Жанр: Электронное издание
Oshibka_kanclera
... и подсказанная императрицей.
Преображенский собор — единственная стройка, за которой она следит от
начала до конца, причем о ходе работ ей докладывает не кто иной как сам
наследник, великий князь Петр Федорович.
Но Елизавета Петровна не ограничивается первым заказом. Вслед за
полковым собором она передает в руки Петра Трезина строительство Аничкова
дворца, присоединяет к нему Гошпитальную церковь между корпусами Морской и
Сухопутной «гошпитали». Архитектор частый гость в личных покоях
императрицы. Ее благосклонность к его талантам очевидна. Перед Петром
Трезиным открывается широкая дорога в архитектуре.
Биография архитектора — о ней известно и не слишком много, и не очень
точно. По всей вероятности, уроженец Петербурга. По-видимому, сын первого
архитектора города или прямой его родственник — в документах Петр Трезин
не выясняет своего родства. Он завершает свое образование за границей, но
возвращается в Россию только после смерти Петра. Сокращается
строительство. Исчезает былая увлеченность им. Высокий чин родоначальника
этой семьи русских зодчих, Доменико Трезини, наследует не Петр, но муж его
сестры Джузеппе, в русской транскрипции — Осип Иванович Трезин. Петру
приходится ограничиваться строительством по Таможенному и Конюшенному
ведомствам, от которого остались следы только в чертежах, и поделками для
цесаревны Елизаветы. Правда, с ним связана еще одна легенда, пока еще не
нашедшая документальных подтверждений, — крестник Петра I. Именно этим
обстоятельством объясняла Елизавета Петровна свое обращение к Петру
Трезину.
ЗВЕНИГОРОД. ПОМЕСТЬЕ Ф. Н. ГОЛИЦЫНА.
ИМПЕРАТРИЦА ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА,
Ф. Н. ГОЛИЦЫН, И. И. ШУВАЛОВ
— Вечер-то какой расчудесный! Теплынь. Цветами пахнет. Красивый сад у
тебя, Федор Николаич.
— Спасибо, государыня, за ласку, только какой же у меня сад — так,
баловство одно. Вот у его сиятельства Алексея Григорьевича и впрямь
райский сад. Мы через реку все на него глядим, наглядеться не можем.
— А я, Федор Николаич, простые сады люблю, чтоб зелень погуще да
деревья повыше. Как сумерки настанут, чтоб в аллеях зги не видать, только
бы соловьи щелкали. В стриженых-то садах соловьи не живут.
— Это, государыня, верно. Соловей — птица вольная, и воздух ему
вольный нужен. Тогда и прилетает, и песни поет.
— Здесь, под Звенигородом, и соловьи особенные. Как ни распрекрасно в
Петергофе аль в Царском, а все не вьют там гнезд.
— Может, моря, государыня, боятся.
— В Царском-то Селе моря! Да ты бывал ли там, Федор Николаич?
— Нет, государыня, не приходилось. Велика честь — не по мне.
— Что это ты так прибедняешься, хозяин. Из высокого, чай, роду.
— Род родом, государыня, а жить нам по средствам надо — по одежке
протягивай ножки. Да мы и не жалуемся, нам и на вотчинном владении хорошо,
а уж как вы, ваше величество, посетить изволили, так и вовсе ничего боле
не надобно. Осчастливили, государыня, на всю жизнь, в роды и роды.
— Вот и ладно, коли от сердца говоришь, вот и хорошо. А что, Федор
Петрович, кавалер-то этот у тебя в гостях — Шувалов, что ли?
— Так точно, государыня, Иван Иванович.
— Сродственником приходится?
— Никак нет. Свойственником стать можно, коли бог благословит.
— Это как же?
— Намерение у меня на сестрице ихней жениться, да вот не знаю, какое
расположение у Ивана Ивановича будет.
— А чего ж за тебя сестру-то не отдать?
— Да много беднее я их.
— Ты беднее?
