Жанр: Электронное издание
Л. П. Репина
ВЫЗОВ ПОСТМОДЕРНИЗМА
И ПЕРСПЕКТИВЫ НОВОЙ КУЛЬТУРНОЙ
И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ
Историческая наука переживает в конце XX в. глубокую внутреннюю
трансформацию, которая ярко проявляется и на поверхности академической
жизни - в трудной смене поколений, интеллектуальных ориент
аций и исследовательских парадигм, самого языка истории. Современн
ая историографическая ситуация все чаще и все уверенней характеризуется
как постмодернистская '. Если сравнить некоторые аспекты историогр
афической ситуации конца 60-начала 70-х годов с современной, то
контрасты между ними бросаются в глаза. Это прежде всего и главным
образом принципиальные различия в понимании характера взаимоотношений
историка с источником, предмета и способов исторического позн
ания, содержания и природы полученного исторического знания, а также
формы его изложения и последующих интерпретаций исторического
текста. Одним из наиболее заметных знаков перемен стало интенсивное
использование в исторических работах источников литературного происхождения
с помощью теорий и методов, заимствованных из современного
литературоведения.
Наряду со словом "кризис", которое практически не сходит со страниц
научно-исторической периодики последнего десятилетия, на них замельк
али ставшие не менее "популярными" фразы "лингвистический поворот"
и "семиотический вызов", В научной периодике появилось множество
публикаций, обзоров, полемических выступлений, зачастую весьм
а эмоциональных, а иногда просто панических. В самом конце 80н
ачале 90-х годов прошли серьезные теоретические дискуссии в журнал
ах "History and Theory", "American Historical Review", "Speculum", "Past
and Present", "The Monist" и многих других ^ Споры продолжаются и сегодня.
В них принимают активное участие и философы истории, и сами
историки. В этих научных дебатах оттачиваются новые концепции, совершенствуются
формулировки, создается платформа для будущего консенсус
а.
Материалом для моих наблюдений послужили все эти многочисленные
публикации в периодике, а также монографические исследования и
коллективные сборники статей, вышедшие в последние годы и отразившие
не только те вызовы времени, с которыми столкнулись историки на
рубеже двух веков и эпох (и даже тысячелетий), но и весь спектр реакций
на эти вызовы.
Главный вызов постмодернизма истории направлен против ее предст
авления об исторической реальности и, следовательно, об объекте исторического
познания, которые выступают в новом толковании не как
нечто внешнее познающему субъекту, а как то, что конструируется язы26
Hcropuk a nouckax метода
ковой и дискурсивной практикой. Язык рассматривается не как простое
средство отражения и коммуникации, а как главный смыслообразующий
фактор, детерминирующий мышление и поведение. Вслед за семиотическим
отрицанием "невинности" малых лингвистических форм по отношению
к описываемой ими внеязыковой действительности, подвергается
сомнению "естественность" исторического дискурса как такового, проблем
атизируется само понятие и предполагаемая специфика исторического
нарратива как формы адекватной реконструкции прошлого. Подчеркивается
креативный, искусственный характер исторического повествования,
выстраивающего неравномерно сохранившиеся, отрывочные и нередко
произвольно отобранные сведения источников в последовательный временнбй
ряд.
По-новому ставится вопрос не только о возможной глубине исторического
понимания, но и о критериях объективности и способах контроля
со стороны исследователя над собственной творческой деятельностью. От
историка требуется пристальнее вчитываться в тексты, использовать новые
средства для того, чтобы раскрыть то, что скрывается за прямыми
высказываниями, и расшифровать смысл на первый взгляд едва различимых
изменений в языке источника, анализировать правила и способы прочтения
исторического текста той аудиторией, которой он предназначался,
и многое другое. Серьезные изменения в связи с формированием постмодернистской
парадигмы в историографии происходят в сфере профессион
ального сознания и самосознания историков, поскольку этот вызов заст
авляет пересмотреть традиционно сложившиеся представления о собственной
профессии, о месте истории в системе гуманитарно-научного знания,
о ее внутренней структуре и статусе ее субдисциплин, о своих исследов
ательских задачах,
Итак, постмодернистская парадигма, которая прежде всего захватил
а господствующие позиции в современном литературоведении, распростр
анив свое влияние на все сферы гуманитарного знания, поставила
под сомнение "священных коров" историографии: 1) само понятие об исторической
реальности, а с ним и собственную идентичность историка,
его профессиональный суверенитет (стерев казавшуюся нерушимой грань
между историей и литературой); 2) критерии достоверности источника
(размыв границу между фактом и вымыслом) и, наконец, 3) веру в возможности
исторического познания и стремление к объективной истине
("божественной истине западного сознания", по выражению Анны Вежбицкой).
