Жанр: Электронное издание
Oshibka_kanclera
...рины, Бестужевы имели в виду племянницу
императора.
— Герцогиню Курляндскую?
— О, нет. Это бы резко сократило число их союзников. Герцогиня Анна
не пользуется популярностью в России, зато ее сестры очень любимы и умеют
поддерживать любовь к себе.
— Однако в результате Бестужевы помогли выиграть Меншикову.
— Но не пришли к примирению с ним, а провал затем Бестужева-сеньора с
Морицем Саксонским и вовсе ослабил их позиции.
— Меншиков сумел воспрепятствовать избранию саксонца, но никогда не
простит Бестужеву возникших затруднений.
— У Морица не было, насколько я понимаю, серьезных сторонников в
Курляндии? Дворянство по-прежнему предпочитает правление своих советников.
— Вы не придаете значения женскому сердцу, милорд?
— Как нельзя больше. Для каждого дипломата это великая сила.
— В таком случае у саксонца были серьезные шансы.
— Неужели герцогиня Анна?
— Саксонец изобразил пылкую страсть, а она в своей жизни знала только
Бестужева-сеньора.
— Не завидую обер-гофмейстеру.
— О, да. Ему своей потери герцогиня не простит никогда. Надо
полагать, дни Бестужева-сеньора в качестве фаворита сочтены.
— Вам известен преемник?
— Пока нет. Все будет зависеть от отношения России к Курляндии и
перспектив розыгрыша курляндской короны.
— А также русского престола.
— Не приходится спорить, но на сегодняшний день курс акций герцогини
Курляндской на российской императорской бирже невелик.
МИТАВА. ДВОРЕЦ ГЕРЦОГИНИ КУРЛЯНДСКОЙ.
ГЕРЦОГИНЯ КУРЛЯНДСКАЯ АННА ИОАННОВНА,
МАМКА ВАСИЛИСА, БИРОН
— Кто там, мамка, кому до меня дело? Вон рань какая — проснуться
толком не успела.
— Да этот, государыня, дворянчик из здешних, что тебе куропаток к
столу носит. Он и вчерась к тебе добивался, да Петр Михайлыч наотрез
отказал. Давно еще не велел на глаза являться.
— Бирон, что ли? Что ему запонадобилось? Дичь пусть на кухню отдаст,
скажи, благодарствую. К герцогине да с битой дичью — додумался, господи
прости!
— Нет у него дичи никакой, матушка, а очень просится. Почитай часов с
шести утра-то у дверей сидит.
— Ишь настырный какой! Ну, зови, что ли, пусть свое дело изложит,
пока Ганс куафюру делать будет.
— Ваше герцогское высочество, униженно молю простить мне мою
настойчивость. Она не имела бы извинений, если бы не мое искреннейшее
всеподданнейшее желание доставить вашему высочеству развлечение.
— Какое еще развлечение? За дичь благодарствую.
— О, нет, ваше высочество, никакая самая редкостная дичь не придала
бы мне смелости обеспокоить вас. Мне не раз выпадало счастие видеть, сколь
метко вы стреляете. По сравнению с точностью вашего глаза и твердостью
руки я всего лишь посредственный охотник. Это истинное наслаждение для
каждого, кто разбирается в стрельбе, видеть ваши попадания. Они поистине
превосходны!
— А ты что ж, где рядом охотишься?
— Как бы я посмел держать ружье неподалеку от такой царственной
охотницы, истинной Дианы наших убогих мест. Мне довелось слышать, как
выгодно отличаются от наших лесов превосходные леса Измайловского
зверинца.
— Кто ж тебе рассказывал?
— Слухом земля полнится, ваше высочество. А ваша родина многим
представляется истинным чудом на земле.
— Чудом, говоришь... Как тебя звать-то, кавалер?
— Эрнест Иоганн Бирон к вашим услугам, пресветлая государыня.
— Мне она самой подчас чудом кажется, Бирон.
