Жанр: Электронное издание
Oshibka_kanclera
...возможность совершенствоваться в
Париже.
Постоянная работа, постоянное, почти регулярно выплачиваемое
жалование и... конфликты. Вольные живописцы любой ценой уклонялись от
вызовов Канцелярии от строений. «Артельщики» же Мины Колокольникова
отличаются особенным упрямством. В борьбе с ними Канцелярии приходится
даже прибегать к помощи полиции. Слова документа тех лет говорят сами за
себя: «Промемория. Ее императорского величества ис канторы строеней села
Царского в главную полицымейстерскую канцелярию по имянному ее
императорского величества указу повелено разного звания художества
мастеровых в том числе и живописцов всех команд также и волных в царское
село для самонужнейших работ исправления немедленно собрать а понеже
живущей в санкт петер бурхе на петербургской стороне волной живописец Мина
Колокольников от посылки ево в царское село укрывается которой и поныне не
сыскан: того б ради во исполнение имянного ее императорского величества
указа главная полицымейстерская канцелярия определила означенного
живописца Колокольникова немедленно сыскать и за караулом в кантору
строений села царского прислать ибо в повеленных от ее императорского
величества живописных работах обстоит ныне крайняя нужда...»
На этот раз сыскали и доставили вместе с остальными «артельщиками». В
другой, может быть, потому что нужда в рабочих руках была менее острой,
махнули рукой. Самим же «артельщикам» несравнимо выгодней заниматься
частными заказами, не подвергаясь кабале почти казарменного распорядка
жизни казенных художников. Был ли среди их заказчиков Бестужев-Рюмин? Мог
быть. Незадолго до ареста и указа о смертной казни он занят переделкой
своего петербургского дома. Парадному портрету кисти Токе предстояло
украсить обновленные покои. Кто знает, не имел ли в виду
предусмотрительный дипломат прихода к власти той, которая должна была
вполне оценить его преданность, если не сказать дальновидность. В таком
случае приведенный в порядок дом пришелся бы как нельзя более кстати. Что
же касается художников для необходимых работ, то расчетливый канцлер,
никогда не отличавшийся широтой натуры, явно предпочел местных мастеров,
тем более что они занимались росписями в императорских дворцах и, значит,
дело свое знали.
Но существовало более определенное свидетельство знакомства Бестужева
с «товарищами» — имя Ивана Титова на иконах иконостаса Климентовской
церкви на Пятницкой улице Москвы. Городская перепись свидетельствовала,
что именно в климентовском приходе находились наследственные палаты
«боярина» Алексея Петровича Бестужева-Рюмина. Только и этого мало. Рядом с
Иваном Титовым фигурировали все те, кто копировал его бестужевский
портрет, — Артемий Бутковский, Федор Родионов, Федор Мхов... О случайном
совпадении не могло быть и речи.
Великий канцлер Российской империи имел отношение к одной из самых
загадочных московских церквей.
ЛОНДОН.
МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ.
ПРАВИТЕЛЬСТВО ВИГОВ
— Должен признаться, это совершенно фантастическая история: царевич
Алексей бежал из России!
— И как раз в то самое время, когда отец со всем двором находится в
тех же западных странах.
— Ничего мудреного: отсутствие двора и высоких сановников, выехавших
с царем, должны были облегчить осуществление его плана. Однако сам по себе
план очень рискован.
— Но теперь положение императора Петра значительно осложнится.
— Еще бы! Хотя Россией заключены договоры с Пруссией и Францией,
которые будут, конечно, на стороне Петра. И все же я попрошу вас
попытаться восстановить во всех подробностях ход событий — это важно для
выяснения связей наследника престола.
— Начало надо отнести ко времени смерти кронпринцессы. Собственно,
еще при ее жизни наследник завел любовницу, предложенную ему его бывшим
учителем неким Вяземским, пленную шведку Ефросинью.
— Сын идет во всем по стопам отца!
— Никакие угрозы Петра не могли заставить Алексея отказаться от
Ефросиньи, а царь старался избежать громкого скандала, имея в виду
беременность кронпринцессы. После рождения внука и смерти кронпринцессы
царь категорически потребовал от сына или изменить образ жизни, отказаться
от Ефросиньи и своих друзей, или уйти в монастырь.
— Надо полагать, ни о каком монастыре царевич не собирался и думать.