В этом смысле, пожалуй, наиболее выразительно звучит название
книги П. Новика "Та благородная мечта", в которой обсуждается
вопрос об объективности истории ^
Вот почему многие историки встретили "наступление постмодернистов"
буквально в штыки. Психологический аспект переживания смены
парадигм несомненно сыграл в этом решающую роль. Именно угроза соци
альному престижу исторического образования, статусу истории как науки
обусловила остроту реакции и довольно быструю перестройку рядов
Л П. Репина. Новая kультуpнaя и интеллектуальная история27_
внутри профессионального сообщества, в результате которой смешалась
прежняя фронтовая полоса между "новой" и "старой" историей и некоторые
враги стали союзниками, а бывшие друзья и соратники - врагами.
Эмоциональное предупреждение вечного стража профессиональной исключительности
Дж. Элтона о том, что "любое принятие этих (постмодернистских.
-Л.Р.) теорий - даже самый слабый и сдержанный поклон в
их сторону - может стать фатальным" *, несомненно отражает широко
распространенное ныне среди историков старшего поколения состояние.
То поколение историков, которое завоевало ведущее положение в "невидимом
колледже" на рубеже 60-70-х годов (и ранее), тяжело переживает
крушение привычного мира, устоявшихся корпоративных норм.
При этом совершенно очевидно, что "железная поступь" постмодернизм
а звучит и воспринимается по-разному, например, в США и во
Франции, в Германии и в Великобритании, в зависимости от динамики
перемен и конкретной ситуации, сложившейся в той или иной национальной
историографии. Тем не менее везде на виду, как это бывает всегда,
оказались крайности: с одной стороны, заявления о том, что якобы "не
существует ничего вне текста", "никакой внеязыковой реальности", которую
историки способны понять и описать, с другой - полное неприятие
и отрицание новых тенденций.
Именно в американской академической среде дискуссия шла на повышенных
тонах. Но подспудно здесь велась и серьезная работа, которая
долго оставалась незаметной под пеной модных увлечений и бряцание
оружием с обеих сторон. В американском литературоведении, предельно
открытом и весьма чувствительном к влиянию последних достижений зап
адноевропейской теоретической мысли, идеи французских постструктур
алистов и немецких неогерменевтиков получили благодатную почву, В
свою очередь, распространение новых теорий и приемов критики за пределы
того, что мы называем художественной литературой, на анализ собственно
исторических произведений было связано с концептуальными
разработками американских гуманитариев, прежде всего с так называемой
тропологической теорией истории '. Поэтому вполне закономерным
выглядит тот факт, что в основном усилиями американских историков во
главе с ее автором, признанным лидером постмодернистского теоретического
и методологического обновления историографической критики
Хейденом Уайтом, было создано одно из наиболее перспективных напр
авлений интеллектуальной истории.
В последние годы, по мере усвоения поначалу казавшихся сумасбродными
идей, все больше стали звучать голоса "умеренных", призыв
ающие к взаимопониманию и примирению. Сначала среди желающих
найти компромисс ведущую роль играли философы, занимающиеся проблем
ами эпистемологии ^ Несколько позднее на страницах исторической
периодики появился ряд статей, в которых были не только тщательно
проанализированы очень важные, центральные моменты полемики, отразившие
внутренний протест историков против крайностей "лингвистичес28
Hcropuk в nouckax метода
кого поворота", но и предложены весомые аргументы в пользу так назыв
аемой средней позиции, выстроенной вокруг ставшей в настоящее время
центральной концепции опыта, несводимого полностью к дискурсу.