— Конечно, государыня. Иван Иванович деньгами не обижен и за
сестрицей приданое немалое дать намерен, только мне ли, в том я
неизвестен.
— Посватать, что ли, Федор Николаич? Да еще от себя тебе на свадьбу
приложить, чтоб шурин твой будущий не сомневался.
— Не знаю, как вас, милостивица вы наша, благодарить! По гроб жизни
обязан буду, хоть и без того за вас, государыню нашу, живот готов
положить.
— Ну, зачем уж живот сразу класть. Ты поживи, поживи, хозяин дорогой,
жизни порадуйся, с хозяюшкой молодой повеселись, деток роди. Только что-то
вроде и с такой свахой сомневаться в чем изволишь? Ну-тка, выкладывай, что
на душе-то? Может, невесте не люб, насильно брать собрался? Вот тогда не
помощница я тебе и от слова своего тот же час откажусь.
— Все-то ты, государыня, угадаешь, ровно в сердце глядишь! Иван
Иваныч-то и вправду человек особый.
— Царице откажет?
— Как можно! Только...
— Договаривай, договаривай.
— Ученый он очень, на языках скольких, как на русском, толкует и
пишет, книг сколько прочел, с филозофами французскими в переписке состоит.
Ему сам господин Вольтер писал, что изумляется знаниям его, что в таком
возрасте быть таких знаний не может, что феномен Иван Иванович. Иван
Иванович и в музыке толк знает, другому бы капельмейстеру заезжему
поучиться. С учеными людьми дружбу водит. Есть вот такой Михайло
Ломоносов...
— Знаю, знаю. Оды хорошо сочиняет. Стихотворец отменный.
— С ним вот Иван Иванович часами толковать изволит, тот у него дома
как свой человек, все стихами Ивана Ивановича одаривает, а тот ему и еду и
питье со своего стола да с погребов самые лучшие посылает, о костюмах
заботится.
— Так женитьба-то твоя при чем?
— Не прост ли я ему покажусь для сестрицы-то.
— А сестра тоже все книжки читает?
— Прасковья-то Ивановна нет, в меру, только со слов братца многое
перенимает. Любит его очень и почитает, даром что братец-то он ей сводный.
— По кому же это — по матушке аль по батюшке?
— Того не скажу. Обронил как-то Иван Иванович, что сводные они, а
боле поспросить неловко, да и не к чему.
— И то правда, чего в чужой жизни копаться. Породнишься, и так
узнаешь. А пока позови-ка ты мне своего феномена, потолковать с ним хочу,
рука у меня легкая. Может, и отплачу доброму хозяину за угощенье да ласку.
— Дай бог тебе, государыня, надёжа ты наша, благ всяческих да
радостей. Бегу, государыня, бегу.
— Ваше императорское величество, вы изволили выразить желание видеть
меня — признательность и восхищение лишают меня слов.
— Садись, садись рядом, Иван Иванович. Вон сколько слов хороших о
тебе слышу, а тебя самого во дворце не вижу. Чего ж ты, хоромами моими
пренебрегаешь аль скуки боишься?
— Ваше величество, вам ничего не стоит наказать меня не за вину, а за
беду мою.
— Как это?
— Я никогда не имел чести быть допущенным в ваши чертоги, и мысль о
вас была мыслью о божестве, лицезреть которое я недостоин.
— А это ты как же решил? Может, много на себя взял — достоин,
недостоин. Чай, дворцовые порядки тебе знакомы.
— Вы обращаетесь к моему детству, ваше величество. Но то, что
доступно ребенку, часто становится недостижимым в зрелые лета. Я не вижу в
себе никаких талантов, которые дали бы мне право просить о месте в
окружении вашем.
— И снова, Иван Иванович, не тебе решать.
— Простите, ваше величество, если мое суждение оказалось слишком
решительным перед лицом монархини.
— А коли б не монархини, а просто дамы?
— О, тогда я бы не испытывал сомнений!
