Л. П. Репина
ВЫЗОВ ПОСТМОДЕРНИЗМА
И ПЕРСПЕКТИВЫ НОВОЙ КУЛЬТУРНОЙ
И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНОЙ ИСТОРИИ
Историческая наука переживает в конце XX в. глубокую внутреннюю
трансформацию, которая ярко проявляется и на поверхности академической
жизни - в трудной смене поколений, интеллектуальных ориент
аций и исследовательских парадигм, самого языка истории. Современн
ая историографическая ситуация все чаще и все уверенней характеризуется
как постмодернистская '. Если сравнить некоторые аспекты историогр
афической ситуации конца 60-начала 70-х годов с современной, то
контрасты между ними бросаются в глаза. Это прежде всего и главным
образом принципиальные различия в понимании характера взаимоотношений
историка с источником, предмета и способов исторического позн
ания, содержания и природы полученного исторического знания, а также
формы его изложения и последующих интерпретаций исторического
текста. Одним из наиболее заметных знаков перемен стало интенсивное
использование в исторических работах источников литературного происхождения
с помощью теорий и методов, заимствованных из современного
литературоведения.
Наряду со словом "кризис", которое практически не сходит со страниц
научно-исторической периодики последнего десятилетия, на них замельк
али ставшие не менее "популярными" фразы "лингвистический поворот"
и "семиотический вызов", В научной периодике появилось множество
публикаций, обзоров, полемических выступлений, зачастую весьм
а эмоциональных, а иногда просто панических. В самом конце 80н
ачале 90-х годов прошли серьезные теоретические дискуссии в журнал
ах "History and Theory", "American Historical Review", "Speculum", "Past
and Present", "The Monist" и многих других ^ Споры продолжаются и сегодня.
В них принимают активное участие и философы истории, и сами
историки. В этих научных дебатах оттачиваются новые концепции, совершенствуются
формулировки, создается платформа для будущего консенсус
а.
Материалом для моих наблюдений послужили все эти многочисленные
публикации в периодике, а также монографические исследования и
коллективные сборники статей, вышедшие в последние годы и отразившие
не только те вызовы времени, с которыми столкнулись историки на
рубеже двух веков и эпох (и даже тысячелетий), но и весь спектр реакций
на эти вызовы.
Главный вызов постмодернизма истории направлен против ее предст
авления об исторической реальности и, следовательно, об объекте исторического
познания, которые выступают в новом толковании не как
нечто внешнее познающему субъекту, а как то, что конструируется язы26
Hcropuk a nouckax метода
ковой и дискурсивной практикой. Язык рассматривается не как простое
средство отражения и коммуникации, а как главный смыслообразующий
фактор, детерминирующий мышление и поведение. Вслед за семиотическим
отрицанием "невинности" малых лингвистических форм по отношению
к описываемой ими внеязыковой действительности, подвергается
сомнению "естественность" исторического дискурса как такового, проблем
атизируется само понятие и предполагаемая специфика исторического
нарратива как формы адекватной реконструкции прошлого. Подчеркивается
креативный, искусственный характер исторического повествования,
выстраивающего неравномерно сохранившиеся, отрывочные и нередко
произвольно отобранные сведения источников в последовательный временнбй
ряд.
По-новому ставится вопрос не только о возможной глубине исторического
понимания, но и о критериях объективности и способах контроля
со стороны исследователя над собственной творческой деятельностью. От
историка требуется пристальнее вчитываться в тексты, использовать новые
средства для того, чтобы раскрыть то, что скрывается за прямыми
высказываниями, и расшифровать смысл на первый взгляд едва различимых
изменений в языке источника, анализировать правила и способы прочтения
исторического текста той аудиторией, которой он предназначался,
и многое другое. Серьезные изменения в связи с формированием постмодернистской
парадигмы в историографии происходят в сфере профессион
ального сознания и самосознания историков, поскольку этот вызов заст
авляет пересмотреть традиционно сложившиеся представления о собственной
профессии, о месте истории в системе гуманитарно-научного знания,
о ее внутренней структуре и статусе ее субдисциплин, о своих исследов
ательских задачах,

Итак, постмодернистская парадигма, которая прежде всего захватил
а господствующие позиции в современном литературоведении, распростр
анив свое влияние на все сферы гуманитарного знания, поставила
под сомнение "священных коров" историографии: 1) само понятие об исторической
реальности, а с ним и собственную идентичность историка,
его профессиональный суверенитет (стерев казавшуюся нерушимой грань
между историей и литературой); 2) критерии достоверности источника
(размыв границу между фактом и вымыслом) и, наконец, 3) веру в возможности
исторического познания и стремление к объективной истине
("божественной истине западного сознания", по выражению Анны Вежбицкой).
В этом смысле, пожалуй, наиболее выразительно звучит название
книги П. Новика "Та благородная мечта", в которой обсуждается
вопрос об объективности истории ^
Вот почему многие историки встретили "наступление постмодернистов"
буквально в штыки. Психологический аспект переживания смены
парадигм несомненно сыграл в этом решающую роль. Именно угроза соци
альному престижу исторического образования, статусу истории как науки
обусловила остроту реакции и довольно быструю перестройку рядов
Л П. Репина. Новая kультуpнaя и интеллектуальная история27_
внутри профессионального сообщества, в результате которой смешалась
прежняя фронтовая полоса между "новой" и "старой" историей и некоторые
враги стали союзниками, а бывшие друзья и соратники - врагами.