Постепенно расширяется круг историков, разделяющих эту "среднюю
позицию". Они исходят из существования реальности вне дискурса,
независимой от наших представлений о ней и воздействующей на эти
представления, однако переосмысливают свою практику в свете новых
перспектив и признают благотворное влияние "лингвистического поворот
а" в истории постольку, поскольку он не доходит до того крайнего предел
а, за которым факт и вымысел становятся неразличимыми и отрицается
само понятие истории, отличное от понятия литературы ". В этом
смысле становится более обоснованным резюме Л. Стоуна, которое в
свое время могло показаться чересчур оптимистичным: "Я верю, что возможно
найти общую платформу, на которой сойдутся большинство историков
моего поколения и наиболее осмотрительные из постмодернистов.
Мое возражение в отношении работ историков, ослепленных соблазнами
"дискурса", возникает только тогда, когда они доводят свое утверждение
автономии "дискурса" до признания его совершенно независимым историческим
фактором, что делает невозможным объяснение изменений на
основе более сложного взаимодействия материальных условий, идеологии
и власти" *.
Сменившиеся междисциплинарные пристрастия вновь поставили
болезненную проблему: с одной стороны, история получила эффективное
и столь необходимое ей, по мнению многих, противоядие от редукционизм
а социологического и психологического, с другой - недвусмысленно
заявила о себе его новая форма - сведение опыта к тексту, реальности
к языку, истории к литературе. "Средняя линия" все ближе придвигалась
к той черте, за которую историкам отступать уже было просто некуда.
На недавно состоявшемся XVIII Международном конгрессе исторических
наук в Монреале "третья позиция", отличная и от научно-объективистской,
и от сугубо лингвистической, была выражена в полной мере.
Именно в ее конструктивном духе были выдержаны все основные и
обобщающие доклады по теме "Фиктивность, нарративность, объективность
(история и литература, историческая объективность)", оказавшейся
единственной секцией, специально посвященной обсуждению жгучих
эпистемологических проблем. "Средняя позиция" была прямо деклариров
ана и в названиях некоторых сообщений: "история между нарративом и
знанием" (Р. Шартье), "между фиктивностью и объективностью: в поиск
ах средней позиции" (Дж. Иггерс), "навстречу теории мидолграунда"
(Г. Спигел). В представленных докладах подчеркивалось, что невозможность
"прямого восприятия реальности" вовсе не означает, что никакого
реального прошлого вообще не существовало, и поэтому "конструирование"
этой реальности историком не может быть произвольным, а также
обращалось внимание на обнадеживающие перспективы нового сближения
истории и литературы и необходимость развернутого анализа их конЛ
П. Репина. Новая 1"ультурная и интелле1(туальная история____________29_
кретного взаимодействия по всей пространственно-временной шкале ^
Тем не менее, как показали открытые после запланированных выступлений
прения, над многими историками все еще довлеет синдром кризиса,
ощущение насильственной ломки, которое не дает возможности "выйти
из-за баррикад" и вплотную заняться пересмотром некоторых обветшавших
теоретических постулатов. На необходимость ревизии старого "багаж
а" и вдумчивого, дифференцированного подхода к тому, что содержится
в новых предложениях, указывают не разрешимые в рамках сложившейся
парадигмы эпистемологические трудности, которые обнаружились в самой
историографической практике и о которых уже столь много было
сказано не только критиками, но и ведущими представителями nouvelle
histoire 'ш.