— О, я понимаю, как должны вы тосковать по своей прекрасной родине,
герцогиня, тем более в окружении столь мало образованных и не способных к
светскому обиходу дворян. Их толки о сельском хозяйстве, доходах и
расходах, высчитывание каждого гроша, обсуждение городских сплетен ничем
не могут привлечь вашего просвещенного внимания. Как не хватает вам
прекрасных театров, музыки, роскошных балов, на которых вы бы были
истинной королевой. Простите мне мою неуместную болтливость, но я так
много думал о вас, так представлял себе вас в иной обстановке, среди иных
людей, что невольно излил перед вами свои мечты. Я еще раз прошу прощения,
герцогиня. Если вы не будете иметь ничего против и уделите вашему
покорному слуге еще несколько минут, я изложу то дело, которому обязан
несказанным счастьем видеть вас.
— Что ж за дело, говори.
— Благодарю, благодарю вас, герцогиня, за неизреченную милость вашу.
Скорее всего, вам неизвестно, что по поручению покойной императрицы
Екатерины мне довелось отбирать в Бреслау верховых лошадей.
— Слыхала, обер-гофмейстер сказывал.
— Из этих лошадей на свои скромные средства я сумел приобрести одну,
но лучшую — арабскую, серой в яблоках масти. Я не решаюсь произнести мою
просьбу, но если бы вы, ваше высочество, не оскорбились бы моей смелостью,
я хотел бы передать этого жеребца на вашу конюшню. Он хорошо выезжен и не
может доставлять всаднику никакого беспокойства.
— Коня? Мне?
— О, не гневайтесь, государыня, ради бога, не гневайтесь! Эта лошадь
была приобретена с мыслью о вас. Если вы откажете в моей смиренной
просьбе, я буду самым несчастливым человеком.
— Да ведь конь, как его дешево ни купи, все больших денег стоит. Как
же это ты так — ни с того, ни с сего. Чай самому деньги надобны, лишних-то
нет?
— Ваше высочество, деньги нужны каждому и всегда, но есть вещи,
которые нельзя пересчитать на деньги. Если бы этот конь доставил вам хоть
маленькую радость, я чувствовал бы себя таким же богатым, как индийский
раджа или китайский император. Мне были бы безразличны все богатства мира.
Я умоляю вас, ваше высочество, подойти к окну — вы сами оцените это
благородное животное: мой слуга стоит с ним во въездной аллее.
— Это такой-то красавец!
— Я счастлив, что угадал вкус вашего высочества.
— Да только надо бы с Петром Михайлычем поговорить, как он...
— Ваше высочество, я осмеливаюсь на дерзость, но молю вас решать без
чьих-либо советов. Разве вы не государыня, разве это не ваше право
принимать или отвергать дары. Любовь ваших преданных слуг обращена к вам,
к чему же ее взвешивать на весах ваших придворных. Обер-гофмейстер
существует только для того, чтобы повиноваться, как и мы все, вашей воле и
выполнять ваши приказания. Я молю о благосклонности, ваше высочество.
— И то верно, моя воля. Благодарствуй, герр Бирон. Ничего не скажешь,
утешил ты меня своим подарком. Жалую тебя к руке.
— Я не верю своему счастью! О, будьте благополучны и счастливы, ваше
высочество, на радость всех ваших верноподданных. Виват, герцогиня
Курляндская, виват!
Но ведь ложь Федоса одной его смертью исчерпана быть не могла. Она
продолжала свое существование — только плоды ее пожинал теперь один
Меншиков. Третий их союзник — граф Петр Андреевич Толстой тоже кончит свои
дни в «жестокой» ссылке, в Соловках. При его восьмидесяти с лишним годах
нет нужды прибегать к таким мерам, как с Федосом. «Светлейший» сведет
счеты со всеми своими недругами. Не забудет и семейство
Бестужевых-Рюминых. Если и не справится с ними так, как бы хотелось,
избавится, по крайней мере, от младших — ушлет Михаила и Алексея
Петровичей российскими резидентами. Пусть разваливаются да порастают
лебедой московские их дворы, благо недосуг им было по-настоящему
обосноваться в Петербурге. Тут все тебе разом: и почет, и ссылка.