Эмоциональное предупреждение вечного стража профессиональной исключительности
Дж. Элтона о том, что "любое принятие этих (постмодернистских.
-Л.Р.) теорий - даже самый слабый и сдержанный поклон в
их сторону - может стать фатальным" *, несомненно отражает широко
распространенное ныне среди историков старшего поколения состояние.
То поколение историков, которое завоевало ведущее положение в "невидимом
колледже" на рубеже 60-70-х годов (и ранее), тяжело переживает
крушение привычного мира, устоявшихся корпоративных норм.
При этом совершенно очевидно, что "железная поступь" постмодернизм
а звучит и воспринимается по-разному, например, в США и во
Франции, в Германии и в Великобритании, в зависимости от динамики
перемен и конкретной ситуации, сложившейся в той или иной национальной
историографии. Тем не менее везде на виду, как это бывает всегда,
оказались крайности: с одной стороны, заявления о том, что якобы "не
существует ничего вне текста", "никакой внеязыковой реальности", которую
историки способны понять и описать, с другой - полное неприятие
и отрицание новых тенденций.
Именно в американской академической среде дискуссия шла на повышенных
тонах. Но подспудно здесь велась и серьезная работа, которая
долго оставалась незаметной под пеной модных увлечений и бряцание
оружием с обеих сторон. В американском литературоведении, предельно
открытом и весьма чувствительном к влиянию последних достижений зап
адноевропейской теоретической мысли, идеи французских постструктур
алистов и немецких неогерменевтиков получили благодатную почву, В
свою очередь, распространение новых теорий и приемов критики за пределы
того, что мы называем художественной литературой, на анализ собственно
исторических произведений было связано с концептуальными
разработками американских гуманитариев, прежде всего с так называемой
тропологической теорией истории '. Поэтому вполне закономерным
выглядит тот факт, что в основном усилиями американских историков во
главе с ее автором, признанным лидером постмодернистского теоретического
и методологического обновления историографической критики
Хейденом Уайтом, было создано одно из наиболее перспективных напр
авлений интеллектуальной истории.
В последние годы, по мере усвоения поначалу казавшихся сумасбродными
идей, все больше стали звучать голоса "умеренных", призыв
ающие к взаимопониманию и примирению. Сначала среди желающих
найти компромисс ведущую роль играли философы, занимающиеся проблем
ами эпистемологии ^ Несколько позднее на страницах исторической
периодики появился ряд статей, в которых были не только тщательно
проанализированы очень важные, центральные моменты полемики, отразившие
внутренний протест историков против крайностей "лингвистичес28
Hcropuk в nouckax метода
кого поворота", но и предложены весомые аргументы в пользу так назыв
аемой средней позиции, выстроенной вокруг ставшей в настоящее время
центральной концепции опыта, несводимого полностью к дискурсу.

Постепенно расширяется круг историков, разделяющих эту "среднюю
позицию". Они исходят из существования реальности вне дискурса,
независимой от наших представлений о ней и воздействующей на эти
представления, однако переосмысливают свою практику в свете новых
перспектив и признают благотворное влияние "лингвистического поворот
а" в истории постольку, поскольку он не доходит до того крайнего предел
а, за которым факт и вымысел становятся неразличимыми и отрицается
само понятие истории, отличное от понятия литературы ". В этом
смысле становится более обоснованным резюме Л. Стоуна, которое в
свое время могло показаться чересчур оптимистичным: "Я верю, что возможно
найти общую платформу, на которой сойдутся большинство историков
моего поколения и наиболее осмотрительные из постмодернистов.
Мое возражение в отношении работ историков, ослепленных соблазнами
"дискурса", возникает только тогда, когда они доводят свое утверждение
автономии "дискурса" до признания его совершенно независимым историческим
фактором, что делает невозможным объяснение изменений на
основе более сложного взаимодействия материальных условий, идеологии
и власти" *.
Сменившиеся междисциплинарные пристрастия вновь поставили
болезненную проблему: с одной стороны, история получила эффективное
и столь необходимое ей, по мнению многих, противоядие от редукционизм
а социологического и психологического, с другой - недвусмысленно
заявила о себе его новая форма - сведение опыта к тексту, реальности
к языку, истории к литературе. "Средняя линия" все ближе придвигалась
к той черте, за которую историкам отступать уже было просто некуда.
На недавно состоявшемся XVIII Международном конгрессе исторических
наук в Монреале "третья позиция", отличная и от научно-объективистской,
и от сугубо лингвистической, была выражена в полной мере.