Рассматривая проявление новых тенденций в историописании, будет,
видимо, нелишним еще раз констатировать неразрывность интеллекту
альных процессов в сфере гуманитарного знания. В этом смысле нельзя
не согласиться с авторами коллективной монографии "К новому пониманию
человека в истории", которым нынешняя историографическая революция
видится "одной из важнейших составляющих постмодернистской
трансформации западной культуры" ". В то же время, особенно в связи с
жаркими баталиями, которые сопровождались созданием образа покушающегося
на суверенитет истории внешнего врага, мне представляется
существенно важным еще раз подчеркнуть, что в своей основе новые
тенденции вовсе не были навязаны извне. Будучи одним из проявлений
всеобщего культурного сдвига, так называемый лингвистический поворот
воплотил в себе все то, что длительное время оставалось невостребованным
и казалось утраченным, но постепенно вызревало в самой историогр
афии, и то, что было переработано ею в лоне междисциплинарной
"новой истории".
Следует признать, что по меньшей мере один "пророк", британский
историк Артур Марвик, в совершенно не располагающих к этому обстоятельств
ах уже в 1971 г. отметил начало поворота "к такому типу истории,
который характеризуется тесной близостью с литературой" ". Между тем
энтузиазм нового поколения историков 60-70-х годов по отношению к
социально-научной, социологизированной истории (продукт "социологического
поворота", воспринимавшегося традиционалистами не менее апок
алиптически), сменился неуклонно нараставшим разочарованием. Задолго
до "лингвистического поворота" стала очевидной и необходимость
структурной перестройки всех исторических дисциплин: старое деление
на экономическую, политическую, социальную историю и историю идей
изжило себя основательно. До поры до времени эта перестройка проходил
а латентно на постоянно "разбухавшем" исследовательском поле, колонизов
анном некогда новой социальной историей с ее переплетающимися
и перетекающими одна в другую субдисциплинами. Наконец, на рубеже
70-х и 80-х годов в социальной истории происходит решающий
сдвиг от социально-структурной к социально-культурной истории, свя30
Hcropuk в nouckax метода
занный с распространением методов культурной антропологии, социальной
психологии, лингвистики (прежде всего в истории ментальностей и
народной культуры), с формированием устойчивого интереса к микроистории,
с "возвращением" от внеличностных структур к индивиду, к
анализу конкретных жизненных ситуаций. Особенно это стало заметным
в 80-е годы, когда под влиянием символической антропологии сложилось
и обрело множество сторонников соответствующее направление в антропологически
ориентированной социальной истории.
Пожалуй, наиболее отчетливо ощущение континуитета, "процесса
большой длительности" в историографии второй половины XX столетия
сквозь призму личных воспоминаний выразил Л. Стоун, выступивший в
дискуссии "История и постмодернизм" на страницах журнала "Past and
Present" ". "Когда я был еще очень молод.., меня учили следующим вещ
ам..: тому, что надо писать ясно и понятно; что историческая истина недостижим
а, а любые выводы предварительны и гипотетичны и всегда могут
быть опровергнуты новыми данными..; что все мы подвержены пристр
астиям и предрассудкам - национальным, классовым и культурным..;
что документы - мы не называли их в те дни текстами - написаны
людьми, которым свойственно ошибаться, делать ложные утверждения и
иметь свои собственные идеологические позиции.., а потому следует
принимать в расчет намерения авторов, характер документа и контекст, в
котором он был создан; что восприятия и представления о реальности часто
весьма отличны от этой реальности и иногда имеют не меньшее историческое
значение, чем она сама; что ритуал играет важную роль и как
выражение религиозных представлений, и как демонстрация власти -
вот почему мы восхищались "Королями-чудотворцами", а позднее "Двумя
телами короля" Эрнста Канторовича. Ввиду всего этого, я полагаю,
что, за некоторыми примечательными исключениями, мы вовсе не напомин
али тех позитивистских троглодитов, которыми нас теперь часто
представляют" ^
Совершенно не похожие на "позитивистских троглодитов", историки
среднего поколения позитивно восприняли "семиотический вызов" и
"реванш литературы" ^, можно сказать, перековав мечи на орала. В результ
ате в новейшей историографии сформировалось два наиболее перспективных
и широких течения, со своими оригинальными подходами, в
которых проявляется мощное стимулирующее воздействие постмодернистских
тенденций: новая культурная и новая интеллектуальная история.