— И все равно бы не пришел?
— Напротив — пренебрегая разрешениями, я постарался бы доказать, что
могу заслужить внимание дамы. Самой прекрасной дамы на земле.
— Доказывал уж кому?
— Не приходилось, ваше величество. Только слова ваши дали выход
сокровенным мыслям, в которых я сам себе признаваться не решался.
— Жениться не собираешься ли?
— И в мыслях такого не имел.
— Что ж так? Вот я к тебе свахой за сестрой твоей — Голицын очень
руки ее просит.
— Какое ж сватовство, ваше величество. Одного слова вашего
достаточно, чтобы все свершилось по воле вашей.
— Да не хочу я, чтоб по царскому слову.
— О, ваше величество, разрешите мне не отвечать, иначе я рискую
оказаться недостаточно учтивым.
— Да нет уж, говори, непременно говори!
— Вы вырываете у меня эти слова, ваше величество!
— Так и договорились — мой грех. Так что ж сказать хотел?
— А то, ваше величество, что я имел в виду не царское слово.
— Какое же?
— Прекрасной дамы. С царями спорят, с красотой никогда. Я жду
наказания за свою дерзость, ваше императорское величество.
— За дерзость, говоришь... Это ты сейчас про красоту-то придумал?
— Всегда так думал, с тех пор как увидал вас во дворце царском.
— Когда ж это случилось?
— Тому лет пятнадцать. С тех пор не знаю и вообразить не могу иной
красоты воплощенной.
— Изменилась я с тех пор, Иван Иванович.
— Вы стали еще прекрасней, ваше величество, и вы это знаете! Самые
прекрасные кавалеры Европы повторяют вам это каждый день, не сомневаюсь.
Чем вас могут удивить мои слова! А когда вы скачете на лошади, спрыгиваете
с седла, кто может удержаться от возгласа восхищения. Я не говорю о
танцах — они ваша стихия, и вы не знаете себе в них равной. Но ради бога
простите, ваше величество, я опять позволил себе забыться в присутствии
монархини и заслужил десятикратное наказание.
— Да не сержусь я на тебя, с чего взял?
— Благодарю вас за милосердие, но я могу его исчерпать своими
неуместными восторгами.
ЛОНДОН.
МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ.
ПРАВИТЕЛЬСТВО ВИГОВ
— Милорд, на этот раз победу Бестужева можно считать полной! Лесток в
Тайном приказе.
— По обвинению?
— Точного смысла обвинений наш резидент не знает, зато ему известна
подлинная подоплека ареста и следствия — провал очередной интриги против
канцлера.
— Но резидент уверен, что речь идет именно о Лестоке, а не о
каких-нибудь его свидетельских показаниях по чьему-то делу?
— В отношении этого ни малейших сомнений нет. О винах Лестока открыто
заявлено при дворе.
— Итак, Франция потеряла все свои позиции при русском дворе.
— Лесток объявлен ни больше, ни меньше как политическим преступником
и подвергнут пыткам.
— Да, нельзя сказать, чтобы правление Елизаветы отличалось большей
гуманностью, чем правление императрицы Анны.
— Ни в коей мере. Даже самый приблизительный подсчет политических
преступников, сосланных в Сибирь, показывает, что число их возросло по
сравнению с годами Анны почти втрое. Удивительно другое. Елизавета ни
мгновенья не колеблется подвергать пыткам даже самых близких ей людей. В
чем бы ни выражалось ее неудовольствие против Лестока, он сыграл большую
роль в ее вступлении на престол.
— Поэтому императрице давно следовало от него избавиться. Не
исключено, что Бестужев разобрался в ситуации и подсказал императрице
столь выгодное для него самого решение. И все же как определяется, хотя
приблизительно, обвинение Лестока?
— Вмешательство в компетенцию канцлера и в сношениях с иностранными
державами.
— Вариант обвинения маркиза де ла Шетарди. Такой поворот возможен
всегда, тем более граф имел неосторожность продолжать получать пенсию от
французского правительства.