Именно в ее конструктивном духе были выдержаны все основные и
обобщающие доклады по теме "Фиктивность, нарративность, объективность
(история и литература, историческая объективность)", оказавшейся
единственной секцией, специально посвященной обсуждению жгучих
эпистемологических проблем. "Средняя позиция" была прямо деклариров
ана и в названиях некоторых сообщений: "история между нарративом и
знанием" (Р. Шартье), "между фиктивностью и объективностью: в поиск
ах средней позиции" (Дж. Иггерс), "навстречу теории мидолграунда"
(Г. Спигел). В представленных докладах подчеркивалось, что невозможность
"прямого восприятия реальности" вовсе не означает, что никакого
реального прошлого вообще не существовало, и поэтому "конструирование"
этой реальности историком не может быть произвольным, а также
обращалось внимание на обнадеживающие перспективы нового сближения
истории и литературы и необходимость развернутого анализа их конЛ
П. Репина. Новая 1"ультурная и интелле1(туальная история____________29_
кретного взаимодействия по всей пространственно-временной шкале ^
Тем не менее, как показали открытые после запланированных выступлений
прения, над многими историками все еще довлеет синдром кризиса,
ощущение насильственной ломки, которое не дает возможности "выйти
из-за баррикад" и вплотную заняться пересмотром некоторых обветшавших
теоретических постулатов. На необходимость ревизии старого "багаж
а" и вдумчивого, дифференцированного подхода к тому, что содержится
в новых предложениях, указывают не разрешимые в рамках сложившейся
парадигмы эпистемологические трудности, которые обнаружились в самой
историографической практике и о которых уже столь много было
сказано не только критиками, но и ведущими представителями nouvelle
histoire 'ш.
Рассматривая проявление новых тенденций в историописании, будет,
видимо, нелишним еще раз констатировать неразрывность интеллекту
альных процессов в сфере гуманитарного знания. В этом смысле нельзя
не согласиться с авторами коллективной монографии "К новому пониманию
человека в истории", которым нынешняя историографическая революция
видится "одной из важнейших составляющих постмодернистской
трансформации западной культуры" ". В то же время, особенно в связи с
жаркими баталиями, которые сопровождались созданием образа покушающегося
на суверенитет истории внешнего врага, мне представляется
существенно важным еще раз подчеркнуть, что в своей основе новые
тенденции вовсе не были навязаны извне. Будучи одним из проявлений
всеобщего культурного сдвига, так называемый лингвистический поворот
воплотил в себе все то, что длительное время оставалось невостребованным
и казалось утраченным, но постепенно вызревало в самой историогр
афии, и то, что было переработано ею в лоне междисциплинарной
"новой истории".

Следует признать, что по меньшей мере один "пророк", британский
историк Артур Марвик, в совершенно не располагающих к этому обстоятельств
ах уже в 1971 г. отметил начало поворота "к такому типу истории,
который характеризуется тесной близостью с литературой" ". Между тем
энтузиазм нового поколения историков 60-70-х годов по отношению к
социально-научной, социологизированной истории (продукт "социологического
поворота", воспринимавшегося традиционалистами не менее апок
алиптически), сменился неуклонно нараставшим разочарованием. Задолго
до "лингвистического поворота" стала очевидной и необходимость
структурной перестройки всех исторических дисциплин: старое деление
на экономическую, политическую, социальную историю и историю идей
изжило себя основательно. До поры до времени эта перестройка проходил
а латентно на постоянно "разбухавшем" исследовательском поле, колонизов
анном некогда новой социальной историей с ее переплетающимися
и перетекающими одна в другую субдисциплинами. Наконец, на рубеже
70-х и 80-х годов в социальной истории происходит решающий
сдвиг от социально-структурной к социально-культурной истории, свя30
Hcropuk в nouckax метода
занный с распространением методов культурной антропологии, социальной
психологии, лингвистики (прежде всего в истории ментальностей и
народной культуры), с формированием устойчивого интереса к микроистории,
с "возвращением" от внеличностных структур к индивиду, к
анализу конкретных жизненных ситуаций. Особенно это стало заметным
в 80-е годы, когда под влиянием символической антропологии сложилось
и обрело множество сторонников соответствующее направление в антропологически
ориентированной социальной истории.
Пожалуй, наиболее отчетливо ощущение континуитета, "процесса
большой длительности" в историографии второй половины XX столетия
сквозь призму личных воспоминаний выразил Л. Стоун, выступивший в
дискуссии "История и постмодернизм" на страницах журнала "Past and
Present" ". "Когда я был еще очень молод.., меня учили следующим вещ
ам..: тому, что надо писать ясно и понятно; что историческая истина недостижим
а, а любые выводы предварительны и гипотетичны и всегда могут
быть опровергнуты новыми данными..; что все мы подвержены пристр
астиям и предрассудкам - национальным, классовым и культурным..;
что документы - мы не называли их в те дни текстами - написаны
людьми, которым свойственно ошибаться, делать ложные утверждения и
иметь свои собственные идеологические позиции.., а потому следует
принимать в расчет намерения авторов, характер документа и контекст, в
котором он был создан; что восприятия и представления о реальности часто
весьма отличны от этой реальности и иногда имеют не меньшее историческое
значение, чем она сама; что ритуал играет важную роль и как
выражение религиозных представлений, и как демонстрация власти -
вот почему мы восхищались "Королями-чудотворцами", а позднее "Двумя
телами короля" Эрнста Канторовича. Ввиду всего этого, я полагаю,
что, за некоторыми примечательными исключениями, мы вовсе не напомин
али тех позитивистских троглодитов, которыми нас теперь часто
представляют" ^
Совершенно не похожие на "позитивистских троглодитов", историки
среднего поколения позитивно восприняли "семиотический вызов" и
"реванш литературы" ^, можно сказать, перековав мечи на орала. В результ
ате в новейшей историографии сформировалось два наиболее перспективных
и широких течения, со своими оригинальными подходами, в
которых проявляется мощное стимулирующее воздействие постмодернистских
тенденций: новая культурная и новая интеллектуальная история.
