Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-3
...Марии
Гастингс.
И вот этот день настал.
К дому, где находилось московское посольство, подъехало несколько
золоченых возков, запряженных красивыми конями с султанами из перьев на
голове. Это прибыли за Писемским королевские дворяне — придворные слуги.
Они передали московскому послу приглашение королевы пожаловать в
Иоркский дворец. С особым почетом они усадили Федора Андреевича в самый
богатый возок, который окружили нарядно одетыми конными воинами.
Карета быстро довезла московского посла до Иоркского замка.
По широкой лестнице, устланной турецкими коврами, Писемский поднялся
в палаты дворца. Здесь его встретили сам королевский канцлер Томас
Бромлей, затем граф Гонтингдонский, брат Марии Гастингс. Обменявшись
приветствиями с московским послом, они пригласили его в сад, и там,
расположившись в беседке, сказали, что сейчас выйдет из дворца и сама
племянница королевы — Мария Гастингс.
Удобно расположившись в кресле, Писемский стал деловито ожидать
появления Марии.
Вдруг дверь наверху отворилась, и по широкой лестнице, украшенной
многими колонками, обвитыми вьющимися растениями и цветами, стала
спускаться, скромно потупив взор, высокая, стройная девушка, одетая в
малиновое бархатное платье, плотно облегавшее ее тонкую, изящную фигуру.
— Вот она, — сказал Бромлей. — Гляди, рассматривай. Королеве угодно,
чтобы ты видел принцессу не в темном месте, не в комнатах, а на чистом
воздухе. Любуйся!
Писемский встал и поклонился ей.
Она ответила ему ласковым поклоном.
Видно было, что принцесса Мария смущается, что от пытливого,
пронизывающего взгляда усердного московского посла страдает ее женское
самолюбие.
Писемский попросил Марию пройтись по аллеям сада, среди цветов и
зелени; сначала он поодаль шел за ней, потом повернулся и пошел ей
навстречу. И так, расходясь и встречаясь с ней, он во всех подробностях
рассмотрел ее внешность.
Вскоре смотрины закончились, и окруженная придворными дамами и
девицами Мария Гастингс ушла внутрь дворца.
Бромлей спросил Писемского: понравилась ли тому Мария Гастингс.
Писемский сказал:
— Я не знаю большего счастья для моей родины, чем супружество княгини
Марии с моим государем.
Писемского вновь пригласила в свой дворец королева. Она захотела
опять наедине побеседовать с послом о сватовстве царя.
Встреча с королевой Елизаветой произошла в ее дворце в Гринвиче.
— Как же так, — спросила королева, — твой государь хочет жениться на
моей племяннице, когда у него не только есть жена, но недавно от нее
родился и ребенок — царевич Дмитрий.
Писемский не верил ходившей в Англии вести о рождении у Марии Нагой
ребенка.
Он ответил королеве:
— Злые люди выдумали такую новость, чтобы помешать государеву
сватовству, полезному для вашего и моего отечеств. Королева должна верить
единственно грамоте царя и мне, послу его.
Елизавета опять стала говорить, что царю Ивану, конечно, не
понравится Мария и что портрет ее, написанный художником, не пленит
разборчивого в женской красоте царя Ивана.
Писемский горячо возразил ей и стал в ярких словах хвалить красоту и
достоинства Марии Гастингс.
Королеве это понравилось. А то, что царь женат, как показалось
Писемскому, — не особенно обеспокоило королеву. Ведь и ее отец, король
Генрих Восьмой, имел шесть жен, да еще, разведясь, казнил двух из них.
Дело то в Англии не новое.
Перед отъездом из Англии Писемский был приглашен в королевский замок,
где в честь его королева Елизавета устроила роскошный обед. Рекой лилось
вино, не умолкали похвальные царю Ивану и королеве Елизавете речи.