И вот затихает строительство красавицы Александро-Невской лавры,
которой так увлеченно занимался Федос: его резиденция, его государство!
Исчезают былые средства, которые он умел для лавры находить, — даром что
Петр церковных и монастырских строек не жаловал никогда. Уходят
архитекторы, когда-то увлеченные Федосовыми планами. Стихает шум
типографских станков. Зато небывало расцветают и раньше поражавшие
современников резиденции Меншикова. В Москве — у Мясницких ворот и у
Старого Ваганькова. В Петербурге — на Васильевском острове. В
Ораниенбауме — под Петербургом. В Раненбурге — на Рязанщине. Подгоняет ли
«светлейшего» их общая ложь и, видя в ней всего лишь болотную кочку,
готовую каждую минуту уйти в трясину, он торопится осуществить давние
мечты? Или обращается к архитектуре как к привычному способу оставить след
по себе и утвердиться в глазах тех, кто окружает его сегодня?
...Письмо: «Батюшка, о разлучении твоем с нами сокрушаемся и
недоумеваем: нет ли от досаждения нашего, твоего на нас гневу. Дашка и
Варька».
Ответ: «Дарья Михайловна и Варвара Михайловна, здравствуйте на лета
многа. Челом бью за ваше жалованье, что жалуете пишете о своем здравии. За
сим Александр Меншиков».
Время — последние годы XVII века. Корреспондентки — дочери стольника
Михайлы Арсеньева, с раннего детства определенные в подруги к сестре
Петра I, царевне Наталье Алексеевне. Адресат — «Алексашка» Меншиков. Пока
еще только денщик, но и постоянный спутник Петра. Приближенный, выделенный
среди других, но все равно безродный и даже не овладевший толком грамотой.
Краткость его ответа не от пренебрежения к девушкам — от трудностей,
которые представляет для него правописание, тем более с принятыми в те
годы оборотами обязательной вежливости.
Историки так и не узнают ничего достоверного о его происхождении,
родителях, детстве. По-видимому, единственное точное указание — прошение
клира церкви села Семеновского под Москвой, что похоронены-де близ храма
родители «светлейшего» и сестра Екатерина, да вот денег никаких на помин
не дается и могилы пришли в полное запустение. Меншиков меньше всего
склонен вспоминать прошлое. Родители могли быть родом из Семеновского,
могли перебраться туда по приказу сына — какая разница, лишь бы не
мешались при дворе.
Как ни родилась их дружба с денщиком, но тянется она у сестер
Арсеньевых годами. «Девицы», как станут их называть между собой Петр и
Меншиков, пишут письма, ждут встреч, просят разрешения приехать повидаться
то в Нарву, то в Воронеж, то в едва успевший родиться Петербург. И
приезжают — иногда с царевной Натальей, чаще одни. Не могут приехать, не
получают милостивого разрешения, шлют подарки — штаны, камзолы,
голландского полотна рубашки, «галздуки». Только Александр Данилыч чего
пожелал, только бы пришлись ему по душе посылки.
Подходит к концу лагерная жизнь, и Петр первый поддерживает Меншикова
в неслыханном по тем временам решении — поселить девушек в своем
московском доме вместе с собственными сестрами. Это у них найдет
пристанище и Катерина Трубачева — будущая Екатерина I. Письма к Петру
теперь пойдут с целой литанией женских имен: «Анна худенькая» —
меншиковская сестра, «Катерина сама-третья» — будущая императрица с
будущими цесаревнами Анной и Елизаветой, по-прежнему «Варька» и «Дашка».
