Однако при решении проблемы каузальности, как и в моделировании
альтернатив, А. Деманд остается в пределах жесткой схемы структурной
систематизации, дополняя ее искусной спекулятивной рефлексией по
поводу диалектики "обусловленного", "вероятного" и "случайного" в истории.
Этим интеллектуальным изысканиям посвящены почти целиком
шестой ("Сложности") и седьмой ("Рассуждения") разделы книги.
В-третьих, рассуждения об альтернативности истории значимы в сфере
оценочных суждений. А. Деманд утверждает, что выдвинутое
М. Вебером требование свободы исторического анализа от оценочных
суждений никогда не сможет стать безусловной реальностью исследовательской
практики. При всей беспристрастности размышляющего историк
а характеристика тех или иных явлений и процессов так или иначе
упирается в культурную и историческую обусловленность его взглядов.
Рассмотрение возможных альтернатив тому или иному реальному феномену
может послужить источником корректировки оценочного, негативного
или одобрительного, отношения к нему. А. Деманд весьма остроумно
демонстрирует приемлемость этого утверждения на примере моделиров
ания альтернатив победе германцев в сражении в Тевтобургском лесу
с точки зрения их желательности в перспективе развития европейской истории
и культуры. Начиная с Ульриха фон Гуттена, в германской историогр
афии сформировался взгляд на это событие как на поворотный
пункт национального развития, значение которого далеко выходит за
рамки эпизода политической истории. В частности в нем видели гарантию
свободы германцев от "римского ярма". А. Деманд считает, что с
точки зрений реалий римской политики предполагаемое "рабство" герм
анцев является не более чем мифом национального сознания. Скорее
всего, германские племена разделили бы судьбу галлов и иллирийцев, были
бы романизированы и прочно интегрированы в римский культурный и
политический космос. По его мнению, это могло отразиться на ходе всей
последующей истории Европы, в частности на рубеже античности и средневековья
было бы предотвращено вторжение варваров в пределы Империи,
а Европа развивалась бы в ситуации прямого континуитета римской
политической и культурной традиции. Однако, задается вопросом
А. Деманд, насколько этот путь развития является желательным с точки
зрения современного европейца? По его мнению, в случае предложенной
им долговременной исторической перспективы, Европа - и в культурном,
и в политическом, и в этническом плане - не состоялась бы как таковая.
В-четвертых, моделирование исторических возможностей исключительно
важно в контексте определения значимости "вероятных случайностей"
в развитии исторического процесса. А. Деманд подчеркивает необходимость
различения исторически случайных и исторически закономер352
Рецензии
ных, или - точнее - обыденных событий. Определение значимости случ
айностей и произвольных решений для хода исторического процесса является
одной из существенных эвристических проблем исторического исследов
ания. В сущности, речь идет о кардинальном вопросе - о наличии
некоей имманентной логики или "разумности" исторического процесса,
которая способна адаптировать и подчинить себе бесконечное множество
возможных случайностей.
Рассмотрение вопроса об исторических последствиях случайностей,
полагает А. Деманд, необходимо связывать с аналитической реконструкцией
последствий не осуществившихся, но возможных случайностей.
Весьма интересным аналитическим ходом является выделение типов ситу
аций и сфер исторического процесса с точки зрения влияния на них случ
айных происшествий или произвольных решений. А. Деманд считает,
что это влияние велико в эпохи кризисов или на начальных стадиях процессов.
Действие "случайностей", по мнению А. Деманда, различно в отдельных
"секторах" реальной (осуществившейся) истории: оно отсутствует
в цивилизационных процессах, отчасти проявляется в сфере культурной
истории, оказывается порой весьма существенным в сфере политики,
имеет решающее значение в истории религии (S. 33-36).
Нетрудно заметить, что предлагаемая автором иерархия "исторических
секторов" с точки зрения устойчивости перед случайностями и подверженности
имманентной логике развития носит априорный характер и
отражает его собственную модель структурирования исторического процесс
а. Отмечу, что сам автор, несмотря на собственную ироническую саморефлексию
(или даже вопреки ей), не оговаривает умозрительной фиктивности
модели по отношению к описываемой реальности. Однако отк
аз от релятивизации собственных логических и понятийных оснований
формирует ситуацию заданности выводов: приступая к конкретному исследов
анию тех или иных ситуаций, исследователь оказывается обреченным
на заранее предопределенную стратегию умозаключений. Построения
автора отражают его исходные представления о структуре и природе
исторического процесса, о границах и возможностях познания "смысла"
истории.

