Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-3
..., — обрадованно вздохнул Никита.
Ворота открылись, и вошел нарядно одетый Игнатий.
Облобызались.
— Государь велел передать: он не гневается на тебя, но рад, что имеет
таких слуг, как ты, — весело произнес Хвостов.
— Слава тебе, господи! — широко, с чувством, перекрестился Никита. —
Ну, идем ко мне в хоромы. Идем, дорогой гостьюшка... Рассказывай!
Феоктиста бегом побежала в дом. Она сказала Анне о том, что вернулся
Игнатий. Анна сначала взглянула на нее испуганными, недоверчивыми глазами.
— Бог милостив, доченька моя милая, вернулся, — повторила мать.
Анна вскочила с постели, побежала на крыльцо.
Ей навстречу шли отец и Хвостов.
— Поздоровайся, дочка... Вот он! — сказал Никита Годунов. — Смотри!
Анна, забыв про отца, про мать, про все на свете, бросилась Игнатию
на шею и горько разрыдалась. Он горячо поцеловал ее, тихо проговорив:
— Милая! Как тосковал я!.. Эх, если бы ты знала!
Феоктиста Ивановна засуетилась, а Никита развел руками, не понимая,
что происходит.
— Повтори еще раз, что сказал государь? — со слезами в глазах
спросил, наконец, он.
— Государь батюшка сказал, что он не гневается на тебя, но рад, что
имеет таких слуг, как ты!
Никита снова обнял Игнатия, счастливый похвалой царя.
— А меня государь взял к себе в дворцовую стражу. Телохранителем буду
у государя.
— Дай, еще раз облобызаю тебя и за это!
Анна не спускала глаз с Игнатия. Она не смущалась. Слишком глубоко
было ее горе в отсутствие Хвостова, и теперь она считала себя свободною в
выражении своих чувств. Отец был рад, что она ожила, повеселела.
— Ну, что теперь сказать матушке игуменье? — шутливо спросил Никита
дочь. — Пойдешь ли в монастырь?
— Что ты, батюшка, бог с тобой! Ни за что не пойду.
Никита Васильевич громко рассмеялся.
А когда все уселись за стол, Никита Годунов стал рассказывать о своих
невзгодах. О том, как ему и его семье пришлось пострадать за него, за
Игнатия.
— Едва руки на себя я не наложил... — тяжело вздохнув, закончил он
свой рассказ. — А теперь рассказывай о себе ты.
Феоктиста Ивановна, наблюдая тайком за дочерью, собрала ужин. Никита
Васильевич налил всем браги.
Выпили за здоровье государя.
Отдохнув, Игнатий стал рассказывать о себе.
И мать и дочь, слушая его, проливали обильные слезы. И только когда
рассказ дошел до беседы с царем, все снова повеселели.
Был тихий осенний вечер. Стемнело. В окно влетали ночные бабочки на
огоньки свечей. Глаза Анны блестели счастьем. Игнатий старался сдерживать
свой восторг, скрывать до поры до времени свои чувства к любимой девушке.
В глазах отца и матери светилась радость, и то, о чем думали они в
это время, — каждый, пока, держал при себе.
В осенней позолоте кремлевские сады.
Погода не по времени теплая, солнечная.
Царь Иван Васильевич с царицей Марией, уже вставшей после родов с
постели, и с сыном Федором совершает прогулку на паруснике по Москве-реке.
Большое широкое государево судно пестро убрано многоцветными вымпелами;
палуба устлана персидскими коврами. На бортах цветная роспись: драконы,
сказочные птицы и всякие иные «чудесы».
Царь и царица Мария сидят у носовой части палубы на возвышенном
месте, в бархатных с позолотой креслах. Ступенью ниже царевич Федор.
В нижней части судна, у широких окон, гребцы — двадцать юношей в
голубых шелковых рубахах. Весла вздернули вверх, предоставив судну идти
самостоятельно, вниз по течению.