Эти родственные многослойные образования в одних трактовках напомин
ают сиамских близнецов, а в других обладают, кажется, способностью
расходиться между собой и вновь смыкаться, как Сцилла и Харибда, и
время от времени менять обличья, выставляя на первый план то одну, то
другую из своих разнородных составляющих. Попытки разобраться в
каждом из них в отдельности и в их непростых взаимотношениях предприним
аются с завидной регулярностью целым рядом ученых-практиков ^.
Л /7. Репина. Новая Культурная и интелле1"туальная история 31
Признание активной роли языка, текста и нарративных структур в
созидании и описании исторической реальности является базовой характеристикой
так называемого нового культурологического подхода к истории,
под которым обычно понимают совокупность некоторых наиболее
общих теоретических и методологических принципов, разделяемых новой
культурной и новой интеллектуальной историей. Именно поэтому некоторые
исследователи предпочитают не проводить между последними
сколько-нибудь отчетливого водораздела. И эту позицию можно принять,
если учесть, что нередко сами их представители дают им всеобъемлющее
толкование. Но все же некоторые обстоятельства происхождения и специфические
задачи, поставленные перед этими направлениями их "отцами-основ
ателями", позволяют говорить о каждом из них отдельно.
Новая культурная история формируется, если можно так выразиться,
в болевых точках "новой социальной истории", ставших в процессе
переопределения самой категории "социального" и мобилизации всего
наиболее жизнеспособного в арсенале социокультурной истории точками
роста. Большие надежды возлагаются на переориентацию социокультурной
истории "от социальной истории культуры к культурной истории соци
ального", или "к культурной истории общества", предполагающей конструиров
ание социального бытия посредством культурной практики, возможности
которой, согласно версии Р. Шартье, в свою очередь определяются
и ограничиваются практикой повседневных отношений. Главная
задача исследователя состоит в том, чтобы показать, каким именно образом
субъективные представления, мысли, способности, интенции индивидов
включаются и действуют в пространстве возможностей, ограниченном
объективными, созданными предшествовавшей культурной практикой
коллективными структурами, испытывая на себе их постоянное воздействие.
Это сложное соподчинение описывается аналогичным по сост
аву понятием репрезентации, позволяющим артикулировать "три регистр
а реальностей": с одной стороны, коллективные представления - мент
альности, которые организуют схемы восприятия индивидами "социального
мира"; с другой стороны, символические представления - формы
предъявления, демонстрации, навязывания обществу своего социального
положения или политического могущества, и, наконец, "закрепление за
представителем-"репрезентантом" (конкретным или абстрактным, индивиду
альным или коллективным)" утвержденного в конкурентной борьбе
и признанного обществом социально-политического статуса . В такой
интерпретации социально-классовые конфликты превращаются в "борьбу
репрезентаций". Аналитический потенциал концепции постоянно конкурирующих
"репрезентативных стратегий" открывает новые перспективы
в описании, объяснении и интерпретации динамики социальных процессов
разных уровней.
Новая культурная история отвергает жесткое противопоставление
народной и элитарной культуры, производства и потребления, создания и
присвоения культурных смыслов и ценностей, подчеркивая активный и
32 Hcropuk в nouckax метода
продуктивный характер последнего '*. Именно в этом варианте новая
культурная и новая интеллектуальная история как бы сливаются воедино.
И все же последняя сохраняет свою специфику в том, что касается ее
особого внимания к выдающимся текстам "высокой культуры" ^.
Итак,- если новая культурная история акцентирует свое внимание на
дискурсивном аспекте социального опыта в самом широком его понимании,
то домен новой интеллектуальной истории - произведения "высоколобых",
история общественной, политической, философской, научной
и -par excellence - исторической мысли ^. Вполне естественно, что эти
направления по-разному представлены в отдельных исторических субдисциплин
ах. Под влиянием "лингвистического поворота" и конкретных
работ большой группы "новых интеллектуальных историков" радикальным
образом преобразилась история историографии, которая неизмеримо
расширила свою проблематику и отвела центральное место изучению
дискурсивной практики историка. Отклоняясь в сторону литературной
критики, она имеет тенденцию к превращению в ее двойника - историческую
критику, а возвращаясь - обновленная - к "средней позиции",
получает шанс стать по-настоящему самостоятельной и самоценной исторической
дисциплиной ".