А. Деманд отмечает, что достоверность реконструкции исторических
альтернатив и их предполагаемых последствий имеет высокий коэффициент
только в весьма ограниченных случаях. Прежде всего, на уровне
единичных событий и в перспективе, максимально хронологически приближенной
к исходной достоверной ситуации. Он полагает практически
невозможным просчет альтернативных тенденций в сферах, которые определяет
как "антропологические константы", длительные, или эпохальные
процессы. К ним он относит устойчивые формы социальной жизни,
сферы "цивилизации", производства, "организации", "Большие Культуры",
эпохальные течения в культуре и длительные тенденции в сфере политических
форм. Более того, оказывается, что эта проблема носит не
только когнитивный характер. Весьма важным является утверждение автор
а, что эти сферы социального бытия лишены альтернативности в поРецензии

353

токе исторического развития - "они предстают не столько как результат,
сколько как условие истории" (S. 104ff., 121).
Еще менее доказательными кажутся рассуждения автора относительно
общей структуры исторического процесса. Толчком или основанием
для них служит опыт размышления о "несостоявшейся истории", в частности
вывод о чрезвычайно низком уровне вероятности в конструкции
длительных или масштабных последствий несостоявшихся событий. Опир
аясь на это утверждение, А. Деманд выстраивает концепцию "уравновешив
ающего течения истории" (Fliessgleichgewicht der Geschichle). Смысл
этой категории-метафоры раскрывается в понятии "исправление историей
собственных ошибок" (S. 125). Внутренняя логика и направленность
исторического процесса, считает А. Деманд, обладает самостоятельной и
исключительной устойчивостью и формирует свою структуру таким обр
азом, что все потенциальные и реальные возможности, экстремальные
явления и случайности оказываются в ней гармонически соотнесены. Говоря
об "узловой" схеме исторического потока (периоды направленного
течения регулярно сменяются "ситуациями выбора" -S. 121)и изменчивости
его темпа (время длительного и устойчивого существования прерыв
аются моментами интенсивных изменений), А. Деманд определяет диалектику
равновесия и кризисов. Характерно, однако, что ситуация кризис
а, оказываясь временем интенсификации движения (Я. Буркхардт), лишь
корректирует обусловленный и направленный поток (S. 122). В этой схеме
центральное место отводится понятию длительной и устойчивой тенденции,
которая сама определяет высокую степень вероятности (детерминиров
анности) закономерных явлений и исправляет нежелательные изгибы
случайностей. Устойчивая тенденция сама гармонизирует разнонапр
авленные устремления и делает невозможным далеко идущий эффект
экстремальных явлений. Создавая образ телеологически предопределенного
течения истории, А. Деманд, однако, убирает его графическую линейность
и признает за ним способность к изгибам и поворотам.
Эта имманентная детерминированность, логичность и динамичность
истории предстает как феномен, закрытый для достоверных суждений исследов
ателя. А. Деманд считает, что адекватное постижение логики движения
истории как тотального процесса невозможно; достоверному определению
не поддается и истинное соотношение (в текущей ситуации, но
не в прошлом) закономерных и случайных возможностей. Такая модель
исторического процесса представляет собой изысканный и самоироничный
возврат от рассуждения о потенциальной альтернативности истории
к идее детерминизма, механизмы которого, однако, не поддаются адекв
атному интеллектуальному воспроизведению. Следуя своим убеждениям,
А. Деманд "открывает" правила имманентной исторической обусловленности,
но не конкретную модель ее воплощения. Не исключено, впрочем,
что вся эта "метафизика" является не более чем пародией на философско-исторические
рецепты предшественников.
Заключительным аккордом звучит признание А. Демандом своего
"модернизированного гегельянства" (S, 135-136). Он выражает полную
12. Одиссей, 1997...
354 Рецензии
готовность признать имманентную логичность и разумность истории, одн
ако полагает, что презумпция истинности истории не является основанием
для притязаний на ее постижение. Уже в силу этого люди - ученые ли,
реальные ли участники событий - катастрофически и безнадежно ограниченны
в осознании истинных целей Истории с большой буквы и вынуждены
творить собственную историю. Историю тотальную и историю человеческую
А. Деманд весьма ловко разводит через понятия макро- и микрокосмос
а, существующих по своим собственным, абсолютно не совпад
ающим законам. Законы каузальности, категории цели и мотивов являются
достоянием микрокосмоса и не имеют решительно никакого отношения
к историческому макрокосмосу. Так решительным и одновременным
признанием абсолютной объективности и абсолютной субъективности
истории, ее скрытости и доступности для рационального познания заверш
ает свою интеллектуальную игру А. Деманд.