Пиршество затянулось далеко за полночь. Писемский и Неудача изумили всех
придворных гуляк своею твердостью в принятии винных напитков. Это
англичанам очень понравилось. Они даже обняли поочередно Писемского и
Неудачу.
После пиршества у королевы, московского посла и его помощника катали
на яхте по реке Темзе.
Светила луна, окрашивая в бледное серебро стоявшие на якорях у берега
корабли и волнистую поверхность реки.
На другое утро Писемский написал письмо царю: «Мария Гастингс ростом
высока, стройна, тонка, лицом бела; глаза у нее серые, волосы русые, нос
прямой, пальцы на руках долгие». Много лестного он сказал о Марии
Гастингс, тая надежду на удачный конец сватовства.
Перед отбытием из Гринвича Писемский получил от королевы для передачи
царю два письма. В одном она писала, что польщена предложением союза, а
потому и приносит царю душевную благодарность за это. В другом, — что
приветствует Ивана Васильевича за намерение посетить Англию не ради ухода
от какой-либо опасности, мятежа и бедствий, чего, боже упаси! — Королева
надеется видеть царя у себя, в Англии, для личного знакомства и свидания,
как нежная сестра, готовая доказать ему, что ее земля есть для него вторая
родина.
Кроме того, она вместе с Писемским отправляла к царю своего посла
Иеронима Боуса.
Английский посол в сопровождении сорока дворян, среди которых
находился ученый проповедник Коль, вместе с Писемским сел на корабль в
Гарвиче 22 июня 1583 года.
Погода благоприятствовала. Дул попутный ветер. Судно было снабжено
пушками на случай столкновения с пиратами, которые в эту пору были
особенно дерзки. Внутренность корабля имела много разных помещений.
Особенно понравился Писемскому выкрашенный в розовую краску, богато
обставленный мебелью зал совета. В дорогу запаслись вином, сухарями, мясом
и другими съестными припасами в громадном количестве.
На мачтах развевались флаги с английским и русским гербами.
Чайки носились над самыми головами, кружились над кораблем,
сопровождая его.
Писемский, стоя на носу, около капитанского кресла, задумался. Далек
путь на родину, труден и небезопасен. Он перекрестился:
— Благодарение богу! Опять домой! Где ни бываешь, а дома все лучше.
Во время отвала играли трубачи.
Вокруг суетились матросы, занятые работой на палубе. Англичане
собирались на палубе кучками и, размахивая руками, о чем-то горячо между
собою беседовали.
Посол королевы Боус и ученый англичанин Коль разговаривали с
капитаном, указывая руками вперед, в морскую даль.
Кругом расстилалось на бесконечное пространство слегка колышущееся
море, отливая цветом вороненой стали.
Итак, домой! Сердце билось от волнения при одной только этой мысли,
что же будет, когда снова увидишь Москву?
Ровно месяц плыл корабль до Русской земли. Много бурь пришлось
испытать в пути. У берегов Норвегии едва не погибли: корабль страшным
ураганом бросило к скалам, судно получило пробоину. К счастью, общими
усилиями команды корабля пробоина была заделана.
После долгого пути корабль прибыл в «бухту святого Николая»*. Светило
солнце. Спокойное море гостеприимно приняло корабль.
_______________
* Устье Сев. Двины, где находился Николо-Карельский монастырь.
Сначала так называлась Двинская губа. Затем все Белое море принято
было называть «Бухтой св. Николая».
Нога Писемского ступила на русскую землю. И он и подьячий стали на
колени и возблагодарили бога за благополучное возвращение домой. Не сразу
могли они придти в себя от долгого морского плавания. Все еще казалось,
что их качает на волнах, особенно ночью, во сне. Грезились громадные серые
скалы, широкие безотрадные дюны...
Писемский и англичане, наконец, прибыли на судах по реке в Холмогоры.