— Тем более о потере Ефросиньи. Мнимая покорность обманула отца, и
Петр со своим двором выехал 27 января 1716 года из Петербурга в Данциг.
— Царевич получил полную свободу действий?
— И в полной мере ею воспользовался. Однако новое письмо от отца,
грозившего расправиться с ним как с государственным преступником, побудило
царевича не медлить. Он решил бежать вместе со своей любовницей.
— При том надзоре, который за ним существовал?
— Ничего удивительного. Он обманул своих сторожей, направившись по
тому самому пути, по которому несколькими месяцами раньше уехал его отец:
через Данциг.
— Иными словами, кто-то не догадался о его истинных намерениях, а
кто-то и помог в их осуществлении.
— Само собой разумеется. Подобного рода препятствия не преодолеваются
в одиночку. Короче, в то самое время, когда Петр с супругой находились в
Шверине, царевич Алексей с любовницей прибыл в Вену и заручился поддержкой
императора Карла V. Как плохо ни складывалась его жизнь с кронпринцессой,
покойная была родной сестрой супруги императора: Венский двор взял
русского наследника под свое покровительство.
— Но царевич не остался в Вене?
— Это было бы во всех отношениях неудобно. Ему был предложен в
качестве места жительства замок Эренберг в Тироле. Алексей приехал туда 7
декабря, когда Петр прибыл в Амстердам. В начале мая следующего года царь
доехал до Парижа, а его сын предпочел сменить Тироль на неаполитанский
замок Сент-Эльмо.
— Никаких попыток переговоров с ним не предпринималось?
— Со стороны русского двора? Нет.
— Тем не менее посланники русского царя разыскали царевича.
— Но это произошло уже поздней осенью, когда царский кортеж вернулся
в Петербург. До сих пор остается загадкой, что могло убедить наследника в
личной безопасности и какие соблазны побудили его принять предложение о
возвращении.
— А если предположить самое невероятное — любовницу?
— Что вы имеете в виду, милорд?
— Ее желание.
— Но сама она то ли шведка, то ли чухонка, во всяком случае, пленная.
— Или подкуп.
— Очень возможно, что это близко к истине. Среди обещаний, данных
царевичу от лица отца, фигурировало и разрешение жениться на Ефросинье, но
только после пересечения русской границы.
— Настораживающее условие!
— Но почему же? Речь шла якобы о желании скрыть это событие от
европейских держав и не придавать ему ненужной огласки. Царевич же был
заинтересован только в браке как таковом.
— Так или иначе, царевич после столь удачного бегства доставлен в
Россию. Известно ли что-нибудь о его дальнейшей судьбе?
— Ничего.
— Он в Петербурге?
— По всей вероятности, в Москве.
— В заключении?
— Скорее, под домашним арестом.
— Виделся с царем?
— По сведениям, которыми располагает наш министр, еще нет.
— Так что же — следствие, суд, монастырь?
— При всех обстоятельствах жизнь без той, с которой он совершил
побег. Ефросинья первой была удалена от царевича.
— Арестована?
— Просто исчезла.
МИТАВА. ЗАМОК ГЕРЦОГИНИ КУРЛЯНДСКОЙ.
ГЕРЦОГИНЯ КУРЛЯНДСКАЯ АННА ИОАННОВНА
И П. М. БЕСТУЖЕВ-РЮМИН
— Батюшки-светы, страсти, страсти-то какие! Убили, царевича убили!
Отец родной сына жизни решил! Да как же это случилось, Петр Михайлыч,
батюшка, ты толком-то расскажи, не томи. Подумать страшно, а все эта змея,
императрица-то ваша!
— Замолчи, Анна Иоанновна, сей час замолчи. Жизнь, что ли, надоела,
что надрываешься на весь дом? Помереть дело не хитрое, да какой смертью, а
ты себе никак пострашней ищешь.
— Да у себя же мы, Петр Михайлыч, кто здесь доносить-то будет?
— Найдутся, матушка, охотники, на такое дело завсегда найдутся, не
бойсь. На крылышках в Петербург полетят, оглянуться не успеешь, а уж там
будешь, где братец твой двоюродный, царствие ему небесное да прощение
грехов, коли виноват в чем был.
— Ладно, ладно, молчу уж. Только скажи, про что посланник-то
толковал.
— А чего сказывал, сама знаешь. Улестил Толстой царевича, из
неаполитанских земель обратно привез.