Собирается навести порядок в своих семейных делах Петр, приказывает
сделать то же и Меншикову. Пусть обвенчается, и, конечно, с Дарьей, редкой
красавицей, скорой на слезы, не слишком бойкой, не слишком крепкой
здоровьем. Варвара — маленькая, сутулая, зато редкой образованности, ума,
железной воли — все равно остается в доме теперь уже супругов Меншиковых.
Варвара умеет хранить верность (Меншикову? своим несостоявшимся надеждам?)
и останется незамужней. У нее свое честолюбие, полностью растворившееся в
успехах меншиковской семьи. Это Дарья будет всего опасаться, ото всего
отговаривать, от каждого огорчения пускаться в слезы. Зато рука Варвары во
всем поддержит, направит, заставит, не задумываясь, идти вперед и вперед.
О чем только не грезит она для «светлейшего», своего «светлейшего»!
Тщеславие Меншикова... Нет, ему давно мало его исключительного
положения при дворе. Вчерашнему безродному нужна собственная корона,
наследственный престол. Пусть не русский, хотя бы герцогский курляндский.
В этой борьбе испытанный ход — правильно решенные браки дочерей, и
старшая, Мария, уже десяти лет оказывается невестой сына старосты
Бобруйского Петра Сапеги. Марии едва исполнилось пятнадцать, и только что
вступившая благодаря Меншикову на престол Екатерина I присутствует на ее
обручении, которое торжественно совершает Феофан Прокопович.
Только теперь Меншиков не спешит со свадьбой. При его нынешней вообще
неограниченной власти он сумеет использовать дочь для приобретения куда
более выгодного и могущественного союзника. И в завещании Екатерины —
почему Меншиков так настаивает на его скорейшем составлении? — появляется
куда какая знаменательная оговорка: сын казненного царевича Алексея должен
(да, да, именно должен!) жениться на одной из меншиковских дочерей. В
какое же сравнение может идти какой-то Сапега, пусть даже и полюбившийся
Марии, как толкуют о том современники, с будущим императором российским.
Шестого мая 1727 года императрица умирает — и снова современники
вмешиваются со своими домыслами, будто не пошли ей впрок присланные
«светлейшим» французские конфеты, — двадцать пятого мая тот же Феофан
Прокопович благословляет обручение Марии Меншиковой с Петром II.
Полное торжество? Да, но только на три месяца. Можно легко справиться
с мальчишкой-императором, совсем непросто углядеть за ходом всех
придворных интриг. Меншиков слишком привык к поддержке Петра, слишком
быстро успокаивается на достигнутом. Как мог он, один из самых тонких и
опытных царедворцев, забыть о зыбкости любых союзов, любого соотношения
сил, если ставкой становится полнота самодержавной власти. Впрочем, любой
власти. Очередной розыгрыш у трона, и седьмого сентября того же 1727 года
Меншиков под арестом. Дальше ссылка с семьей в Раненбург «до окончания
следствия».
Правда, пока еще никто не знает смысла обвинения — все зависит от
формирования придворных групп. Члены Верховного Тайного совета сходятся на
том, что надо изолировать от двора Меншикова и не менее важно немедленно
изолировать от Меншикова и от двора Варвару Арсеньеву. Перехваченная по
дороге в Раненбург — кто же сомневался, что помчится она именно туда! —
«проклятая горбунья», как отзовутся о ней новые фавориты императора
Долгорукие, направляется в монастырь в Александрову слободу, где столько
лет продержал Петр своих старших, державших руку царевны Софьи сестер.
Борьба за Меншикова с участием Варвары представляется опасной для тех, кто
сумел пошатнуть могущество «светлейшего».
Двадцать седьмого марта 1728 года следует указ об окончательном
обвинении Меншикова и суровейший приговор. Чего лишился «светлейший» —
миллионного или многомиллионного состояния, возможно ли это подсчитать? В
одной только Малороссии у бывшего денщика числилось четыре города,
восемьдесят восемь сел, девяносто девять деревень, четырнадцать слобод,
одна волость. А двор из родственников и свойственников «ее высочества
обрученной невесты» Марии Александровны, на содержание которого выдавалось
в год больше, чем цесаревне Елизавете.