— А французское правительство неосторожность выплачивать эти суммы в
виде постоянной пенсии. Дорогие подарки выполнили бы ту же роль, не
оставляя столь заметных следов.
— Несомненно. Но Лесток любил наличные деньги и имел бы трудности с
перепродажей подарков.
— Это не основание, чтобы рисковать своей головой так, как рисковал
граф. Где находится Лесток?
— Пока в Петропавловской крепости и, по мнению резидента, пробудет
там долго. Бестужев сам включен в ход следствия и слишком заинтересован,
чтобы оно тянулось по возможности дольше.
— Изоляция ото всего окружения и Франции.
— А главным образом полная невозможность организовать какое бы то ни
было вмешательство со стороны.
— Вмешательство со стороны в отношении человека, обвиненного в
государственной измене и шпионаже? Кто бы пошел на подобное безрассудство!
К тому же Бестужев до конца будет стоять на страже своей жертвы.
Выпущенный Лесток был бы для него слишком опасен.
— И еще одна, хотя и не столь существенная, новость, милорд. Степан
Лопухин скончался в ссылке в Сибире.
— Теперь императрица могла бы проявить милосердие в отношении жены и
сына, если, конечно, они живы.
— Племянница Анны Монс и ее сын живы, но никаких послаблений в
отношении их наказания не последовало.
— Но ведь у былой красавицы, кажется, вырезан язык?
— Тем не менее это не удовлетворило жажды мести императрицы.
Итак, крестник Петра I, архитектор, которому Елизавета Петровна
решается поручить самую важную для нее постройку. Но ведь о крестнике
Петра I говорили и члены семьи Лопухиных, обвиняя Бестужева-Рюмина в
«злокозненных хитростях», связанных со строительством Климента.
Привлеченные к следствию по мнимому заговору против только вступившей на
престол Елизаветы, они всячески пытались очернить будущего канцлера, видя
в своих несчастьях его жестокую и расчетливую руку. Так что же, Петр
Трезин, молодой, талантливый помощник Земцова, которому явно благоволила
новая императрица? Но сначала — обстоятельства возникшего у
Бестужева-Рюмина решения.
Распоряжение о строительстве петербургского собора последовало 7
декабря 1741 года. По словам документа, «ее императорское величество,
будучи в новопостроенных лейб-гвардии Преображенского полку солдатских
слободах, соизволила высочайше указать: на том месте, где гренадерской
роты съезжая была, построить каменную церковь... и на построение оной для
сбору денег сделать книгу и сей ее императорского величества высочайший
указ впредь для исполнения записать в книгу». Здесь Елизавета выступает
настоящей дочерью своего отца: памятник ее восшествия на престол не должен
отягощать лишними расходами царского кармана. Для тех же, кто делал
добровольные пожертвования, размер вносимой суммы связывался с
перспективой служебной карьеры и императорского благорасположения.
Первоначальная сумма, на которую решила разориться Елизавета Петровна,
составила пятьдесят тысяч рублей. Десятого декабря о строительстве
замоскворецкого Климента объявляет Бестужев-Рюмин и ассигнует на него
семьдесят пять тысяч — примерно столько, сколько в конечном счете удалось
собрать для Преображенской слободы.
Впрочем, от суммы объявленной до суммы затраченной дистанция
огромного размера — на нее и рассчитывает канцлер. Следит за настроениями
императрицы. За тем, как складываются судьбы тех, кто ее окружает. От
этого и зависят его денежные распоряжения: не опоздать бы, но уж тем более
и не потратиться зря.
ПЕТЕРБУРГ. ЗИМНИЙ ДВОРЕЦ.
ИМПЕРАТРИЦА ЕЛИЗАВЕТА ПЕТРОВНА,
М. Е. ШУВАЛОВА.
— Что это ты, Мавра Егоровна, долго ждать себя заставляешь? Второй
раз за тобой посылаю. Дела, что ль, какие неотложные?