— Не иначе околдовал, проклятый, иначе как бы своею волею Алешка в
петлю полез. Быть же такого не могло, не для того из России бежал.
— Околдовал, говоришь. Да колдовство-то здесь нехитрое. Жить-то и в
неаполитанских землях надобно, есть, пить, крышу над головой иметь, а за
все то деньги платят. Большие деньги. Ну, взял с собой царевич что ни что,
так ведь таким запасам конец быстрехонько приходит.
— А зять-то его, император Римский, что ж и помочь не мог?
— Больно много тебе-то, государыня, родственнички помогают. Мать
родная по ошибке рубля лишнего не передаст, а тут зять. Да и у зятя свой
расчет, ему с царем ссориться не с руки.
— Ну, и что же вышло?
— А то и вышло, что рано ли, поздно домой ворочаться надо.
Вернуться-то вернулся, тут за ним, голубчиком, ворота кованые и
захлопнулись. Сиди, молодец, думу думай, судьбы своей дожидайся. А какая
судьба тебе уготована, про то один гнев государский знает.
— Так и не свиделись они-то — сынок с батюшкой?
— Зачем не свидеться? Свиделись. Первый раз, нарочный сказывал, еще в
первых днях февраля года-то нынешнего, восемнадцатого, и потолковали. Ой,
страшно потолковали!
— О чем разговор-то был?
— Один на один были — кто ж про то знать может. Только Алексея
Петровича после того разговора вскорости из Москвы в Петербург
переправили, а между тем всех его друзей-приятелей в Тайный приказ
позабирали. Такие пытки да допросы пошли, что не приведи, не дай господи.
За царицу Евдокию и за ту взялись.
— Она-то, мученица, при чем?
— А при том, что мать, что руку сына всегда держала. Ай мало? Вот и
припомнили, что в мирском платье вместо положенного монашеского жила, что
с Глебовым слюбилась.
— Так ведь Петр Алексеевич еще в двенадцатом году с Катериной
Алексеевной обвенчался.
— Так то Петр Алексеевич, то царь, а то жена, хоть и бывшая, а все
его власти прилежащая. Монахинь всех в Суздале пытали, по монастырям
разослали, а самого Глебова, страх сказать, живьем на кол посадили, да
так, чтоб царица Евдокия Федоровна сама на казнь глядела.
— О господи!
— Вот те и господи, вот и крестное знаменье — крестись не
открестишься. Ну, а уж под конец и до самого царевича дело дошло.
— Да чего хотели-то от него?
— Чтобы в каком-никаком умысле злом противу отца признался, чтоб
слова свои всякие подозрительные припомнил.
— Аль на себя наговорил.
— А хоть и наговорил — разницы нет: все равно смерть ему была
уготована.
— Государь, значит, совесть свою обелить хотел.
— Какую такую совесть! Что другим сказать, думал, как в Сенате
объявить. Свою совесть никто не обелит. С ней, какая она ни на есть, один
на один в могилу и ляжешь.
— Ну, так что — признался?
— А чего ж не признаваться, когда пытали его неделю не переставаючи,
с девятнадцатого до двадцать шестого июня месяца. На седьмой день,
приговора не дождавшись, он и кончился, мук своих крестных не выдержал.
Да, может, и выдержал бы, только слух такой идет, Александр Данилович ему
помог. Крепко помог, так что в шесть часов пополудни страдалец и отошел.
— Задушил, что ли?
— Про то одна Анна Крамерн знает: только ее государь допустил тело
убирать.
Это шведка-то пленная, которую сестра Анны Монсовой фрейлине
Гамильтоновой подарила? Вроде бы милостями особыми государя пользовалась?
— Вишь, как все помнишь! Она и есть.
— Хоронили-то царевича как?
— Какая о преступнике государственном забота: где не сгниет, вороны
расклюют.
— Да не говори ты слов таких, Петр Михайлыч, он мне теперь кажду ночь
мерещиться будет, во сне приходить.
— Ну, если царевич, так полбеды. Вот коли дружки его, хуже.
— А что с дружками — с «собором» да «компаньей»?
— Казнили их, а головы на каменные спицы у Съестного рынка надели,
чтобы не снимать, покуда кости не сгниют, сами не рассыпятся.
— И попа его Якова тоже?
— А его-то первым.
— Нет, значит, теперь наследника.
— Наследником-то Алексея Петровича развенчали после первого же его с
отцом разговора, чтоб не считать к российской короне причастным.