Ближние к царю, дворцовые бояре расположились позади царской семьи на
золоченых скамьях. Сидят строгие, неподвижные, со взглядами, устремленными
к царской семье.
Вдоль бортов судна — обтянутая кольчугами стража с секирами на
плечах.
Судно медленно движется вниз по реке. Паруса едва-едва колышутся под
легким дуновением попутного ветерка.
Молодые, румяные лица гребцов сияют счастьем. Еще бы! Немалая честь
незнатным дворянам вести на веслах государево судно.
Царь молчит, но не суров. Лицо его худое, морщинистое, желтое.
Мутным, усталым взором окидывает он уплывающие назад берега.
Тихо журчит вода под острием килевой части. Кругом пустынно. Не видно
даже московских рыбаков. Государева охрана накануне запретила обывателям в
этот день, показываться на реке.
Лиственный лес большими, багряно-золотистыми валунами слоится,
покрывая собою прибрежные холмы. Стволы березок вытянулись белоснежные,
прямехонькие — не шелохнутся, — будто это государевы рынды, построившиеся
для проводов царя.
Когда судно проплывало мимо большой заводи, тесно окруженной кленовой
рощей, Иван Васильевич поманил к себе стоявшего во главе стражи Никиту
Годунова.
— Вели остановить, — тихо сказал он. — Причальте к берегу.
Никита дал знак рукою рулевому и гребцам. Судно плавно, крутым
полукругом, вошло в заводь, остановилось вблизи берега.
— Гусляров и домрачеев! — кивнул царь Бельскому.
Из трюма вылезло несколько древних старцев. У одних в руках гусли, у
других домры. Около царева кресла старцы упали на колени, прильнув лбами к
ступеням помоста, у самых ног царя.
— Буде! Вставайте! — нахмурившись, тихо сказал царь, взялся за
голову, закашлялся. Затем, отдохнув, сказал: — Спойте про далекие походы
Олега Храброго, как он море переплывал и византийские земли топтал.
Скорехонько поднялись гусляры и домрачеи с пола, помолились на все
четыре стороны, поклонились до пола государю и уселись, поджав под себя
ноги, полукругом против царского места.
На судне стало так тихо, что слышно было, как играет в воде
серебристая плотва, как мышь лесная в страхе шмыгнула в траве, шурша сухим
осенним листом.
Зазвенели струны, полилась песнь старцев:
Уж давно то было,
Как на святой Руси,
На святой Руси,
В славном Киеве,
Всколыхнулся люд,
Провожая князюшку,
Князя мудрого,
Князя храброго,
Во поход большой...
То не буря и не молния, —
Паруса Олега поднялись над морем...
Лица старых гусляров оживились, глаза блеснули гневом.
Песня рассказывала о том, как в древние времена по днепровским водам
в Черное море уходили с торговлей русские купцы и как в Цареграде их
обижали греки, грабили, побивали, а кого и в полон брали. Не стерпело
сердце у князя Олега, и повел он на ладьях свое войско по Черному морю,
чтобы жестоко наказать Царьград. А в каждой ладье сидело по сорока воинов.
И в голове каждого воина была та же мысль — отомстить грекам за их
злодейства.
Долго ли, мало ли плыли Олеговы ладьи, но, хорошо зная направление
ветров, киевские мореходы прошли море смело, не потеряв ни одной ладьи.
Никакие морские волны не могли одолеть силы острокрылых русских парусов.
И вот однажды, на заре, приблизилось Олегово войско к самому
Цареграду. Ступила нога русского войска на греческую твердь. В великом
страхе затворили греки город железными цепями, заперли и городскую гавань.
Князь Олег велел втянуть ладьи на берег и поставить их на колеса.
Ветер был добрый, попутный. Затрепетали паруса, и по суху, будто по морю,
с песнями помчались воины прямо к стенам города, чтобы скорее взять его и
строго наказать греков за давнишние их обиды и злодейства.