Эти родственные многослойные образования в одних трактовках напомин
ают сиамских близнецов, а в других обладают, кажется, способностью
расходиться между собой и вновь смыкаться, как Сцилла и Харибда, и
время от времени менять обличья, выставляя на первый план то одну, то
другую из своих разнородных составляющих. Попытки разобраться в
каждом из них в отдельности и в их непростых взаимотношениях предприним
аются с завидной регулярностью целым рядом ученых-практиков ^.
Л /7. Репина. Новая Культурная и интелле1"туальная история 31
Признание активной роли языка, текста и нарративных структур в
созидании и описании исторической реальности является базовой характеристикой
так называемого нового культурологического подхода к истории,
под которым обычно понимают совокупность некоторых наиболее
общих теоретических и методологических принципов, разделяемых новой
культурной и новой интеллектуальной историей. Именно поэтому некоторые
исследователи предпочитают не проводить между последними
сколько-нибудь отчетливого водораздела. И эту позицию можно принять,
если учесть, что нередко сами их представители дают им всеобъемлющее
толкование. Но все же некоторые обстоятельства происхождения и специфические
задачи, поставленные перед этими направлениями их "отцами-основ
ателями", позволяют говорить о каждом из них отдельно.

Новая культурная история формируется, если можно так выразиться,
в болевых точках "новой социальной истории", ставших в процессе
переопределения самой категории "социального" и мобилизации всего
наиболее жизнеспособного в арсенале социокультурной истории точками
роста. Большие надежды возлагаются на переориентацию социокультурной
истории "от социальной истории культуры к культурной истории соци
ального", или "к культурной истории общества", предполагающей конструиров
ание социального бытия посредством культурной практики, возможности
которой, согласно версии Р. Шартье, в свою очередь определяются
и ограничиваются практикой повседневных отношений. Главная
задача исследователя состоит в том, чтобы показать, каким именно образом
субъективные представления, мысли, способности, интенции индивидов
включаются и действуют в пространстве возможностей, ограниченном
объективными, созданными предшествовавшей культурной практикой
коллективными структурами, испытывая на себе их постоянное воздействие.
Это сложное соподчинение описывается аналогичным по сост
аву понятием репрезентации, позволяющим артикулировать "три регистр
а реальностей": с одной стороны, коллективные представления - мент
альности, которые организуют схемы восприятия индивидами "социального
мира"; с другой стороны, символические представления - формы
предъявления, демонстрации, навязывания обществу своего социального
положения или политического могущества, и, наконец, "закрепление за
представителем-"репрезентантом" (конкретным или абстрактным, индивиду
альным или коллективным)" утвержденного в конкурентной борьбе
и признанного обществом социально-политического статуса . В такой
интерпретации социально-классовые конфликты превращаются в "борьбу
репрезентаций". Аналитический потенциал концепции постоянно конкурирующих
"репрезентативных стратегий" открывает новые перспективы
в описании, объяснении и интерпретации динамики социальных процессов
разных уровней.
Новая культурная история отвергает жесткое противопоставление
народной и элитарной культуры, производства и потребления, создания и
присвоения культурных смыслов и ценностей, подчеркивая активный и
32 Hcropuk в nouckax метода
продуктивный характер последнего '*. Именно в этом варианте новая
культурная и новая интеллектуальная история как бы сливаются воедино.
И все же последняя сохраняет свою специфику в том, что касается ее
особого внимания к выдающимся текстам "высокой культуры" ^.
Итак,- если новая культурная история акцентирует свое внимание на
дискурсивном аспекте социального опыта в самом широком его понимании,
то домен новой интеллектуальной истории - произведения "высоколобых",
история общественной, политической, философской, научной
и -par excellence - исторической мысли ^. Вполне естественно, что эти
направления по-разному представлены в отдельных исторических субдисциплин
ах. Под влиянием "лингвистического поворота" и конкретных
работ большой группы "новых интеллектуальных историков" радикальным
образом преобразилась история историографии, которая неизмеримо
расширила свою проблематику и отвела центральное место изучению
дискурсивной практики историка. Отклоняясь в сторону литературной
критики, она имеет тенденцию к превращению в ее двойника - историческую
критику, а возвращаясь - обновленная - к "средней позиции",
получает шанс стать по-настоящему самостоятельной и самоценной исторической
дисциплиной ".
Подходы и проблематика новой культурной истории как истории
представлений проявились в самых разных сферах современного исторического
знания. Позволю себе остановиться несколько подробнее на конкретном
материале гендерной истории, само формирование которой было
связано с рассмотренными выше общими процессами, а последующие
изменения отличались, на мой взгляд, еще большей интенсивностью.
Собственно сама "титульная" концепция гендера ("пола-рода"), альтерн
ативная понятию биологически детерминированного пола-секса, появил
ась в истории женщин и стала ключевой категорией анализа в выделившейся
из нее гендерной истории в 80-е годы ^, Согласно гендерно.й теории,
отношения полов и соответствующие модели поведения не задаются
напрямую природой, а являются культурно обусловленными, они "конструируются"
обществом, предписываются институтами социального
контроля и культурными традициями ^. Большинство сторонников гендерного
подхода ставило перед собой задачу исследовать функциониров
ание и репродуцирование различий и иерархии полов на основе их комплексной
социокультурной детерминации. Вскоре, однако, базовая концепция
гендерной истории была наполнена более емким содержанием. В
обновленном виде она была введена в научный оборот известным америк
анским историком Джоан Скотт и представлена в единстве четырех нер
азрывно взаимосвязанных и принципиально несводимых друг к другу
компонентов: во-первых, наличествующих культурных символов, способных
вызывать множественные противоречивые образы, которые можно
было бы назвать гендерными репрезентациями; во-вторых, сложившегося

Л /7. Репина. Новая Культурная и интеллектуальная история 33
в религиозных, правовых, политических, педагогических и научных учениях
комплекса нормативных утверждений, которые определяют спектр
возможных интерпретаций этих символов; в-третьих, социальных институтов
(семья, рынок труда, система образования, государственное устрой-
ство и др.), осуществляющих гендерно-дифференцированную политику
ограничения и контроля; и наконец, в-четвертых, самоидентификации индивид
а. Таким образом, был предложен вариант теоретического решения
проблемы взаимосвязи индивидуального и коллективного опыта.