— А дети?
— А что дети? Они-то в почете, у них прав не отберут. Да вот еще что
любопытно, государыня, — только б никто не услышал! — Ефросинья-то тяжелая
была: в прошлом апреле ей родить срок был.
— Ну, и что — родила?
— Сказывают, родила. Только ты, матушка, про то, упаси тебя господь,
ни с кем не толкуй.
— Неужто мальчонку?
— То-то и оно.
— И куда ж дели?
— Того не знаю и дознаваться бы не стал. В таких делах меньше знать,
крепче голова на плечах держаться будет.
— Слушай, Петр Михайлыч, а что это курляндцы толковали, будто
кронпринцесса-то покойная, супруга царевичева, и не померла вовсе, а
сбежала вроде. За океаном ее где-то видали, графиней назвалась, с новым
мужем живет. Нешто такое может быть?
— Ох, матушка, в царском доме все может. Говорить бы только про то
поменьше. Вот и все дела.
Еще недавно казалось — все дело в несовместимости. Колонны. Упругие
дуги окон. Взлет малиново-брусничных стен в тесноте протолкнувшегося за
заборами и домишками переулка. Лепная путаница толстощеких амуров,
взъерошенных крылышек, провисших гирляндами роз. Полусмытая дождями
таблица: «Памятник архитектуры... охраняется...» Просто церковь.
Просто... Когда бы кругом не Замоскворечье. Совсем рядом, во
вчерашнем дне, крутые лбы булыжника. Жирный блеск засиженных лавочек у
глухих с кольцами ворот. Осунувшиеся под землю ступеньки покосившихся
крылечек. Сизая герань в мутных оконницах. Пышно взбитая пыльная вата
между стеклами. Устоявшийся дух плесени и намытых полов. Островский. Его
герои. Жизнь глухого посада. Откуда он мог появиться здесь — улыбчивый
праздник так трудно приживавшегося в русской архитектуре стиля
французского рокайля?
Последние годы стерли память о тех, кто вошел в пьесы Островского.
Россыпь ни в чем между собой не согласованных новых зданий превратила его
сохранившиеся постройки в экспонаты краеведческого музея с его
причудливыми и на первый взгляд необъяснимыми сопоставлениями: кость
мамонта — колченогий стул из барской усадьбы — фото первой в районе
фабрики. Органика живого города стала уступать условным правилам
экспозиции: без перегрузки, с лучшими образцами.
Без перегрузки — это значит обречена неповторимая вязь переулков и
улиц. Значит, растворятся черты градостроительного мастерства, знавшего,
как уберечь улицы от сквозных ветров и холодов, устроить удобное жилье на
все вкусы — от дворца до притаившегося в зарослях бурьяна и сирени
обывательского домишки. С лучшими образцами — значит, присвоив себе право
решать, что в каждой эпохе лучше или хуже. Относительно чего? Наших
современных представлений или посылок тех далеких дней, о которых знаешь
всегда недостаточно, всегда в скупо открывающихся пониманию сегодняшнего
дня обрывках? Откуда бы иначе взяться всеторжествующему стереотипу
восстанавливаемого в отдельных памятниках архитектуры ампира, жилья XVII
века или ансамблей классицизма?
Угадать Замоскворечье бестужевских лет в живых чертах существующих
зданий уже невозможно. Даже историку искусства. Даже просто историку со
всем доступным ему багажом аналогий и фактов. Разве в узкой расщелине
Климентовского переулка, потерявшего былые очертания при выходе на
Ордынку: там пустырь у станции метро в рухляди наскоро сколоченного
торгового развала, там исчезнувшие ради удобства подъезда к месту давно
законченного строительства простенькие двухэтажные дома. Спору нет,
домишкам не было места в истории архитектуры, и не примечательны они
ничем, кроме того, что были живым существом Замоскворечья.
Или в похожем на лесную тропку развороте Голиковского переулка,
уходящего за углом Климента к дому Островского. Не к тому, в котором
родился Островский. Того давно нет. Почти на старом месте встал вылощенный
до музейного глянца новодел, снаружи как каменный, внутри с нелепо
обнаженными, залакированными бревнами — в подражание мифической избе —
сруба. Кому была непонятна нелепость подобной затеи — неужели родители
драматурга согласились бы жить в подобных комнатах! И все же оказалось
невозможным устоять перед соблазном моды на разудалые терема-избушки
повсюду — от кафе и автозаправочных станций до актового зала школы в
Пущино.