"Трактат" А. Деманда вполне мог бы получить подзаголовок "Рассуждения
о профессиональной этике историка". Не случайно его основным мотивом
является защита "реальности" истории в ее двух ипостасях: "реальности"
или предметности истории как материала для исследования и "реальности"
как адекватности ее логического постижения. Признание этой двуединой
формулы кажется ему исходным критерием научности исследования.
Безусловная защита этой категории приобретает, однако, гротескный характер.
Границы и возможности объективного познания оказываются бесконечно
узкими перед лицом скрытой от него разумности тотальной истории.
"Объективность" последней, в свою очередь, оказывается метафизической
фикцией, основанной преимущественно на вере, а не на логической редукции
эмпирического опыта. Эмпирическое поле истории, подлежащее адекв
атной экспертизе на предмет закономерностей и каузальных связей, предст
авляет лишь верхушку айсберга "реальной истории".
Атака А. Деманда на два исходных положения традиционной исторической
науки: адекватность эмпирического поля исследования историческому
процессу, во-первых, и абсолютное могущество рационального позн
ания, во-вторых, сближает А. Деманда с борцами против "исторического
реализма". Однако настойчивая апология предметности, обращение к
фактической реальности и действенности научно-логических методов позн
ания носит весьма серьезный характер. Теряя конвенциональную абсолютность,
категории научной объективности и реализма приобретают
вполне определенную профессионально-этическую наполненность.
А. Деманд считает, что отказ от них разрушает всю систему идентичности
исторического исследования как такового: исследователь, отказывающийся
от этих установок, становится своеобразным имитатором, преступ
ающим границы профессиональной честности. В сущности работа
А. Деманда является апологией рациональности. Рациональности, способной
подвергнуть ироническому скепсису самые глубокие свои основания,
однако осознающей необходимость защиты собственной идентичности
как гарантии от саморазрушения и лукавого заигрывания со всепоглощ
ающей риторикой.
Рецензии 355
Интенсивность и определенность рефлексии А. Демавда по поводу
альтернативности истории провоцирует сопоставление предложенного
им подхода с обращенными к тому же предмету идеями Ю.М. Лотмана,
сформулированными им в книге "Культура и взрыв" и посмертно изданной
статье "Изъявление господне или азартная игра?"^. Исходным основ
анием для постановки проблемы исторической альтернативности для
Ю.М. Лотмана является несогласие с традиционным взглядом на историю
как линейный и однонаправленный процесс. Он считает, что происходит
искажение действительности, рассмотренной в исторической ретроспективе:
жесткая направленность взгляда из "настоящегоо в прошлое" неизбежно
воспринимает произошедшие события "не только как наиболее вероятные,
но и единственно возможные". В этом отношении позиция Ю.М.
Лотмана почти идентична подходу А. Деманда, отвергающему высокомерный
"взгляд победителя", стоящего у завершения исторического процесс
а, на его истоки. Оба исследователя признают безусловную презумпцию
альтернативности исторического процесса.
Сходство в понимании существа проблемы не препятствует, однако,
выбору различных путей ее разрешения. Рассуждения Ю.М. Лотмана и
А. Деманда представляют не просто две версии, но две научных логики,
уже в силу своих исходных оснований по-разному конституирующих
предмет своего рассмотрения. Логика А. Деманда - это путь отчужденного
наблюдения за объектом, требующий его непрерывной формальной
систематизации и просчета соотношения "основных" и частных элементов.
Логика Ю.М. Лотмана - это путь культурной интерпретации,
обращенной к интегрирующей силе системы и ищущей не формальной
упорядоченности ее элементов, но имманентной парадоксальности
существования.
Реконструкции А. Деманда напоминают усилия шахматиста, просчитыв
ающего различные комбинации, но неизбежно соблюдающего правил
а движения фигур и их иерархии. Отсутствие места для практического
применения исторической и культурной герменевтики приводит к эффекту
"плоскостного изображения". Он проявляется и при демонстрации
техники применения модели "несостоявшейся истории" в историческом
исследовании, и в финальных суждениях о действии законов каузальности
в истории, и в обсуждении диалектики закономерного и возможного, и в
завершающей теоретической модели исторической динамики. Характерной
для А. Деманда процедурой является, в частности, редукция сферы
осознанного и ценностного мотивированного человеческого действия к
статусу особого типа ограниченных в своих последствиях альтернатив,
изначально детерминированных своей структурной принадлежностью тому
или иному сектору социальной реальности. Субъективное человеческое
действие, мир сознания и "идей" теряют свои специфическую объем^
Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М., 1992; Он же. "Изъявление господне или азартная
игра?". Закономерное и случайное в истории // Ю.М. Лотман и тартуско-московская семиотическ
ая школа. М., 1994. С. 353-364.