Заметались в городе греки. В страхе стали кричать: «Русь идет! Что
будем делать мы?! Это не Олег, а сам святой Димитрий на нас пошел».
И вздумали просить мира у князя. Отправил Олег своих послов к грекам.
Заповедал: взять с греков дань по двенадцати гривен с человека, а важнее
того — наказал своим послам Олег требовать у греков, чтобы когда
приплывают в Царьград русские послы, брали бы они хлебный, столовый запас,
сколько хотят, и мылись бы они в бане, а пойдут русские люди домой, чтоб
давали им греки на дорогу съестной запас, якоря, канаты, паруса, сколько
надо, ибо Русь любит море и не отстанет от него никогда.
— Нет! Не отстанет! — с силой стукнул об пол своим посохом Иван
Васильевич. — Море Западное будет нашим! Будет!
Царь покраснел, весь пришел в движение.
Сидевшие позади него бояре испуганно вздрогнули, прислушались к
словам царя. Все они знали, что царь не расстается с мыслью снова отнять у
шведов Нарву и другие города на Балтийском море.
Гусляры смущенно умолкли.
— Что же вы?! — нетерпеливо крикнул царь. — Иль батогов захотели?
Сказывайте дальше!
Снова зазвенели струны и потекли напевные слова старческих голосов.
А как пошел Олег с данью домой, он наполнил свои ладьи всяким
греческим товаром. Но больше всего набрал он шелковых и всяких иных
драгоценных тканей.
И велел Олег воинам сшить из тех греческих шелков паруса на русские
ладьи, а на вратах Цареграда повесить свои щиты: пускай знают греки, что
их победил русский князь!
Поплыли по морю домой, в Русскую землю, Олеговы ладьи, и опять море
ничего не могло сделать с Русью: паруса Олега оказались сильнее
черноморских демонов.
Князь Игорь и Ольга-княгиня, и Святослав — сын их — бесстрашно
плавали по водам, да и своим внукам и правнукам то заповедали.
Гусляры, закончив свой песенный сказ, низко поклонились государю
Ивану Васильевичу.
— Одари! — кивнул царь Бельскому.
Гусляры еще раз земно поклонились царю, ушли, спустились опять в
трюм.
Иван Васильевич после этого некоторое время сидел молча, в
задумчивости. Над водой пролетели сороки, оглашая тишину дерзким
карканьем; где-то далеко, в глубине леса, слышалась песня девушки,
собиравшей грибы.
Обернувшись к боярам, царь поднялся с кресла и сказал:
— Слыхали, мои добрые бояре, с каких пор русские князья плавали по
морям?! Не стыдно ли нам теперь на этой посудине около своего кремника*
прохлаждаться?
_______________
* К р е м н и к — кремль.
Бояре, стоя, выслушали царя.
— Великий государь! — сказал седой, как лунь, боярин. — Так-то
безопаснее плавать, под стенами кремника да по родной реке. Слышали мы:
сколь ужасное несчастье постигло фламандские и аламанские корабли в
Средиземном море... На пути в Гишпанию, в Средиземном море, во время
большой грозы погибло четыре тысячи человек, и все драгоценное добро пошло
ко дну.
Иван Васильевич крикнул:
— Молчи! Невежда! — и тихо, но взволнованно продолжал: — На пуховой
постели нежиться с боярыней еще того более неопасно! Однако для того ли
создал нас творец по образу и подобию своему?! Бог сотворил мир, он
обитает в великих пространствиях, бог вездесущ, бог — бесстрашен, всюду
поспевает. Какое же подобие творца человек, коли он дальше своей избы
пойти куда-либо боится! И достоин ли быть подобием божиим человек, а тем
более — князь, коли он прячется от больших, смелых предприятий, коли он
страшится их? На суше и на море человек должен быть подобием творца! Не
дело ты сказал тут, боярин. А тем, кто утонул в Средиземном море, господь
простит их грехи, не оставит их без своей милости. В жизни своей стремился
я не к легкому, а к трудному.