ЛОНДОН.
МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ.
ПРАВИТЕЛЬСТВО ВИГОВ
— Очередные события в Курляндии, милорд!
— Новый претендент?
— Арест и высылка под стражей в Петербург Бестужева-сеньора.
— Так неожиданно и круто? Причина?
— Сообщения агентов противоречивы и неясны.
— К чему сводится официальное обвинение?
— Оно еще не предъявлено, и содержание его не удалось узнать. Все
делается по указу Верховного Тайного совета и в глубочайшей тайне.
— Но слухи же существуют — курляндский и петербургский варианты?
— В Петербурге толкуют о государственной измене, разглашении важных
для империи сведений в разговорах с иностранцами.
— У Бестужева-сеньора не так много было в этом отношении
возможностей. Логический вывод — вопрос о курляндской короне. Очередные
происки претендента, помешавшие чьим-то интересам среди русской знати.
Никто из Долгоруких не интересовался Курляндией?
— Исходя из тех сведений, которыми мы располагаем, нет. Они заняты
обручением императора с невестой из своего семейства. Это хлопотное и
неблагодарное дело, если иметь в виду, что мальчишка подрос и начинает
проявлять собственные вкусы и желания. До венчания молодой пары они не
рискнут думать о чем-либо другом.
— Полагаю, вам известны попытки царского любимца Алексея Долгорукого
жениться на цесаревне Елизавете?
— Но это не приобретение герцогской короны, милорд.
— И вы еще не сказали о курляндских толках.
— Они полностью подтверждают ваше предположение. Похоже, что
Бестужев-сеньор то ли подготавливал, то ли даже приступил к попытке
захвата короны.
— Он мог рассчитывать на популярность среди местных дворян?
— В гораздо большей степени, чем, скажем, Меншиков. И к тому же на
поддержку обоих сыновей. Их положение в Польше и Гамбурге внушительно, а
умение интриговать отличается редким совершенством.
— Имелся в виду брак с Анной?
— Как обязательное условие.
— И каково же теперь положение герцогини?
— Судя по всему, она смертельно напугана и готова отречься от былого
фаворита.
— Былого? Что вы имеете в виду, применяя подобное определение?
Бестужев еще не сослан и не казнен.
— Верховным Тайным советом. Но в сердце Анны его позиции пошатнулись.
— Бирон?
— Не только и не столько. Трудно поверить бурной страсти в 37 лет.
Бирону же и вовсе за сорок. Герцогиня имела все основания постепенно
разочаровываться в своем былом фаворите. Попытки сватовства оканчивались
унизительными и опасными для нее скандалами. Историю с Морицем Саксонским
она пережила особенно болезненно. К тому же вечные денежные нехватки Бирон
сумел связать с неумением Бестужева-сеньора вести дела герцогини и прямым
воровством.
— Ловкая клевета?
— В том-то и дело, что чистейшая правда. Едва ли не половина
состояния герцогини перекочевала в бездонные бестужевские карманы.
— Она не догадывалась об этом?
— При ее мелочности и подозрительности не могла не догадываться. Но
такова была цена фаворита, и герцогиня с ней мирилась.
— До появления нового кандидата.
— И немолодого, и небогатого, но способного на красивый жест. Бирон
умудрился преподнести герцогине для начала превосходного арабского
жеребца, украденного им из тех закупок, которые он производил в Бреслау по
поручению Екатерины I.
— Чистокровная лошадь?
— И редких статей!
— Действительно королевский подарок — герцогиню можно понять.