Много раньше не стало церкви, к которой принадлежал первый в жизни
драматурга дом. В тридцатых годах она уступила место жиденькому скверику —
замена, слишком неравноценная для мемориала и для всей Москвы. Крохи
прошлого — как же трудно их выбирать после бесконечных и неутомимо
меняющихся решений об улучшении города. И почему-то ни у кого из
градостроителей и архитекторов не возникает сомнения, что каждый новый
замысел непременно должен превзойти опыт, знания, здравый смысл
предшественников.
Там — плотно сбитый кубик дома с портиком поднятых на цокольный этаж
полуколонн. Заказчики — Демидовы, архитектор — Осип Бове, время — первая
четверть XIX века. Там — через улицу — приземистый особняк с уверенно
прорисованной аркой центрального проезда под полукруглым окном мезонина.
Владельцы — сменявшие друг друга купеческие семьи, строитель без имени и
все то же начало прошлого столетия. Почти напротив Климента — более ранний
дом Кологривовых, купленный казной и превращенный в 1830-х годах в
Пятницкий полицейский дом с торчавшей над округой пожарной каланчой.
Современники Климента — отступившая к самому Обводному каналу
колокольня церкви Иоанна Предтечи под Бором, завершенная в 1753 году. И,
конечно, церковь Праскевы Пятницы, давшая название всей улице. Начатая в
последние годы правления Анны Иоанновны, законченная в год вступления на
престол Елизаветы Петровны. Коренастая, приземистая, с растянутой
трапезной и крутой колокольней, напоминающей стиль одновременно
возводившихся петербургских церквей с их заимствованной у Голландии
простотой и сдержанностью архитектурных выдумок. Именно от Голландии —
такова воля Петра, посылавшего на запад русских архитектурных учеников.
Строивший Праскеву Пятницу Иван Мичурин из их числа.
По сравнению с живописцами, о которых неизвестно почти ничего, его
биография выглядит на редкость полной. Дворянин из Галичского уезда на
Костромщине, где до конца своих дней владел немудрящей деревенькой. В
восемнадцать лет ученик петербургской Академии навигацких наук, еще через
два года — итальянского архитектора Микетти. С отъездом из России
учителя — петровский пенсионер в Голландии, «ученик архитектурного и
шлюзного дела». Шесть лет занятий оказываются сроком, за который все
успевает неузнаваемо измениться. Шлюзное дело никому не нужно.
Единственная работа архитектору находится в Москве — составлять после
страшного пожара 1737 года вошедший в историю под названием Мичуринского
план старой столицы, сметы на «ветхости» и необходимые починки близлежащих
монастырей и церквей, строить самому — от простых и примитивных до очень
хороших и сложных работ. Все определялось возможностями заказчика.
Московские приходы с трудом оправлялись после пожарного разорения,
Свенский монастырь вблизи Киева мог позволить себе великолепный
монументальный соборный портал, который возводит московский зодчий. На
Украине Растрелли доверит Мичурину строительство Андреевского собора и
киевского дворца по собственным планам. Работа потребовала четырнадцати
лет, но позже петровский пенсионер снова в Москве, привычный, всем
знакомый, безотказный. Не Праскева ли Пятница из Замоскворечья убедила
Растрелли в возможностях и высоком умении архитектора? Он возводит ее на
средства купцов Журавлевых в 1739 — 1742 годах. Когда бы в диапазоне
предлагаемых историками временных границ ни строился Климент, он строился
при Иване Мичурине.
Хотя как определить понятие — современники Климента? По-видимому,
просто — XVIII столетие. В многочисленных разнохарактерных очерках по
истории русской и собственно московской архитектуры, справочниках,
путеводителях ошеломляющий разнобой лет. Для одних — пятидесятые годы,
последние в блистательной карьере и непререкаемом влиянии на строительные
вкусы Растрелли. Для других — семидесятые, когда даже в глухой провинции,
новообразованных губерниях законодателем моды становится торжественный и
строгий классицизм. Для третьих — и вовсе двадцатые, когда все еще
определялось взглядами Петра. А колебания внутри таких разных десятилетий!
А разнобой с именами зодчих, не менее разных, не менее непохожих друг на
друга — Растрелли, Алексей Евлашев, строитель исчезнувших Красных ворот и
колокольни Троице-Сергиевой лавры Загорска Дмитрий Ухтомский... И все
одинаково без документальных обоснований — без ссылок на документы и
архивные источники.