Здесь Боус и его провожатые расположились в домах английской торговой
«Московской Компании». Дома в Холмогорах у англичан были большие,
просторные. Боус привез с собою много вина и всякой провизии. Приезд
земляков английские торговые люди праздновали несколько дней подряд.
Писемский остановился в доме воеводы, князя Звенигородского. Князь
рассказал Писемскому о недомогании царя.
— А я батюшке Ивану Васильевичу невесту высмотрел.
Звенигородский махнул рукой:
— Говорят, будто пухнет он, язвы на теле... Какая уж тут невеста!..
В Холмогорах англичанам пришлось прожить пять недель, пока из Москвы
не приехал посланный государем дворянин, который должен был встретить и
проводить англичан, а также наблюдать за доставкой посольским людям
вовремя и в потребном количестве провизии.
За две версты до Москвы посла Боуса встретили четыре дворянина в
сопровождении двухсот лихих всадников. Они окружили послов королевы,
размахивая в воздухе шапками. Дворяне предложили послу Боусу слезть с коня
и, стоя, выслушать приветствие царя. Боус не захотел слезать с коня,
считая это унизительным для Англии. Начались пререкания; наконец, обе
стороны пришли к соглашению — слезть вместе одновременно с коней. Тут
началось тоже затруднение: каждый боялся, чтобы нога другого не ступила на
землю раньше. Однако все произошло к общему удовольствию: русская и
английская ноги стали на землю одновременно. Ничья держава не оказалась
ущемленной.
В Москву Боус прибыл только в конце сентября, а 24 октября посол был
приглашен явиться ко двору.
Его сопровождало сорок молодых дворян в парчевых кафтанах и шелковых
голубых рубашках. По пути ко дворцу по обе стороны было расставлено шесть
тысяч стрельцов.
У дверей царской палаты посла и его людей встретил пожилой знатный
боярин.
Войдя в палату, Боус увидел сидевшего на высоком троне царя Ивана
Васильевича, окруженного белоснежной каймой шеренги юных рынд.
Около царя, на золоченых колонках, лежали три короны: Московская,
Казанская и Астраханская. В палате, справа и слева, двумя полукругами
сидело сто бояр в парчевых платьях.
Боуса подвели к целованию царской руки. После любезных расспросов о
здоровье королевы Елизаветы царь указал Боусу на заранее приготовленное
ему место в десяти шагах от себя.
В Столовой избе царем был устроен торжественный обед в честь
английских гостей. Во время обеда царь, поднявшись со своего места, выпил
большой кубок вина за здоровье королевы, своей доброй сестры, и пожаловал
из своих рук послу большой кубок ренского вина с сахаром, чтобы он выпил
за здоровье его, московского царя.
Боус, с поклоном, осушил кубок, провозгласив тост за здоровье царя.
На другой день посол был призван к царю на его половину, и там в
присутствии ближних бояр царь повел беседу о делах.
После долгих споров и разговоров царь увидел, что его желания не
удовлетворены. Боус заявил, что он не уполномочен решать королевины дела.
Он может передать королеве требования царя, но сам решить их не в силах.
Царь передернулся и, гневно сверкнув глазами, с усмешкой сказал:
— Коли так, я не хочу считать твою, английскую, королеву своим
другом! Обойдемся и без нее. Благодарение богу, есть у нас друзья и опричь
ее.
На это Боус ответил:
— Королева — моя повелительница. Она — величайшая в христианском мире
государыня, она равна тебе, московскому государю, считающему себя
сильнейшим. Не имеет она ни в чем недостатка, чтобы напасть на всякого,
кто решится быть врагом ее величества.
Царь удивленными глазами глядел на Боуса.
Бояре в страхе замерли на своих местах.
Боус бесстрашно смотрел в глаза царю.
— Ого! — усмехнулся царь. — Когда так — хорошо. Что ты скажешь о
французском или испанском короле?
— Я почитаю, государь, королеву, мою государыню, столь же сильною,
как и каждый из них, — отвечал Боус.