В последние годы все более видную роль в исследованиях по истории
женщин играют представители, вернее - представительницы "новой
интеллектуальной истории", которым удалось в частности предложить
свои оригинальные интерпретации развернувшейся в Европе XVI-XVII
веков международной литературной и религиозной полемике о характере
женщин. В результате существенно обогатилась сложившаяся в историогр
афии одноцветная картина нормативных предписаний и расхожих
представлений о женщинах, в которых обычно фиксировался сугубо мужской
взгляд на этот предмет и, несмотря на наличие некоторых внутренних
противоречий, рисовались в целом негативные стереотипы восприятия,
а также навязываемые социумом модели женского поведения, жестко
ограничивавшие свободу выражения. Работы "новых интеллектуальных
историков", продемонстрировавшие активность женщин в общественном
дискурсе, дали старт новой дискуссии - о возникновении идеологии феминизм
а или ее элементов в XVII в. ^
Так, например, авторы книги "Половина человечества" К. Хендерсон
и Б. Макманус провели обстоятельный анализ литературного и соци-
ального контекстов "памфлетной войны" по поводу женских качеств, котор
ая выявила диалогическое сосуществование противоположных комплексов
представлений о женщинах в Англии эпохи Возрождения, и пришли
к заключению, что "хотя защитницы женщин и не требовали реформ,
которые могли бы улучшить их социально-политическое положение, они
помогли заложить основание для более активного феминизма, воспитыв
ая в женщинах уверенность в своих интеллектуальных и нравственных
достоинствах" ". "Феминисты" начала Нового времени доказывали несостоятельность
бытовавших в общественном сознании негативных женских
стереотипов, которыми оперировали их противники, пытались разрушить
образы "коварной соблазнительницы", "сварливой мегеры" и
"расточительницы", приводя многочисленные примеры добродетельных
женщин и создавая столь же стереотипные образы обманутой невинности,
покорной жены, благочестивой матроны.
С точки зрения более общих проблем "новой культурной истории"
привлекает внимание предложенное авторами книги объяснение особой
остроты и общественной значимости ренессансных дискуссий вокруг
представлений, имевших глубокие текстуальные "корни" и вовсе не отлич
авшихся для того времени своей новизной, В этом плане вполне обоснов
анно предполагается существование взаимосвязи между актуализаци2
Зак. 125
34 Hcropuk в nouckax метода
ей присутствовавших в культуре негативных женских стереотипов, с одной
стороны, и коллективным психологическим переживанием чрезвыч
айных событий и крупных структурных сдвигов переходной эпохи,
включая перестройку в системе ценностей, - с другой. В этих условиях
негативные женские образы подпитывались не "объективно зафиксиров
анным" массовым поведением женщин, а вполне субъективными неосозн
анными или полуосознанными страхами мужчин - опасениями в отношении
своей сексуальности (поздние браки - стереотип соблазнительницы),
в отношении возможных покушений на свое главенствующее положение
в семье (образ агрессивной склочницы), страх перед разорением
в услових экономической нестабильности (жупел женской расточительности).
История гендерных представлений постоянно сталкивается с серьезными
эпистемологическими проблемами, связанными со специфическими
свойствами литературных памятников. Поиски их решения ведутся,
как правило, с учетом постмодернистских перспектив, в довольно узком
альтернативном пространстве. Большинство все же предпочитает, неизменно
подчеркивая условность всех литературных жанров, искать "золотую
середину" между "чисто литературным" и социально-интеллектуальным
подходами. Считается одинаково непродуктивным как отрицать всякую
связь между условными художественными образами и женщинами
"во плоти", так и видеть в литературных произведениях прямое отражение
реальных отношений между полами и массовых представлений о
женщинах. В качестве компромисса между этими двумя крайностями мех
анизм взаимодействия литературы и жизни понимается следующим обр
азом: имея очень слабые социальные корни, литературные персонажи,
создаваемые творческим воображением автора, которое подпитывалось
культурной традицией, могли играть активную роль в формировании общественных
взглядов и оказывать определенное влияние на поведение
современников и даже представителей последующих поколений ^.

Такое "компромиссное" решение явственно обнаруживает свои постмодернистские
истоки: представление о "непрозрачности" любого, тем
более литературного текста (как, впрочем, и самого языка) и его нереференци
альности относительно "объективной" действительности, подчеркив
ание роли знаковых систем в конструировании социальной реальности.