— Анна была ошеломлена, но не решилась бы на разрыв с
обер-гофмейстером. Почти двадцать лет жизни в Курляндии не вытравили из ее
сердца теремных привычек и страхов. Обстоятельства пришли на помощь
Бирону. Герцогиня должна отречься от Бестужева, чтобы спасти себя.
— Разве она уже успела это сделать?
— Не иначе, как по подсказке Бирона. В Петербург направлено письмо на
имя императора, в котором Анна подтверждает, что Бестужев-сеньор «расхитил
управляемое им имение и ввел ее в долги неуплатимые».
— Итак, дорога для Бирона открыта. Сумеет ли он ею воспользоваться?
— После стольких неудач в устройстве своей судьбы сорокалетний
человек вполне может увидеть в герцогине свою последнюю ставку и никого
другого на будущее к ней не подпустить.
— Он энергичен?
— Как нельзя более.
— Склонен к любовным похождениям?
— Ни в коей мере. Связь с герцогиней — простой и точный расчет. Ей не
в чем будет его упрекнуть за прошлое.
— Она увлечена им?
— В какой-то мере. Но главным доводом станет их будущий ребенок.
— Дело зашло так далеко?
— И едва ли не впервые в жизни Анны. Герцогине 37 лет, и если даже
ребенок в ее положении нежелателен, она не откажет себе в радостях
материнства. Женщины в ее семье рожали часто, хотя и не страдали избытком
нежности к собственным детям.
— Бирон женат?
— Был холост. Герцогиня сама настояла на его браке, чтобы смягчить
двузначность ситуации.
— С Бестужевым-сеньором это ее не смущало. Скорее, здесь кроется
возможность скрыть ребенка среди потомства Бирона.
— Так или иначе дань благопристойности и морали будет уплачена.
МИТАВА. ДВОРЕЦ ГЕРЦОГИНИ КУРЛЯНДСКОЙ.
ГЕРЦОГИНЯ КУРЛЯНДСКАЯ АННА ИОАННОВНА
И МАМКА ВАСИЛИСА
— Ой, мамка, мамонька, в Москве-то как страшно! Слыхала, царевна
Наталья Алексеевна померла?
— Батюшки, племянненка-то твоя? Невинно убиенного царевича Алексея
Петровича дочка? Да как же это случилось? Лет-то ей, лет мало — дитё
совсем, и вот беда какая.
— Вот и говорю, страх один. Ехала царевна из Петербурга в Москву,
притомилась в пути зимним временем, переночевать во Всехсвятском
остановилась.
— Это у царевны Имеретинской, што ли?
— У нее, у Дарьи. Ночку переспала, вроде занемогла, а на другую богу
душу отдала.
— Что ж за хворь такая скорая?
— А кто про то знать может. При ней одна камер-фрау была — Анна
Крамерн. Да знаешь ты ее: тетеньку Екатерину Алексеевну с Монсом сводила.
— Сводила не сводила, а государя Петра Алексеевича на них вывела. Не
она ли после казни тело царевича Алексея Петровича обмывала?
— Она, она самая.
— Да как же это Наталья Алексеевна с такой камер-фрау не боялась, как
видеть ее каждый день могла?
— А кто ее спросил? Кто пожалел? Наталья ж сама понимала, для чего
злодейка к ней приставлена — для глазу. А глаз-то вот чем и кончился.
— Только кому же дитё помешать могло? Не на престоле же она.
— Не на престоле. Да братец больно ее слушался — все ему доказать да
объяснить могла. Уж на что баламутный, а с ней шелковый становился. За
мать ему была, не по летам разумница. За ум да характер и поплатилася.
— А тебе, голубонька, все бы в Москву, все тебе здесь не живется.
— Было время, мамка, было да прошло. В толпе при мальчишке стоять,
молокососу в ножки кланяться не хочу. На похороны звали — не поеду,
нипочем не поеду. Больной скажусь, и весь сказ.
— И не езди, не езди, голубонька. Вон они как за Курляндию-то дерутся
промеж собой, как бы беды какой тебе не сделали. Тут бедней, да спокойней.