— А что ты скажешь о германском цесаре? — спросил царь.
— Такова сила моей королевы, что король, ее отец, не столь давно
давал субсидию, помогал денежно императору в его войнах против франков.
Услыхав это, царь пришел в крайнее возмущение.
— Слушай, посол, — резко сказал он: — не вся сила в деньгах
заключена, гляди, как бы тебе здесь не споткнуться!
Рассерженный вид царя Ивана привел в содрогание всех присутствующих.
Но посол стоял перед царем, не теряя своего достоинства.
Громко он сказал царю в ответ:
— Великий государь, ты можешь поступать, как тебе угодно, по своему
желанию, ибо я нахожусь в твоей стране. Однако моя государыня, питая
любовь к своим подданным, безусловно не оставит их без защиты.
Царь побагровел от волнения, слушая дерзкую, прямую речь иноземца.
Когда посол ушел, царь обратился к боярам:
— Похвалы нашей достоин посол королевы! Хотел бы я иметь таких
стойких, прямых да и разумных слуг у себя! Сей посол не мог допустить ни
одного обидного слова о своей государыне. Это ли не похвально?! Берите с
него пример.
Иван Васильевич погнал дьяков вдогонку за послом.
Вскоре тот вновь предстал перед царем.
— Слушай! — сказал Боусу царь. — Велика моя любовь к сестре моей,
королеве Елизавете! Скоро вновь позову я тебя, верного и бесстрашного
посла моей сестры, и мы посоветуемся с тобой, чем полезен будет вашей
стране московский государь и чем вы будете нам полезны.
Царь распорядился увеличить послу жалованье на корм. Дьяк Савва
Федоров явился в посольский дом и объявил об этом Боусу.
Р о с п и с ь н о в о г о к о р м а. На каждый день: 1 четверик
муки, 2 живых гуся, 20 кур, 7 баранов, 1 бок поросенка, 70 яиц, 10 фунтов
масла, 70 белых хлебов, 12 хлебов, 1 галлон уксуса, 2 бочонка соленой
капусты, 1 гарнц луку, 10 фунтов соли, 1/4 боченка вишневого меда, 1/2
галлона горячего вина, затем много всяких других медов и вин. На 3 дня
одного быка.
Однако корм оказался так обилен, что посол стал просить отменить его.
Несколько раз Боус обращался к царю с этой просьбой, но царь ни за что не
соглашался на это.
Бояре, дьяки и всякие служилые посольские люди, видя особую милость к
английскому послу, стали стараться показать послу свое дружеское внимание
к нему.
Не угодившего однажды чем-то английскому послу дьяка Щелкалова царь
приказал наказать очень строго и послал Бориса Годунова сказать Щелкалову,
что этим дело не кончится.
После того как просьбы английской королевы о привилегиях для
английских купцов царем были удовлетворены, посол отправил в Англию свое
донесение королеве, а сам стал готовиться к обратному путешествию на
родину.
Царь Иван с грустью сказал царевичу Федору, сидя в его комнате:
— Чего, чего не делал я ради Варяжского моря! Аглицкой королеве
воздал непомерную честь, изъявив свое согласие на ее требования. Тоже ради
моря. Имею мысль: в союзе с ней отбить обратно Лифляндское побережье.
Пошлю нового посла к ней. Без моря на Западе не быть Руси! Так заповедал
нам сам господь. Не отступлюсь я от той мысли. А коли меня господь
приберет, — добивайся и ты, чтоб то море стало нашим. Во сне я вижу его.
Спать не ложусь, чтобы не думать о нем.
Царевич подобострастно слушал отца, кивая в знак согласия головой.
А когда Иван Васильевич замолчал, царевич, поправив свои рыжеватые
волосы, робко промолвил:
— Мне рассказывал дьяк Совин, будто на море просторно и рыбы летают
над водой...
Царь Иван пристально посмотрел в лицо сына.