Подходы и проблематика новой культурной истории как истории
представлений проявились в самых разных сферах современного исторического
знания. Позволю себе остановиться несколько подробнее на конкретном
материале гендерной истории, само формирование которой было
связано с рассмотренными выше общими процессами, а последующие
изменения отличались, на мой взгляд, еще большей интенсивностью.
Собственно сама "титульная" концепция гендера ("пола-рода"), альтерн
ативная понятию биологически детерминированного пола-секса, появил
ась в истории женщин и стала ключевой категорией анализа в выделившейся
из нее гендерной истории в 80-е годы ^, Согласно гендерно.й теории,
отношения полов и соответствующие модели поведения не задаются
напрямую природой, а являются культурно обусловленными, они "конструируются"
обществом, предписываются институтами социального
контроля и культурными традициями ^. Большинство сторонников гендерного
подхода ставило перед собой задачу исследовать функциониров
ание и репродуцирование различий и иерархии полов на основе их комплексной
социокультурной детерминации. Вскоре, однако, базовая концепция
гендерной истории была наполнена более емким содержанием. В
обновленном виде она была введена в научный оборот известным америк
анским историком Джоан Скотт и представлена в единстве четырех нер
азрывно взаимосвязанных и принципиально несводимых друг к другу
компонентов: во-первых, наличествующих культурных символов, способных
вызывать множественные противоречивые образы, которые можно
было бы назвать гендерными репрезентациями; во-вторых, сложившегося
Л /7. Репина. Новая Культурная и интеллектуальная история 33
в религиозных, правовых, политических, педагогических и научных учениях
комплекса нормативных утверждений, которые определяют спектр
возможных интерпретаций этих символов; в-третьих, социальных институтов
(семья, рынок труда, система образования, государственное устрой-
ство и др.), осуществляющих гендерно-дифференцированную политику
ограничения и контроля; и наконец, в-четвертых, самоидентификации индивид
а. Таким образом, был предложен вариант теоретического решения
проблемы взаимосвязи индивидуального и коллективного опыта.
В последние годы все более видную роль в исследованиях по истории
женщин играют представители, вернее - представительницы "новой
интеллектуальной истории", которым удалось в частности предложить
свои оригинальные интерпретации развернувшейся в Европе XVI-XVII
веков международной литературной и религиозной полемике о характере
женщин. В результате существенно обогатилась сложившаяся в историогр
афии одноцветная картина нормативных предписаний и расхожих
представлений о женщинах, в которых обычно фиксировался сугубо мужской
взгляд на этот предмет и, несмотря на наличие некоторых внутренних
противоречий, рисовались в целом негативные стереотипы восприятия,
а также навязываемые социумом модели женского поведения, жестко
ограничивавшие свободу выражения. Работы "новых интеллектуальных
историков", продемонстрировавшие активность женщин в общественном
дискурсе, дали старт новой дискуссии - о возникновении идеологии феминизм
а или ее элементов в XVII в. ^
Так, например, авторы книги "Половина человечества" К. Хендерсон
и Б. Макманус провели обстоятельный анализ литературного и соци-
ального контекстов "памфлетной войны" по поводу женских качеств, котор
ая выявила диалогическое сосуществование противоположных комплексов
представлений о женщинах в Англии эпохи Возрождения, и пришли
к заключению, что "хотя защитницы женщин и не требовали реформ,
которые могли бы улучшить их социально-политическое положение, они
помогли заложить основание для более активного феминизма, воспитыв
ая в женщинах уверенность в своих интеллектуальных и нравственных
достоинствах" ". "Феминисты" начала Нового времени доказывали несостоятельность
бытовавших в общественном сознании негативных женских
стереотипов, которыми оперировали их противники, пытались разрушить
образы "коварной соблазнительницы", "свар
...Закладка в соц.сетях