Наступило продолжительное молчанье. Бояре притихли.
— Будем и мы достойными киевских витязей. Будем и мы, как хозяева,
ходить по морям... Будем, будем!
И, обратившись лицом к небу, Иван Васильевич набожно перекрестился,
прошептав:
— Помоги, господи!
После этого царь приказал вывести судно из заводи. Водяная
поверхность, отражавшая голубое небо и прибрежные деревья, покрылась
волнами, на которых желтыми и красными звездами колыхались опавшие с
кленов листья.
Вернулся с прогулки царь сердитый, возбужденный.
Оставшись наедине с царицей, он взволнованно стал ходить из угла в
угол царицыной палаты.
— Слыхала, что старые колдуны пели? — и, не дождавшись ее ответа, он
продолжал: — Каждое слово их терзало мое сердце. Вот какие были на Руси
князья! Они мне оставили великое богатство, а я его все измотал... Они на
Византию ходили и заставляли ее покориться их воле. По морю ходили!
Слышишь? Бесстрашные!
Царь стал хулить себя, называя свое правление лютовством.
— Всех измотал: и народ, и дворян, и войско, и даже...
Он, обессиленный, побледневший, грузно опустился в кресло, свесив
голову на грудь.
Царица Мария испуганно подскочила к нему, стала его ласкать,
целовать. Он рукою отстранил ее.
— Да... и сына... Иванушку!
Волнение царя окончательно расстроило царицу. Она стала на колени
перед иконой. За ее спиной раздался его шепот. До ее слуха донеслось:
«Скоро, скоро и я умру! Жди, жди меня!..»
Мария поднялась с пола. Ей самой было плохо. Бессонные ночи измотали
ее. Новорожденный царевич Дмитрий по ночам плохо спал, а мамок царица к
нему не допускала. Обессиленная, мучимая болью после родов, она легла на
постель.
Царь, тяжело вздохнув, вышел из палаты.
В селе Гринвич, на правом берегу Темзы, во дворце, состоялся совет
министров английской королевы с московским послом Писемским.
Богатая, роскошно обставленная палата в королевском замке была полна
знатными сановниками Елизаветы и торговыми людьми из «Московской
Компании».
Начался разговор с заявления Писемского королевиным министрам, что
московский государь, великий князь Иван Васильевич, считает польского
короля, союзника папы и цесаря, — своим врагом, врагом Русского царства.
Писемский говорил стоя, — высокий, важный, освещенный солнечным
лучом, пробившимся в палату сквозь узкие окна сверху, из-под потолка.
Голос его звучал твердо, громко, убеждающе. Он приводил доказательства
крепкой связи короля Стефана с римским папою и германским императором.
Писемский был настойчив и неуступчив в своих требованиях.
В глубокой тишине, царившей в палате, он говорил, что царь Иван
Васильевич, жалуя у себя англичан, как своих людей, намерен торжественным
договором утвердить дружбу с королевой Елизаветою. Царь хочет иметь с ней
«одних приятелей и одних неприятелей», «вместе воевать и вместе мириться».
Королева может ему содействовать, если не деньгами, то оружием, а если не
оружием, то деньгами. Царю нужны: наряд огнестрельный, доспехи и другие
воинские снаряды.
Английские вельможи смущенно переглядывались между собою.
— ...Нам нужны, — продолжал Писемский, — сера, медь, олово, свинец и
все, что полезно в военное время.
Выслушав до конца речь московского посла, англичане повели оживленную
беседу между собой.
Поднялся высокий, бритый, седой вельможа.
— Мне хочется спросить московского гостя: разве у вас война с Польшей
и Литвой не кончена? Римский папа хвалится примирением московского
государя с королем Стефаном.