— Просторно и на моей земле, зело просторно. И не за тем я гонюсь.
Матушка Русь не обижена простором. Нам море... море нужно на Западе. Понял
ли ты меня? Рыбы пускай летают там, а нам надобно, чтобы корабли наши
летали по всем морям.
Новыми кивками головы царевич подтвердил, что он понял слова отца.
— Коли меня не будет, ближним советником своим сделай Бориса. Он
разумом не обижен. Он поможет тебе в трудных делах, а с аглицкими людьми
будь осторожен.
Посидев молча, царь вдруг спросил сына:
— Жаль тебе будет отца, коли он богу душу отдаст? Немощен я, болен,
пухну нивесть отчего. Чувствую свой скорый конец.
Глаза царя Ивана, большие, полные внезапно нахлынувшей на него
горькой озабоченности, испугали царевича. Царь ждал ответа.
— На все воля божья, государь... — сокрушенно потряс головою царевич
Федор.
— Дурак! — топнул ногою царь, поднялся быстро с места и разбитой
походкой, высокий, сутулый, опираясь на посох, пошел к дверям.
Остановившись на пороге, он снова гневно повторил: — Дурак!
И вышел.
X
Дрожащей рукой царь Иван отодвинул занавес.
Испуганными глазами взглянул на небо.
Лицо его перекосилось от ужаса: на небе, в темной вышине, застыло
крестообразное небесное знамение. Мутно-золотистое, оно повисло между
церковью Ивана Великого и Благовещенским собором.
Иван Васильевич велел приближенным накинуть на него шубу. Опираясь на
посох, вышел царь на Красное крыльцо наблюдать дивное видение, о котором
только что сказала ему царица.
Долго молча смотрел он на небо, усеянное густой звездной россыпью, и
на этот таинственный крест, смутно проступавший в небесной глубине, и
вдруг, зашатавшись от слабости и поддерживаемый Бельским и Годуновым,
прошептал:
— Вот знамение моей смерти! Вот оно!
Успокаивая Ивана Васильевича, загудели бояре:
— Полно, великий государь, батюшка!..
— Грешно, великий государь, батюшка!..
— Пожалей царицу и дите свое, Иван Васильевич!
Закрыв глаза, государь молча слушал причитания бояр. Со стороны реки
дул прохладный ветер. Царь обернулся навстречу ему, глубоко вдыхая в себя
свежий воздух. Ночь теплая. Днем таяло.
Неподвижный, таинственный пришелец из глубин вечности неотступно
преследовал взгляд царя...
— Уведите меня! — прошептал Иван Васильевич.
Бояре под руки отвели его в опочивальню. Тяжело дыша, совсем
расслабленный, грузно опустился он в кресло. Открыв глаза, долго и со
вниманием осматривал окружающих его вельмож.
— Так ли?! Правда ли, что не хотите вы, чтобы я умер?! — с трудом
выговаривая каждое слово, спросил он их.
Опять заголосили бояре, уверяя царя в своей преданности престолу.
Выслушав их, он усмехнулся:
— Можно ли тому верить?! Дорог ли я вам, как вы то говорите? Когда я
умру, вам посвободнее будет... Царевич не такой... Он другой.
Бояре стали на колени, расчувствовались, принялись слезно умолять
царя не говорить таких слов.
— Буде! — произнес царь. — Коли так, мне и умереть не страшно.
Государство мое не погибнет. Царевичу Феодору будете служить, как и мне...
Бояре, склонив в унынии головы, слушали слабеющий голос царя:
— Нет!.. Нет!.. Не то! Я не хочу умирать!.. Не буду...
Царь впал в беспамятство.