Однако те же идеи, доведенные до логического предела, проецируются
на тот же конкретный материал совершенно иначе. Вот как это второе
решение звучит в формулировке М. Хоровиц: "Рассмотрение понятия
"женщина" в литературных текстах иногда напоминает анализ понятия
"единорог". Какой ученый сегодня может требовать, чтобы в каждой книге
и статье о единороге различные представления о единорогах сопоставлялись
с их реальной жизнью? Тем не менее история текстов о единорог
ах продолжается... "Женщина" текстов эпохи Возрождения, как и
"единорог", является культурной конструкцией, содержащей в себе интертексту
альные отголоски более ранних текстов..." ".
Л П. Репина. Новая Культурная и uнкллelf^уaлы^aя история 3 5
Наконец, образцом третьего решения, признающе" о определяющую
роль социального контекста в отношении всех видов коллективной деятельности,
включая и языковую, может послужить книга британского филолог
а Д. Эрса "Общность, гендер и самоидентификация индивида: английск
ая литература 1360-1430 гг." (по Марджери Кемп, Ленгленду, Чосеру
и "Сэру Гавейну") ^*. Стремясь уйти от дихотомии "литературы" и
"жизни", "индивида" и "общества", автор опирается на диалогическую
концепцию Бахтина и социально ориентированный подход к изучению
культурной практики, основанный на комплексном исследовании лингвистических,
социальных и психологических процессов. Индивидуальный
опыт и смысловая деятельность понимаются в контексте межличностных
и межгрупповых отношений внутри данного социума, в данном случае
позднесредневекового общества, с характерным для него сосуществованием
множества "конкурентных общностей", каждая из которых могла
задавать индивиду свою программу поведения в тех или иных обстоятельств
ах. С одной стороны, прочтение каждого текста включает его "погружение"
в контексты дискурсивных и социальных практик, которые
определяют его горизонты, а с другой - в каждом тексте раскрываются
различные аспекты этих контекстов и обнаруживаются присущие им противоречия
и конфликты.
В результате проведенного Эрсом анализа главных произведений
английской литературы XIV-XV вв., в которых проблема самоидентифик
ации (в том числе и роль гендерного фактора) нередко становится
предметом рефлексии, ему удалось привести убедительные доказательств
а того, что процесс индивидуализации берет свое начало значительно
раньше Нового времени и достаточно отчетливо проявляется уже в позднее
средневековье.
Одной из самых интересных областей применения постмодернистских
теорий является история исторического сознания, в предметном поле
которой открываются многообещающие перспективы плодотворного
синтеза новой культурной и интеллектуальной истории. "Воссоединение"
истории с литературой пробудило повышенный интерес к способам производств
а, сохранения, передачи исторической информации и манипулиров
ания ею. Работа в этом плане еще только начинается, о ней заявляется
главным образом в форме исследовательских проектов. Тем более важно
не упустить из виду эту тенденцию. Она, в частности, проявилась и в докл
адах, представленных на уже упоминавшейся секции XVIII Международного
конгресса исторических наук. Проблемы исторической памяти были
центральными в сообщении испанского ученого Игнасио Олабарри, в том
числе ключевой и малоизученный вопрос о соотношении индивидуального
и коллективного исторического сознания и их роли в формировании
персональной и групповой идентичности. Во многом сходное направление
исследовательского поиска нашло свое отражение в докладе канадского
историка Марка Филлипса, построенного на анализе качественного
36 Hcropuk в nouckax метода
сдвига, который произошел в понимании задач истории и в историографической
практике на рубеже XVIII и XIX вв. и выразился в смещении
целевых установок от простого описания прошлого к его "реактивации"
или "воскрешению в памяти" ^. Эти наблюдения, как мне кажется, прекр
асно "накладываются" на соответствующий историко-литературный матери
ал, в частности по исторической новеллистике. Динамика состояний
исторического сознания проявляется на обоих его уровнях: и на профессион
ально-элитарном, и на обыденно-массовом. Траекторией движения
историографии в намагниченном полюсами научной аргументации и литер
атурной репрезентации поле может быть записана одна из интерпрет
аций ее непростой истории.

Существенно важное место в изучении представлений о прошлом
людей разных культур и эпох должна занять проблема исторического вообр
ажения, а также концепция базового уровня исторического сознания,
формирующегося в процессе социализации индивида как в первичных
общностях, так и национальными системами школьного образования ^ш.
Ведь в отличие от литературных рассказов о жизни людей в прошлом, на
которых стоит клеймо вымышленности, рассказы на уроках истории как
бы несут на себе бремя подлинности, детям внушается, что все это было
на самом деле. Та информация, которую ребенка приучают упорядочив
ать, записывать, воспроизводить на уроках истории, как бы заверена
"ответственными лицами" и снабжена печатью - "это действительно
происходило". На основе этих закладываемых в сознание информационных
блоков впоследствии создаются социально дифференцированные и
политизированные интерпретации ".
Переосмысление процессов исторического познания и передачи исторического
знания в духе постмодернистской культурной парадигмы
еще очень далеко от своего завершения и сулит, видимо, немало неожид
анных следствий. И все же нельзя не согласиться с И. Олабарри в том,
что "историк не может выполнять мифическую функцию памяти или отк
азаться от контроля за результатами (своей профессиональной деятельности.
-Л. P.). Перед историком стоит задача не изобретать традиции, а
скорее изучать, как и почему они создаются. Мы должны сформулиров
ать некую историческую антропологию нашего собственного племени.
Но одно дело, когда антропологи симпатизируют тому племенному сообществу,
которое они изучают, и совсем другое - когда они становятся
его шаманами" ".