— Папа может хвалиться, чем ему угодно, — с усмешкой ответил
Писемский. — Государь наш хорошо знает, кто ему друг и кто недруг. В этом
можете не сомневаться.
После продолжительной беседы министров с Писемским решено было
приступить к составлению договора.
Сановники взялись за это дело с особою торжественностью, усердно
помолившись богу. Предложения царя они принимали полностью.
После составления договора Писемский стал просматривать договорные
статьи. Он обратил внимание на то, что министры, изъявляя согласие
королевы на предложения царя, именовали Ивана Васильевича братом и
«п л е м я н н и к о м» Елизаветы. Затем они вставили в договор выражение
«царь п р о с и т королеву». И наконец, — министры вписали в договор
условие, чтобы никому, кроме англичан, царь не разрешал торговать в земле
Двинской, в Соловках, на реке Оби, Печоре и Мезени.
Писемский с неудовольствием произнес:
— Царь — брат, а не п л е м я н н и к королевы Елизаветы. Царь
объявляет волю свою, требует, спрашивает, а не п р о с и т. Вы хотите,
чтобы была включена в договор статья о дозволении торговли на Руси одним
аглицким людям. Но возможно ли это? Пусть советники королевины рассудят:
можно ли Аглицкой земле пробыть с одним русским торгом?! А с другими
землями не торговать и к себе других купцов не пускать ни с какими
товарами?! Если же Аглицкой земле с одним русским торгом быть нельзя, то
как же русским пробыть с одним аглицким торгом?! Пристани наши открыты для
всех мореходов иноземных. Всем мы рады, кто с добрым делом к нам жалует!
Министры после этой речи Писемского вычеркнули в договоре слово
«племянник», вычеркнули и слово «просит».
Но они заявили, что хотели бы сказать кое-что и с своей стороны.
Один из них поднялся с своего места и заявил, что он возражает против
новой пошлины, введенной царем. Эта пошлина тяжела, неприемлема для
английских торговых людей.
Слушая речи сановников королевы, Писемский покачивал головой, выражая
несогласие со словами говоривших и, когда они кончили, он проговорил,
удивленно пожав плечами:
— В какой земле во время войны пошлины на товары не повышаются? Ваши
купцы, долго будучи у нас свободными от всякой пошлины, обогащались
неслыханно. И теперь наш государь установил брать с ваших купцов пошлину
половинную, не как с иных. Ведя разорительную войну с Литвою, ханом и
другими врагами, не мог наш государь не прибегнуть к повышению пошлины.
Это всякий должен понять.
На том и закончилась беседа министров Елизаветы с Писемским.
Оставалась недоговоренность о сватовстве царя к Марии Гастингс.
Это дело королевою Елизаветой было отложено, пока ее племянница
поправится от оспы, которой она в недавнее время болела.
Царь Иван пристрастился к игре в шахматы, подаренные ему одним
итальянским гостем.
С ним часто соревновался в шахматной игре присланный в Москву к царю
врач Роберт Якоби, прозванный Елизарьевым.
В наступившие зимние вечера царю доставляла особое удовольствие
шахматная игра.
Однажды, играя с врачом, царь сказал:
— Меня осуждают там, за морем, ваши писаки, будто я страшное
злодеяние учинил в Новгороде... Но велико ли было милосердие короля
Лудовика Одиннадцатого у франков, обратившего в пепел и тление свои города
Льеж и Аррас? Измену жестоко наказал он. И дацкий владыка Христиан многие
тысячи людей извел за измену. А Мария Тюдорова, говорят, своими руками
усекала головы недругам своим.
Роберт Якоби, чтобы угодить царю, привел в пример герцога Альбу,
учредившего «Кровавый совет» в Нидерландах и казнившего восемнадцать тысяч
человек за неповиновение испанским властям. Он привел в пример даже и свою
королеву, — как он сказал, — «мудрейшую из всех правительниц, когда-либо
существовавших на земле». Он рассказал царю, как двенадцать лет тому назад
она казнила около тысячи человек в северо-западных провинциях Англии.