Черные мысли о близкой смерти в последние дни одолевали царя. Часто
он запирался в своей моленной и со слезами на глазах молил бога об
отпущении ему грехов. Наедине перед божницей он начинал перебирать все,
что знал дурного о себе. Но, вспоминая о своих жестоких казнях, он часто
вдруг приходил в крайнее смущение. Властно захватывала мысль: как же он
мог иначе поступить?! А если бы он помиловал изменников, что тогда? Не
случилось бы разве ущерба христианской вере, не послужило ли бы это порухе
в государстве, устояла ли бы тогда Русская земля перед недругами? Он знал,
он чувствовал, что великое горе постигло бы Русь, если бы он пошел на
поводу у бояр-изменников, у друзей князя Курбского. Невольно задавал царь
себе вопрос: велик ли грех государя, который губит изменников?
Эти размышления казались ему грешными, он отгонял их от себя,
оставаясь не убежденным в их греховности. Он путался в своих
взбудораженных мыслях, заглушая их неустанными, мучительными поклонами,
бия лбом об пол, покрываясь потом и обессиливая окончательно.
— Прости меня, господи, — шепчет он при каждом поклоне, а дерзкие
мысли лезут и лезут в голову: «за что прощенье? разве ты виноват?» Но...
смерть! Она заставляет, она требует отрекаться от себя, от земной правды,
во имя правды небесной, о которой постоянно твердят ему обиженные им попы
и монахи. Но и тут царя берут сомнения: разве можно почитать «небесной
правдой», что монастыри имеют десятки тысяч десятин земли, а иной
служилый, всю жизнь проведший на полях брани дворянин, и десятины не
имеет, слоняется, как нищий, по городам?! Опять сомненья, опять неверие!
Монахи своекорыстны!
Вчера только он приказал казнить одного монаха, который оскорбил
царское имя в спорах с дьяком, отмежевавшим у монастыря землю в пользу
дворянина.
Было страшно, боязно давать такой приказ, а нужно.
Теперь проклинают, поди, его, царя Ивана, все иноки того монастыря. А
не казнить?.. Не мог царь. Пускай даже перед смертью!
Опять!.. Опять! Иван Васильевич спохватился и снова стал беспощадно
биться лбом об пол, моля у бога прощения за казнь монаха.
И снова, как бы оправдываясь перед богом, он вспоминает королей
Людовика XI, Генриха VIII, Эрика XIV, Марию Английскую, папу Григория XIII
и всех других государей, также не щадивших своих врагов. Царь старается
сам себе доказать, что он не столь жесток, как они.
Выйдя из моленной, царь невольно тянулся к окну и снова, содрогаясь
от ужаса, вглядывался в мутно-золотистый крест на небе.
— Уйди, смерть!.. Уйди!.. — шептал он, пятясь от окна.
Однажды царь распорядился послать в Холмогоры и Колу за ведуньями и
колдунами, о которых ему рассказали поморы. Поморы, приехавшие в Москву,
наговорили много чудесного о тех ведуньях и колдунах, — что они и судьбу,
де, предсказывать могут и лечить разные недуги ловки.
Бельский на другой же день послал за колдунами гонцов к Студеному
морю.
Герасиму и Андрею посчастливилось не только встретиться в Холмогорах,
но жить в одной избе и, как встарь, по-дружески беседовать, вспоминая
далекие годы детства, побег из вотчины Колычева и ливонские походы.
При свете лучины, тепло натопив печку, сиживали они вечерами на
скамье и делились своими впечатлениями о пережитом. Герасим рассказал
Андрею, как он подружился с эстами, как они заодно с русскими
порубежниками отбивались от немецких разбойников, нападавших на русские
станы, как охраняли они устье Наровы, чтобы дать безопасный выход кораблям
нашим и иноземным в море и к Нарве. Да и нашествию шведов они, тоже вместе
с эстонскими крестьянами, давали жестокий отпор, невзирая на свою
малочисленность. В защите Нарвы также участвовал Герасим. Он рассказал
Андрею и о той жестокой сече, которая произошла под Нарвой. Семь тысяч
русских воинов, стрельцов, жителей Иван-города и эстов полегло в этом бою.