Господин Иоанн кавалер учтивый, обходительный, пылинки с тебя сдувать
готовый, глядишь, и не так скушно тебе, как прежде. Хоть повеселишься
напоследях: много ли твоего бабьего веку осталося. Распорядиться им
по-умному надо.
— Одного я, мамка, в толк не возьму, с чего это сестрица Прасковья с
Дарьей Имеретинской дружбу завела.
— Наша-то Прасковья Иоанновна?
— Она и есть. Все к Дарье, сказывают, ездит, у нее гостит — Дарья-то
сама гостевать не охотница, а гостям рада. Катерина наша у нее сколько
лет, только что домовницей не заделалась.
— Так, поди, не одна? С князем Борисом?
— Ой, все ты, мамка, знаешь, до всего тебе дело! Наживешь ты себе
беды, вездесущая, всезнающая!
— А кто для тебя, голубонька, правду вызнает, кроме Василисы, кто лжу
раскроет, за тебя, как за детище рожоное, вступится? Невелика птица
Василиса, а глядишь, дороже павлина заморского. Тебе-то, чтобы жить, много
знать надо, ой, как много. Иным знанием человека к себе крепче золота
привяжешь, крепче железа прикуешь.
— Знаю, мамка, знаю. Не серчай, пошутила я. Мне без тебя взаправду
как без рук.
Расторгнутая царская помолвка, отвергнутая невеста — только начало.
После конфискации всего движимого и недвижимого имущества Меншикова с
семьей ждала «жестокая ссылка» в Сибирь. Но Верховный Тайный совет не
забыл и Варвары Арсеньевой. Ее указано было постричь в Горском девичьем
монастыре на Белоозере под именем Варсонофии безвестно — без упоминания в
монастырских документах, содержать в келье безысходно под присмотром
четырех специально выделенных монахинь и главное следить «чтоб писем она
не писала». Почем знать, не ее ли усилиями в Москве в марте 1728 года, за
несколько дней до вынесения приговора Меншикову, появилось у Спасских
ворот Кремля «подметное» письмо в пользу «светлейшего».
Под неусыпным караулом двадцати отставных солдат Преображенского
полка всю меншиковскую семью везут в ссылку. У охранников есть четкое
предписание: «Ехать из Раненбурга водою до Казани и до Соли Камской, а
оттуда до Тобольска; сдать Меншикова с семейством губернатору, а ему
отправить их с добрым офицером в Березов. Как в дороге, так и в Березове
иметь крепкое смотрение, чтоб ни он никуда и ни к чему никакой пересылки и
никаких писем ни с кем не имел». На тех же условиях и той же дорогой
проезжали десятки и тысячи людей, только тогда под «пунктами» предписания
стояло иное имя — всесильного и беспощадного Меншикова.
На восьмой версте от Раненбурга первая непредвиденная остановка —
обыск для проверки: не осталось ли у ссыльных каких лишних вещей по
сравнению с первоначально разрешенным самим Верховным Тайным советом
списком. Лишние вещи действительно оказываются и тут же отбираются. У
самого Меншикова — изношенный шлафрок на беличьем меху, чулки костровые
ношеные, чулки замшевые и две пары нитяных, три гребня черепаховых и
кошелек с пятьюдесятью копейками. Хватит бывшему «светлейшему» того, что
на нем, трех подушек и одной простыни. У княжен обыск обнаружил коробочки
для рукоделья с лентами, лоскутками, позументами и шелком. В наказание
Меншиковы должны ехать теперь каждый в единственной одежде, которая так и
прослужит им бессменно до конца ссылки, каким бы ни оказался этот конец.
Яркая россыпь цветов в картине В. И. Сурикова — она нужна художнику
для создания шекспировской, по выражению М. В. Нестерова, драмы,
внутреннего трагизма происходящего, но о
...Закладка в соц.сетях