— Никак нет, государыня, просто так я замешкалась, не гневайся.
— И жмешься ты чего-то, в глаза не глядишь. Знаешь, что ли, о чем
разговор пойдет?
— Откуда знать, матушка. О чем, может, и станешь догадываться, да
мысли-то это ненужные, страшные, прочь их, как мух надоедных, гонишь.
— Авось обойдется, значит, так рассуждаешь, Маврушка? А тебе-то что
за печаль? За кого болеешь, чего опасаешься?
— Да не спрашивай ты меня, матушка, уволь, лучше уж сама скажи, чего
надобно от меня.
— Ну, коли так, так так. Потолкуй, Мавра, с Алексеем Григорьичем,
скажи, хочу, чтобы со дворца съехал.
— Матушка Елизавета Петровна!
— Что такое? Чего зашлась?
— Не надо, матушка, повремени, голубушка ты наша! Повремени, Христом
богом прошу. Глядишь, с мыслями соберешься, охолонешь, опять все
по-старому пойдет. Сколько лет с Алексеем Григорьевичем прожила в мире да
согласии, ну, когда какое неудовольствие и бывало, так не без этого —
жизнь-то она непростая. Он ли тебя не любит, он ли о тебе не заботится.
Сердцем к тебе прикипел, а ты разом — из дворца! Красавица ты как была,
так и осталась, а все же годков-то тебе набежало. Со стороны не видно, да
уйти от них не уйдешь. Без малого двадцать лет никто не нужен тебе был, а
тут на-кось, всё наперекос пойдет. Рушить старое-то легко, да будет ли
новое лучше-то, кто знает. Да и что за новое — смех один...
— Вот и договорилась ты, Мавра, до словечка заветного. Смешно,
значит, тебе стало.
— Да говорится это так. На деле какой смех — слезы одни. Прости,
матушка, если по глупости сорвалось. Да только юнец совсем Иван
Иванович-то. Что тебе от такого радости на твои-то годы. Так, забава одна,
да и та надоест.
— Забава, говоришь. Вот что, Мавра, сколько рядом прожито,
переговорено сколько, а выходит, знать ты меня не знаешь.
— Как не знать!
— Не знаешь! Разумовским коришь, а не подумала, не припомнила,
Маврушка, как любовь-то наша у нас с ним началась. Как я от слез свету
божьего не видела, а ты все Алешку певчего звала, чтобы песни попел,
голосом своим бархатным сказки посказывал. Заговорил, спору нет, песнями
своими околдовал, а сердца, сердца-то не тронул, тебе ли про то не знать.
А когда цесаревна с певчим слюбилась, что ж тогда не говорила, что смешно,
что толки пойдут, что забава одна? Тогда-то молчала, тогда-то всему
поддакивала. Обо мне тревожилась? Знаю. Только тревога твоя была не обо
мне одной — о себе не меньше думала. Чтоб не случилось с цесаревной чего,
чтоб сохранить вашу принцессу Лавру,* чтоб до престола ее довести да и
самой с ней вместе во дворец войти. Не корю я тебя, Мавра, не корю, и в
мыслях у меня того нет. Ты мне Алексея Григорьича от сердца сватала, в
утешенье. Только вот Алексей Григорьич-то быстро на новом месте пригрелся,
и песни петь перестал, и с голосу спал. Одно дело за деньги, другое от
охоты, а охоты-то и не стало. Сытно есть, мягко спать да еще родне своей
денежки собирать. Не жалела я, никогда не жалела. Сколько могла, столько
давала, радовалась, что хоть кого еще облагодетельствовать могу. А ведь он
брал, не думаючи, может, самой цесаревне нужно, может, ей от тех рублевок
да червонцев тоже радость бы была.
_______________
* Принцесса Лавра — действующее лицо в пьесе Мавры Шуваловой,
прообраз цесаревны Елизаветы.
— Так ведь мать же у него родная, сестрицы, братец, сердце-то доброе,
вот за всех и болит.