Нелегко досталась Нарва и шведам! Их полегло еще больше.
Андрей с тяжелым, мучительным вздохом сказал:
— А помнишь, Герасим, сколько радости было, когда мы брали в Ливонии
крепости?
— Да... — вздохнул и Андрей. — А где теперь Басманов?
— Разве ты не знаешь? Их обоих, и Алексея и Федьку Басманова, казнил
царь лютой казнью. Забылись они. Через царевы порядки стали шагать.
Вольничать не по чину. В Москве рады все были их казни. Грязных царь
удалил от двора. Неизвестно, что с ними...
Как-то в один бурный, вьюжный день Герасима и Андрея вызвал к себе
двинский воевода, князь Звенигородский, и объявил им, что в Андрее больше
уже нужды нет, — пушечным заграждением он оснастил вновь строящуюся при
устье Двины крепость вполне. В Москве пушкарь Чохов будет нужнее, чем в
Холмогорах. Услыхав это, Герасим попросил воеводу отпустить и его в
Москву, чтоб взять жену и дочь и привезти их в Холмогоры. Воевода дал и
ему охранную дорожную грамоту и сказал:
— Захватите с собой шесть десятков волхвов, звездочетов, колдунов и
ведуний, собранных мною по цареву приказу в нашем краю и в Лапландии.
Будьте начальниками в этом обозе. Отвезите сию окаянную орду в Москву.
Когда наступил день отбытия каравана, оба они были смущены и
озадачены странным, чудным видом разношерстной толпы кудесников. Многие
были одеты в какие-то меховые мешки с хвостами и в высокие с заячьими
ушами колпаки, у других были колпаки синие с золотистыми звездочками.
Некоторые из них лица свои измазали разными красками.
Ведуньи — древние старушки, крючконосые, все в морщинах. Были старухи
с седыми усами на губах — настоящие ведьмы! Герасим и Андрей старались
быть от них поодаль, их приводило в ужас шепелявое ворчание старух.
— Господи боже, и зачем понадобились царю подобные образины? —
почесал затылок Андрей с усмешкой.
Насилу усадили всю эту колдовскую ораву в сани. Кто никак, по
старости, сам влезть в сани не мог, того ямщики подсаживали насильно,
приговаривая: «Да ты не барахтайся, лезь, лезь, тебе говорят, нечистая
сила!»
Пришел час — тронулись. Со скрипом, с оханьем, с ворчанием, но с
места все-таки сдвинулись. И то хорошо!
День был не особенно морозный. Легко дышалось. Андрей с сыном и
Герасим сели в закрытый возок: тесно, зато тепло, уютно.
— На кой бес государю понадобилось колдунов издалека везти! В Москве
да вокруг Москвы своих сколько угодно, — тихо проговорил Герасим.
Андрей тихо шепнул:
— Чудит государь в последнее время. Слух ходит, будто, как море
отняли у нас, так и в уме он тронулся. Правда ли то, нет ли, а на посадах
болтают. Может, и врут.
Герасим перекрестился.
Среди оснеженных сосен и елей, через села и деревни, тихо пробирался
«колдовской» караван, как его назвал Андрей, пугая людей, оленей и зайцев.
В одном месте вспугнули и косолапого, — громадный, толстый, он, легко
подпрыгивая, без оглядки скрылся в лесной чаще. Сороки, вороны и всякая
другая птица то и дело взлетали в воздух.
Там, где проходил обоз, оживал дремучий лес, и казалось, не полозья
скрипят, а какая-то таинственная музыка исходит из глубины чащи, — так
раскатисто звенело в морозной тишине движение саней.
Ехали уже дней десять с остановками на попутных «ямах», наконец
добрались до Вологды, а затем Ярославль, Александров, а там и Москва.
Когда показалась она, окутанная легким туманом, Андрей набожно
перекрестился. Велел
...Закладка в соц.сетях