Выслушав его, Иван Васильевич засмеялся.
— В своего отца пошла твоя королева... Король Генрих и женам своим
головы рубил.
Роберт Якоби промолчал. Царь оживился.
— Мне писал Максимилиан, немецкий цесарь, какую кровавую гульбу
учинил король франков в ночь под Варфоломея... В его королевстве в одну
ночь много тысяч народу перебито вместе с грудными младенцами в угоду
католическим попам. Столько крови король франков без ума пролил. Глупец! А
папа Григорий даже знак серебряный, чтоб на груди носить, в честь сего
кроволития выбил... Тоже глупец! И собака!
Роберт Якоби, хорошо игравший в шахматы, заведомо проигрывал партии,
чтобы польстить царю.
И в этот раз также в выигрыше остался царь Иван. Ему это доставило
большое удовольствие. Он весело рассмеялся, похлопав по плечу англичанина,
который делал вид сконфуженного своей неудачей. Царь понимал, что ему
уступают в игре, и принимал это как должное.
Он насмешливо подшучивал над «проигравшим» партию Якоби, а тот
нарочно вздыхал, в растерянности качая головою.
Откинувшись на спинку кресла, царь сказал с улыбкой:
— Что-то Писемский долго мне невесту не везет. Послушал я тебя,
посватался к ней, а видишь, как дело затянулось. Ты говоришь, — красива
она? Не так ли?
— Государь, смущает меня одно: какова бы она ни была красавица, все
одно не стоит она тебя. Столь великому и мудрому владыке трудно найти под
стать невесту.
Царь испытующе посмотрел на него.
— Яков, не ври! Красавице, даже из холопок, одной мужней мудрости и
знатности мало... Гляди, я облысел... Тело мое немощно... Состарился... За
что меня любить? Пробовал я приблизить к себе деву...
Тяжело вздохнув, царь с усмешкой махнул рукой.
— Ты — лекарь... Верни мне мою молодость! Ну! Озолочу тебя, первым
человеком в моем царстве сделаю.
Англичанин растерянно пожал плечами.
— Чего же ты?! — нетерпеливо хлопнул его по руке царь.
— Не по силам то мне, да и никому на то разуму не дано. И едва ли
когда смогут люди то...
— Молчи! — громко сказал царь. — Не надо! Давай сызнова играть. Вот..
моя молодость! Забываю я обо всем на свете, когда сижу за этой диковинкой.
Иван Васильевич показал на шахматы.
— На душе мне легче становится... Я чувствую тогда, что живу, будто
здоров, будто нет горя у меня. Кто выдумал это — того следует почитать,
как чудотворца.
Роберт снова расставил шахматы.
Началась игра, во время которой царь Иван любил вести тихую,
спокойную беседу.
— А я и не гонюсь за той девкой... Коли союза у меня не будет с
королевой твоей, то и незачем мне ту княгиню аглицкую брать. Господь с
ней! Союз мне надобен с твоей землей... Мы хорошо понимаем, сколь полезны
для Англии товары нашей страны. Если мы не встретим в нашей сестре
королеве Елизавете большей готовности, чем ныне, то все повольности в
нашей земле у ваших купцов будут отняты. И мы сию торговлю передадим
голландцам, венецианам и германцам... Впрочем, я еще подожду от нашей
сестры решения — либо согласия, либо отказа. Буду ждать Писемского.
Сделав несколько ходов шахматами, царь Иван откинулся на спинку
кресла. Отдохнул немного. Вытянулся.
— Больно в пояснице... Ломит, — сморщился Царь.
Якоби заботливо вскочил, приложил ухо к спине царя.
— Ничего, государь... Застуда... Пройдет... Овечьего молока испить на
ночь... Да настойку из шелковой водяной травы, как то ранее говорил я вам.
Внимательно поглядел на него Иван Васильевич.