— А за меня болело ли? Уж если про любовь ты толк завела, то, может,
любовь — она чтоб все отдать, ничего не спросить, как ты сейчас сынку
своему? А случись ничего не осталось бы у меня, пошел бы твой Алексей
Григорьевич по-прежнему коров пасти, чтоб жену кормить, аль другое место
теплое поискал?
— Да полно, матушка, к чему ты все это придумала?
— Придумала? Да я все годы о том думала. Слышь, все годы. И когда во
хмелю озоровал, и руку на меня подымал, и когда с дружками веселиться на
задний двор шел. Что ж за годы-то эти долгие не обучился ничему, ни
политесу, ни обхождению придворному — лень, да и так хорош, и так
царице-матушке люб. Вон она, голубушка, каждое слово его хвалит, каждому
слову поддакивает, какую дурость ни скажи. Влюбилась на веки вечные и
аминь!
— Бог с ним, с политесом, государыня. Когда человек в чести, кто ж
ошибки его считать будет? Да и разговоров таких про Алексея Григорьевича
чтой-то не слыхивала. Не иначе наплел кто.
— Что другим-то плести, у самой глаза есть. В ночь ту страшную
струсил, дома отсиделся и в помыслах не держал, чтоб голубушку свою
цесаревну защитить да прикрыть. Только отговаривал, мол, и так проживем, и
так, мол, ладно, абы помаленьку, абы потихоньку, как мыши под метлой. Вот
потому и поддакиваю, потому и во дворец взяла, чтоб в стыде своем не
признаваться. Коли выбрала, коли детей прижила, так и должна до себя
поднять. Не валенок ношеный, за порог не кинешь.
— А чего ж теперь-то кидать решила? Недаром сердце у меня болело, как
ты с канцлером полвечера толковала, не к добру, думаю, ой, не к добру.
— Алексей Петрович-то тут при чем?
— Не любит он Алексея Григорьевича, никогда не любил, хоть к нему и
ластился.
— Ластился! Да с какой такой радости Бестужеву к Алексею Григорьичу
ластиться? А что не любил его канцлер, так не жена, не девка — какая тут
любовь нужна. Карты ему Алексей Григорьич путал, это верно. То с одним
посланником милостиво потолкует, то другого не ко времени в дом свой
зазовет. Политика для него — лес темный, а все норовил вид делать, будто
государством правит, будто со мной дотолковать может.
— Ане мог разве?
— Ничего не мог. Я и слушать-то его речей никогда не слушала,
строго-настрого отступиться от дел государственных велела. То-то бы он у
нас дров наломал, кабы воля его!
— Озлобилась ты против него, государыня. Знамо дело, без канцлера не
обошлось. Неужто думаешь, у Ивана Ивановича-то пятен нету? Дай до власти
дойти, а там уж видно будет.
— Ты Шувалова в покое оставь. Судить тебе о нем нечего. И так
наговорилися всласть, сколько времени потеряли. Ты, Мавра Егоровна, тем
довольна будь, что в сродственниках мужниных состоит, родней числится.
Всегда заступит, так что ты не в убытке.
— Сродственник! До сего дня неведомо от каких таких Шуваловых, как
родством-то счесться.
— Во дворец переедет, сразу и сочтешься. Ведь не то тебе нужно, чтоб
считаться, а с кем. Не ошибешься, Маврушка!
— А ведь толк такой был, будто он с Бироном переписывается аль Бирон
ему письма шлет. С чего бы?
— Вишь, даже про письма бироновские знаешь, а говоришь, неведомо
какой человек. Ладно, ступай к Алексею Григорьичу да скажи — все богатства
его, все дворцы и угодья ему оставляю. Еще награжу, только чтоб во дворце
не канителился, быстро бы съезжал. Со мной пусть прощаться не приходит —
во дворце свидимся, как на куртаг придет аль к обеду приглашение получит.
ЛОНДОН.