' Обстоятельный анализ центральных идей и основных проявлений "постмодерна" в исторической
эпистемологии и методологии, а также обсуждение проблем исторического
нарратива см. в коллективной монографии: К новому пониманию человека в истории:
Очерки развития современной западной исторической мысли. Томск, 1994. Гл. 1: От классики
к постмодерну. См. также: Зверева Г.И. Историческое знание в контексте культуры
конца XX века: проблема преодоления власти модернистской парадигмы // Гуманитарные
науки и новые информационные технологии. М., 1994. Вып. 2. С. 127-142.
Л П. Репина. Новая Культурная и интеллектуальная история 3 7
^ Из наиболее значительных публикаций следует отметить следующие: Ankersmit F.R.
The Dilemma of Contemporary Anglo-Saxon Philosophy of History // History and Theory. 1986.
В. 25. P. I-28; Partner N.F. Making up Lost Time: Writing on the Writing of History // Speculum.
1986. Vol. 61. N 1. P 90-117; Carr D. Narrative and the Real World: an for Continuity //
History and Theory. 1986. Vol. 25. N 2. P. 117-131; Toews J.E. Intellectual History after the
Linguistic turn: the Autonomy of Meaning and the Irreducibility of Experience // American Historical
Review. 1987. Vol. 92. N 4. P. 879-907: Brown R.H. Positivism, Relativism and Narrative
in the Logic of the Historical Sciences // American Historical Review. 1987. Vol. 92. N 4. P.
908-920; HobartM.E. The Paradox of Historical Constructionism // History and Theory. 1989.
Vol. 28. N 1. P. 43-58; Ankersmit F.R. Historiography and Postmodernism // History and Theory.
1989. Vol. 28. N 2. P. 137-153; Forum. Intellectual History and the Return of Literature //
American Historical Review 1989. Vol. 94. N 3. P. 581-626; SpiegelG.M. History, Historicism
and the Social Logic of the Text in the Middle Ages // Speculum. 1990. Vol. 65. N 1. P. 59-86:
Krausz M. History and its Objects // The Monist. 1991. Vol. 74. N 2. P. 217-229; Reisch G.A.
Chaos, History, and Narrative // History and Theory. 1991. Vol. 30. N 1. P. I-20; Norman A.P.
Telling It Like It Was: Historical Narratives on Their Own Terms // History and Theory. 1991
Vol. 30. N 2. P. 1 19-135; McCullagh С.В. Can Our Understanding of Old Texts be Objective? //
History and Theory. 1991. Vol. 30. N 3. P. 302-323; Mazlich В., Strout С., Jurist E. History and
Fiction//History and Theory. 1992. Vol. 31.N2. P. 143-181; Bevir M. The Errors of Linguistic
Contextualism // History and Theory. 1992. Vol. 31. N 3. P. 276-298; Martin R. Objectivity and
Meaning in Historical Studies // History and Theory. 1993. Vol. 32. N 1. P. 25-50; Zammito
J.H. Are We Theoretical Yet? The New Historicism, the New Philosophy of History and
"Practising Historians" //Journal of Modern History. 1993. Vol. 65. N 4. P. 783-814.
^ Novick P. That Noble Dream: The "Objectivity Question" and the American Historical Profession.
Cambridge, 1988.
" Elton G.R. Return to Essentials: Some Reflections on the Present State of Historical Study.
Cambridge, 1991. P. 41.
' White H. Metahistory: The Historical Imagination in Nineteenth-Century Europe. Baltimore;
L., 1973; Idem. Tropics of Discourse: Essays in Cultural Criticism. Baltimore; L., 1978; Idem.

The Content of the Form: Narrative Discourse and Historical Representation. Baltimore; L.. 1987.
' Приоритет здесь, пожалуй, нужно отдать известному голландскому философу Ф Анкерсмиту.
См., в частности: Ankersmit F.R. Narrative Logic. A Semantic Analysis of the Historian's
Language. The Hague, 1983; Idem. The Reality Effect in the Writing of History: The Dynamics
ofHistoriographical Topology. Amsterdam; N.Y., 1989.
Charlier R. Intellectual History or Sociocultural History? The French Trajectories // Modern
European Intellectual History: Reappraisals and New Perspectives / Ed. D. LaCapra, S.L. Kaplan.
lthaca, 1982. P. 41; Spiegel G. Op. cit. P. 59-78; Darnton R. An Enlightened Revolution? //
New York Review of Books. 1991. October 14. P. 33-36 etc.
* Stone L. History and Postmodernism // Past and Present. 1992. N 135. P. 191.
" 18th International Congress of Historical Sciences. 27 August-3 September 1995. Proceedings.
Montreal, 1995. P. 159-181.
'ш CM., в частности, редакционные и методологические статьи на страницах журнала
"Анналы" в 80-90-е годы и публикацию материалов международного коллоквиума в сб.:
Споры о главном: дискуссии о настоящем и будущем исторической науки вокруг французской
школы "Анналов". M.. 1993.
" К новому пониманию человека в истории... С. 44.
" ManvickA. The Nature of History. N.Y., 1971. P. 266.
" Кстати, эта дискуссия началась с короткой заметки самого Стоуна, в которой он счел
необходимым обратить внимание читателей на ныне уже широко известную статью Габриэль
Спигел в журнале "Speculum" - см. примеч. 2.
" Debate. History and Postmodernism. III. (L. Stone) // Past and Present. 1992. N 135.