12*
356 Рецензии
ность и "субъективность", превращаются всего лишь в специфические
формальные составляющие объективного процесса. В этом смысле метафизическ
ая картина исторической динамики как разумного, все уравновешив
ающего потока, с манихейским дуализмом разделенного на сферы
макро- и микрокосмоса, кажется лишь образной инкорпорацией самой
логики беспрерывной формально-логической систематизации, доминирующей
в размышлении А. Деманда.
Рассуждение Ю.М. Лотмана по самой своей структуре представляет прямую
антитезу логике А. Деманда. Он изначально отталкивается от парадокс
альной универсальности феномена культуры или, точнее, сферы знаковых
систем (определяемой им через понятие "семиозис") в контексте социального
и исторического существования. Для сравнения отмечу только, что у А. Дем
анда феномен культуры редуцирован к понятию "сектор культурной истории".
Для Ю.М. Лотмана сфера культуры, являясь областью формирования и
знаковой кодировки смыслов, требует "актантов" (термин Ю.М. Лотмана),
созидающих культуру и одновременно транслирующих ее в систему социального
поведения. В модели Ю.М. Лотмана творческое, субъективное, осмысленное
и ценностно детерминированное поведение людей представлено центр
альным элементом исторического процесса. Сферу культуры Ю.М. Лотман
рассматривает в качестве динамического ядра истории. Не случайно значительн
ая часть работы "Культура и взрыв" отведена описанию механизмов
культуры, специфике ее языка, ее отношению к внешней "объективной" соци
альной реальности. Эти отступления от основной темы - проблемы исторической
динамики - вовсе не являются случайными. Внутренний динамизм и
парадоксальность культуры, ее экспансия во все сферы социальной жизни
конституируют не только ее статус динамического ядра, но и оказывают прямое
влияние на механизмы общеисторического движения. Способность культуры
к взрывам, производству принципиально новых смыслов и кодов, преодолению
собственной инерции, совмещению несовместимых явлений, наконец,
превращению случайного в закономерное в ситуации взрыва являются ее
важнейшими имманентными характеристиками. Ю.М. Лотман отмечает в качестве
существенной структурной особенности культурной динамики движение
между традицией (повторением известного) и созиданием нового. Последнее,
в его видении, неизбежно приобретает взрывной характер, но не является
точкой кризиса, лишь прерывающей размеренность объективно
предопределенного движения. Культурный взрыв становится моментом творчеств
а, где всякая обусловленность теряет свою действенность, где открывается
путь для возникновения непредсказуемых альтернатив. Существенным
элементом всей концепции является гипотеза о том, что ситуация взрыва неизбежно
сопровождается порождением принципиально новых, не запрограммиров
анных системой явлений: дальнейшее "спокойное" развитие адаптирует
их и оценивает как обусловленную закономерность, однако взгляд с другой
стороны вскрывает их экстремальную новизну.
Мир субъективного человеческого действия отражает динамическое
своеобразие культуры. В то же время он обладает и индивидуальной спецификой.
Ю.М. Лотман признает корректировку его культурно обусловРецензии