МИНИСТЕРСТВО ИНОСТРАННЫХ ДЕЛ.
ПРАВИТЕЛЬСТВО ВИГОВ
— Отставка Алексея Разумовского! Невероятно.
— Не так уж невероятно, если себе представить, что императрице
Елизавете за сорок. Это ее последний шанс как женщины, и она решила
использовать его.
— Но вы сами любите повторять, милорд, что у высокорожденных дам, тем
более коронованных особ, не бывает последнего шанса.
— Я имел в виду не успех Елизаветы как женщины — об этом
действительно смешно было бы говорить в отношении императрицы, а ее
попытку изменить свою жизнь. Очередная иллюзия, будто смена фаворита может
зачеркнуть все те неприятные воспоминания, которые связаны с его
предшественником.
— Каким же образом, в таком случае, наш резидент в предыдущей депеше
сообщал об исключительно возросшем влиянии Разумовского и его деятельном
участии в политической жизни?
— Именно эта деятельность и могла спровоцировать назревавшее
исподволь решение императрицы. Ведь Елизавета никогда не поощряла
вмешательства Разумовского в государственные дела.
— Резидент писал, что императрица отправилась вместе с фаворитом на
богомолье в Новый Иерусалим, по дороге провела некоторое время в
подмосковной Разумовского. Поездка не была омрачена никакими ссорами или
разногласиями. Столь же безоблачным было и возвращение. О нем писали
русские газеты.
— Простите мою смелость, милорд, но в газетных отчетах была заметка о
возведении в чин камер-юнкера Ивана Шувалова.
— Да, вы правы, мы давно уже с напряженным вниманием следим за этим
таинственным человеком.
— Но позвольте, подобное сообщение само по себе ровным счетом ни о
чем не говорило. Чин слишком незначителен, и мало ли особ постоянно
получает гораздо более высокие придворные чины!
— Вы полагаете, Гарвей, Ивану Шувалову будет трудно опередить всех их
в продвижении по лестнице славы, если только его счастье окажется
длительным?
— Конечно, нет. Но как мог Алексей Разумовский так покорно и без
сопротивления выполнить волю императрицы: русский двор заполонен его
родственниками.
— И тем не менее. Для того чтобы удержаться на подобном месте или
попытаться хотя бы бороться за него, надо иметь партию, а своей партии
Алексей Разумовский никогда не имел.
— Он проиграл, когда императрица не захотела венчаться с ним.
— Мы не имеем достаточно точных сведений, собиралась ли она после
вступления на престол венчаться с фаворитом или была обвенчана с ним
раньше. Сегодня это не имеет значения. Морганатический брак не послужил бы
препятствием для монаршьего брака. Меня занимает иной вопрос — не
посоветовал ли кто-то императрице воздержаться от опрометчивого шага, будь
то венчание или признание ранее заключенного брака. Во всяком случае,
Елизавета должна быть признательна подобному советчику.
— Но так или иначе, покои Разумовского уже занял Иван Шувалов.
— Каковы его отношения с канцлером?
— Резидент уверяет, что они сложились задолго до фавора Шувалова и
носили дружеский характер.
— Ах, да, припоминаю, та история с письмом старшего брата канцлера.
Значит, за прошедшие годы перемен не произошло?
— Разве в сторону подчеркнутой почтительности и предупредительности
канцлера. В Петербурге ходят слухи, что Бестужев поддержал Елизавету в ее
желании расстаться со старым фаворитом, если не посоветовал остановить
свой выбор именно на Шувалове.
— А позиция наследника?
— Наследник ненавидит канцлера из-за его антипатии к Пруссии, но
отношения с Шуваловым у него пока вполне дружественные.
— Великий князь совершенно неспособен к дипломатии.
— Он и не делает никаких шагов к установлению добрых отношений с
Шуваловым. Это фаворит своей неизменной почтительностью сумел вызвать его
расположение. Как ни странно, Шувалов о
...Закладка в соц.сетях