P. 189-190.
" CM.: Orr L. The Revenge of Literature: A History of History // New Literary History. 1986.
Vol. 18. N 1. P. 1-22.
" White H. The Tasks of Intellectual History // The Monist. 1969. Vol. 53. N 4. P. 606-630;
Krieger L. The Autonomy of Intellectual History // International Handbook of Historical Studies:
Contemporary Research and Theory / Ed. G.G. lggers, H.T. Parker. Westport (Conn.), 1979.
P. 109-125: New Directions in American Intellectual History / Ed. J. Higham, P.K.. Conkin.
38 Hcmpuk в nouckax метода
Baltimore, 1979; Darnlon R. Intellectual and Cultural History // The Past Before Us / Ed. M.
Kammen. lthaca, 1980. P. 327-354; Bowsma W.J. Intellectual History in the 1980s: From History
of Ideas to History of Meaning // Journal of Interdisciplinary History. 1981. Vol. 12. N 3.
P. 279-290; Modem European Intellectual History..; LaCapra D. Rethinking Intellectual History:
Texts, Contexts, Language, lthaca; N. Y., 1983;Dialogue & propos de l'histoire culturelle //
Actes de la recherche in sciences sociales. 1985. Vol. 59. P. 86-93; Charlier R. Intellectuelle
(Histoire) // Dictionnaire des sciences historiques / Sous la dir. de A. P. Burguiere. 1986. P. 372377;
Toews J. Op. cit.; The New Cultural History / Ed. L. Hunt. Berkeley etc., 1989; Harlan D.
Intellectual History and the Return of Literature // American Historical Review. 1989. Vol. 94. N
3. P. 581-609: Interpretation and Cultural History / Ed. G.H. Pittock, A. Wear. Basingstoke; L.,
1991.
" Charlier R. Le monde comme representation // Annales E.S.C. 1989. N 6. P. 1505-1520;
idem. Luttes de representations et identites sociales // 18th International Congress of Historical
Sciences. P. 455-456.
'* Idem. Text, Printing, Readings // The New Cultural History. P. 154-175.
'" LaCapra D. Op. cit. P. 23-69.
^ Уникальным образцом успешной комбинации двух подходов в монографическом исследов
ании представляется книга Р. Шартье о культурных истоках Французской революции
(Chartier R. Les origines culturelles de la Revolution Fran^aise. P., 1991).
^ Проблемам формирования и развития постмодернистской парадигмы в истории историогр
афии автор предполагает посвятить специальное исследование.
О концепциях, методах, эволюции и сегодняшних проблемах в этой отрасли историогр
афии см.: Репина Л.П. "Женская история": проблемы теории и метода // Средние века.
1994. Вып. 57. С. 103-109; Ястребицкая А.Л. Проблема взаимоотношения полов как диалогических
структур средневекового общества в свете современного историографического
процесса // Там же. С. 126-136.
" Epstem C.F. Deceptive Distinctions: Sex, Gender, and the Social Order. New Haven, 1988.
^ Angenot M. Les champions des femmes: examen du discours suria superiorite des femmes
1400-1800. Monreal, 1977; lrvinJ.L. Womanhood in Radical Protestantism 1525-1675. N.Y.;
Toronto, 1979; Elshtain J.B. Public Man, Private Woman: Women in Social and Political
Thought. Princeton, 1981; Rewriting the Renaissance: The Discourses of Sexual Difference in
Early Modern Europe / Ed. M.V. Ferguson et al. Chicago, 1986; Smith H.L. Reason's Disciples:
Seventeenth-Century English Feminists. Urbana; L., 1982; Darmon P. Mythologie de la femme
dans l'Ancien France. P., 1983; Woodbridge L. Women and the English Renaissance: Literature
and the Nature of Womanhood, 1540-1620. Urbana; Chicago, 1984; Medieval Women Writers /
Ed. K. Wilson. Athens (Ga.), 1984; Goreau A. The Whole Duty of a Woman: Female Writers in
Seventeenth-Century England. Garden City (N.Y.), 1985; Lazard M. Images litteraires de la
femme a la Renaissance. P., 1985; Denies S. The Idea of Woman in Renaissance Literature: The
Feminine Reclaimed. Brighton, 1986 etc.

" Henderson K.U., McManus B.F. Half-Humankind. Contexts and Texts of the Controversy
About Women in England, 1540-1650. Urbana, 1985. P. 31.
" CM., в частности: Woodbridge L. Op. cit. P. 3-5.
" Horowitz M.C. The Woman Question in Renaissance Texts // History of European Ideas.
1987. Vol. 8. N 4/5. P. 588-589.
" Aen D. Community, Gender, and Individual Identity: English Writing, 1360-1430. L.;
N.Y 1988.
" 18th International Congress of Historical Sciences. P. 177-179.
^ Ферро M. Как рассказывают историю детям в разных странах мира. M., 1992.
" К. Стедман, в частности, подчеркивает, что претензия истории на правдивость и достоверность
сообщает историческому нарративу особую функцию в формировании исторического
сознания детей и взрослых (Steedman С. Latheorie qui n'en est pas une, or why Clio
doesn't care // History and Theory. 1992. В. 31. P. 36-37.
" Olabarri 1. History and Science/Memory and Myth: Towards New Relations between
Historical Science and Literature // 18th International Congress of Historical Sciences. P. 178.

Закладка в соц.сетях