ЛОНДОН.
МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ.
ПРАВИТЕЛЬСТВО ВИГОВ
— Милорд, свершилось! Петр I принял титул императора, Россия стала
империей.
— Логичный вывод из того, что этому монарху удалось достичь. Я
надеюсь, поздравительные письма готовы?
— Не извольте беспокоиться, мы не задержимся с ними. Кстати, еще одна
небольшая петербургская новость — внебрачный ребенок у царевны Прасковьи.
— Любопытно. Но так ли важно?
— Думается, да, потому что отец ребенка Иван Дмитриев-Мамонов.
— Член Военной коллегии? Тот, что писал устав русского войска?
— Вот именно, милорд.
— И что же?
— В этом деле замешано слишком много и слишком влиятельных
сановников.
— Даже так. Но кто именно?
— Сообщил императору о рождении ребенка Павел Ягужинский. Их разговор
оказался очень продолжительным, если иметь в виду нетерпеливый характер
Петра.
— Ребенок, естественно, мужского пола?
— О, да. После Ягужинского в спальню царя были вызваны сам Меншиков,
покровительствовавший этой связи, любимый денщик Петра Василий Поспелов, в
доме которого происходили их свидания, кабинет-секретарь императора
Алексей Макаров и даже Остерман.
— И все они причастны к истории царевны?
— Как нельзя более.
— Это становится по меньшей мере любопытным. Но что же дальше?
— Для Остермана и Алексея Макарова все закончилось, по-видимому,
крупным разговором. Меншиков понес физическое наказание от руки царя. Хуже
всех пришлось Василию Поспелову. По утверждению нашего министра, он был
трижды пытаем в спальне императора.
— Полагаю, виновные в соучастии не понесли сколько-нибудь серьезного
наказания?
— Вы правы, милорд. Несмотря на пытки, Василий Поспелов на следующий
же день стал пользоваться снова расположением царя. Впрочем, его связь с
царевной была самой тесной.
— В каком смысле?
— Поспелов женат на дочери Ивана Дмитриева-Мамонова от первого брака,
причем свадьба состоялась совсем недавно. Это можно считать платой отца за
покровительство в его отношениях с царевной. Тем не менее наказание, и
жестокое, состоялось.
— Его жертва?
— Слуга Поспелова. Он приговорен к каторге.
— Это не имеет значения. Меня интересует во всей этой истории только
позиция Меншикова.
— Она осталась неизменной.
— Вы так полагаете? Позволю себе усомниться. Министр писал о
подозрениях, возникших у царя в связи с финансовыми злоупотреблениями
Меншикова.
— Я бы затруднился, милорд, определить действия Меншикова как
злоупотребления. Скорее — это хищения, и в совершенно неслыханных для
государственного сановника масштабах. Его владения исчисляются сотнями
деревень, десятками городов, тысячами арпанов* земли, не говоря о дворцах,
поместьях, драгоценностях.
— По-вашему, все это могло произойти незамеченным со стороны Петра, и
это при его-то наблюдательности и подозрительности?
— Ни в коем случае. Петр просто не обращал внимания.
— Об этом и речь. Просто не обращал внимания, а теперь счел нужным
обратить. Следовательно, существуют причины, которые побудили царя
изменить свою тактику в отношении светлейшего.
— История с Монсом, несомненно, сделала свое дело. Любовник
императрицы...
— Прошу прощения, сэр. В связи с новыми событиями имеет смысл
вернуться еще раз к этой пикантной истории. Итак, как она выглядела в
общеизвестной интерпретации?
— Милорд, о какой интерпретации может быть речь? Факты говорят сами
за себя.
_______________
* А р п а н — мера земли, равная гектару.
— Не имею ничего против — давайте разберемся в фактах.
— Вилим Монс, брат фаворитки императора Петра. Служил в армии,
участвовал в битвах при Лесной и под Полтавой. Храбр, ловок. В 1711 году
обратил на себя внимание императора и стал его адъютантом.
— Сколько лет прошло после разрыва Петра с его сестрой?
— Более семи.
— Тем самым можно утверждать, что своим возвращением Вилим Монс
обязан собственным качествам, а не протекции сестры.
— Безусловно. Тем более, Анна Монс им
...Закладка в соц.сетях