— Пью я ее, да не помогает... Зуд меня одолел, по ночам не сплю.
— Яичный желток с солью смешать, да и помазать, где зудит... Ваше
величество, это зело помогает.
— Коли так, — помажь.
Царь Иван был послушным в лечении болезней. Он искренне верил врачам
и во всем подчинялся их советам.
Глубоко вздохнув, он сказал:
— Не щадил я себя, по недомыслию, в младых годах, а ныне вот и
жалею... Много я прелюбы сотворил, прости ты меня, господи! Много грешил!
Царь набожно перекрестился.
— Ну, играй... Ставь дальше... Не хочу думать о том.
Якоби услужливо углубился в игру. Царь тоже сосредоточил свое
внимание на шахматной доске. Но через несколько времени все же опять
оторвался от игры.
— Море нам нужно!.. — громко сказал он.
— Государь, вы обладаете огромным морем на севере...
— Мало! — сердито крикнул царь. — Мало!
Якоби испуганно съежился.
— Винюсь, государь... И то сказать, невежда я в сем деле.
Царь смягчился.
— Ладно. Ставь дальше.
IX
Писемского рано утром разбудил Неудача.
— Федор Андреевич, от королевы прискакали гонцы, приглашают тебя во
дворец.
Быстро собрался Писемский. Тщательно причесался, даже подбрился,
оделся в лучший парчевый кафтан и стал дожидаться послов королевы; поверх
кафтана накинул опашень.
Природа благоухала. Был солнечный весенний день. Писемский вышел на
балкон, щурясь от солнца.
Яркие цвета, мягкий отблеск шелка и тяжелые складки бархата одежды
Писемского как нельзя лучше гармонировали с блеском самоцветных камней,
матовой белизной жемчужного шитья. Темные меха бобра и соболя, окаймлявшие
ворот и короткие рукава опашня, делали фигуру Писемского важной,
величественной.
Наряды московских послов всегда приводили в восхищение иноземцев
своей необычайностью и своеобразием. Их называли «костюмами покоя».
Широкие, свободные, они говорили о широте и мощи самой русской натуры.
Писемский не смущался тем, что при его появлении во дворцах, на
улицах, на него глядели с любопытством и удивлением. Он видел иногда
насмешки на лицах знатных господ, но равнодушно проходил мимо них с
глубоким сознанием своего посольского достоинства, убежденный в красоте
своего отечественного костюма.
Вот и теперь он знал, что будет предметом любопытства и даже насмешек
толпы придворных, но его это не смущало. Его радовало то, что, наконец, он
увидит Марию Гастингс, будущую невесту царя. Об этом его поставили в
известность еще вчера. Пора уже кончать сватовство и возвратиться в
Москву. От царя приходят письма, полные нетерпения и недовольства.
Не так давно Писемский представлялся королеве и наедине с ней говорил
о сватовстве царя.
Королева Елизавета сказала ему с улыбкой:
— Ведь мой брат, ваш государь, как мне известно, любитель красивых
женщин, а моя племянница не обладает красотой. Она недавно была в оспе. Ни
за что не соглашусь, чтобы ты видел, а живописец изобразил ее для
Иоанна-царя с лицом красным, с глубокими рябинами. Нет. Этого нельзя.
Писемский спокойно сказал:
— Ну, что ж! Я подожду, когда лицо ее снова посвежеет, и тогда ее
посмотрю. Однако, к царю без того я не поеду, и без изображения ее
художником — тоже. Твое величество, великая королева, приказала бы мне
подождать того дня, когда принцесса твоя будет вполне здоровой. И на том я
справлю тебе мою, послову, благодарность.
Елизавета пробовала приводить еще разные другие доводы, но Писемский
сказал:
— Воля моего государя для меня священна.
Убедившись, что настойчивость русского посла непреодолима, Елизавета
согласилась, чтобы Писемский ожидал благоприятного дня для смотрин
...Закладка в соц.сетях