357

ленной динамичности внешними безличными и длительными процессами.
Принимая концепцию длительных исторических процессов, лежащих как
бы вне воздействия субъективных действий и случайностей, Ю.М. Лотм
ан, однако, отказывается признать за ними определяющее значение в
структуре исторической динамики. "История не есть только сознательный
процесс, но она и не только бессознательный процесс". История
предстает как "взаимное напряжение того и другого". Отраженный в человеческом
творчестве и субъективности мир культуры служит "источником
динамизма", в то время как внешние, длительные исторические
процессы являются залогом устойчивости, не допускающей превращения
динамики в хаос. Природа этих процессов "большой длительности", хотя
они и характеризуются как внешние по отношению к культуре, тоже имеет,
согласно Ю.М. Лотману, культурную обусловленность - во всяком
случае, они явно сопоставимы с механизмами организации и сохранения
традиции.
Давая характеристику общим закономерностям исторической динамики,
Ю.М. Лотман видит в ней прямое отражение культурной динамики,
структуру которой он определяет как узловую. "Узел", прерывающий линейное
движение, является моментом взрыва, прерывающего действенность
механизмов каузальности и способного порождать неожиданные
для системы явления. В состоянии "взрыва" смешиваются все внутрисистемные
параметры, и линейный процесс трансформируется в континуум.

Казалось бы, в представлениях Ю.М. Лотмана и А. Деманда об исторической
динамике можно обнаружить много точек пересечения. Оба
признают альтернативность развития, "узловую" схему движения истории,
действенность случайностей в моменты кризисов, неоднозначность
законов исторической каузальности, наконец, корректирующую силу
длительных исторических процессов. Оба исследователя приходят к заключению
о сложном и диалектичном соотношении "закономерностей",
"вероятностей" и "случайностей" в истории. Однако это сходство оказыв
ается весьма эфемерным на уровне целостного отношения к феномену.
У А. Деманда основой исторического динамизма оказывается органическое
движение длительных тенденций, сливающихся в единый поток и
подчиняющих себе всякого рода неожиданности, выбивающиеся из ряда
длительной обусловленности. Социальная система не знает стремительных
внутренних переломов, но способна на последовательную смену тенденций,
механизм которой скрыт от человеческой логики и находится вне
сферы человеческих усилий. Мысль Ю.М. Лотмана, как кажется, развор
ачивается в противоположном направлении. Механизм исторической
динамики соотносится им с состоянием кризиса, или - точнее - культурного
взрыва. Эта точка видится ему пучком альтернатив, подчиняющихся
не закону вероятности, но случайности; в ней происходит парадоксальный,
с точки зрения системной каузальности, выбор. Экстраординарность
его уже в момент осуществления начинает нивелироваться механизмами
традиции, однако, лишь после привнесения момента неожиданной новизны
в саму систему. Логика исторической динамики у Ю.М. Лотмана под358
Рецензии
разумевает способность социальной системы, подчиненной законам развития
культуры, к парадоксальному и взрывному самообновлению. Предл
агаемая им модель включает, по-видимому, не одну, а две пары оппозиций,
выстраиваемых из категорий "взрыв"-"линейная адаптация" и
"взрыв" - "сохранение традиции". Первая придает ситуации взрыва
смысл экстраординарного события, сменяющего уравновешенный ход событий.
Вторая признает состояние взрыва некоей константой существов
ания социальной системы, подчиненной механизмам культуры. Историческ
ая динамика оказывается соотнесенной не только со схемой узлового
движения, но и с постоянным балансированием между "незаконными"
обновлениями и поддержанием традиции.
Сходящиеся в постановке проблемы и ряде характеристик работы
А. Деманда и Ю.М. Лотмана представляют феномен контрапункта различных
научных логик: логики формализующего упорядочения и логики
культурной интерпретации. Ни одна из них ни лучше, ни убедительнее
другой, но каждая ищет и находит в предмете наблюдения то, чего сама
интуитивно ожидает: одна - равновесия и упорядоченности, другая - пар
адокса и неожиданности. Их органическое сведение в рамках единого исследов
ания представляется невыполнимой утопией. Однако мысленное
признание правды другой логики, при выборе одной из них в практическом
исследовании, кажется условием идентификации самого исследования
и как научного, и как исторического.

Закладка в соц.сетях