Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-3
...удто это сами
ангелы вдруг слетели с небес.
Васильев, указывая девушкам на дверь, несколько раз вразумительно
повторил:
— Наши ушли... ушли... к папе ушли... к папе!
Девушки, ничего не понимая, смеялись, повторяя: «папа», «папа!»
Антон вдруг вскочил, закричал:
— Айда в сад! Там вольготнее.
Только это одно и поняли юные римлянки: послушно побежали в сад,
откуда доносился пьянящий аромат жасминов.
Ватикан показался Шевригину и Хвостову целым городом, громадным,
невеселым, мрачным. Всюду стража, закованная в железо, и стража какая-то
хмурая, жуткая, будто не живая. Громадные бронзовые ворота, в которые
вошли Шевригин и Хвостов, сопровождаемые офицерами и камерариями* папы,
давили своей громоздкостью. Привыкнув к московским просторам на земле и
над головами, московские гости ощущали здесь непривычную тяжесть каменных
громад: они стесняли мысль, связывали волю.
_______________
* К а м е р а р и и — доверенные слуги при папе.
Миновав множество площадок, огражденных то колоннадами, то каменными
стенами, послы попали, наконец, во дворец к папе. По пути их поминутно
останавливала стража, что-то спрашивала. Камерарии что-то тихо произносили
в ответ — и проход становился беспрепятственным.
Во дворце папы можно было заблудиться — столько разных палат, комнат
и коридоров. Всюду бросались в глаза роскошь и богатство в убранстве
великолепных покоев ватиканского жилища папы.
Шевригин, как человек бывалый, привык не удивляться и не восхищаться
чужеземными редкостями. И потому спокойно, равнодушно созерцал окружающее.
Хвостов попытался высказывать ему свое удивление и восхищение по поводу
виденного в недрах Ватикана; Истома резко остановил его: «Не суматошься —
держись степеннее». Однако парня трудно было заставить оставаться
бесчувственным в созерцании редкостей, рассеянных по залам и комнатам
папского дворца.
Но вот открылась последняя тяжелая дверь, и Шевригин с Хвостовым
предстали перед папой. Согласно католическому обычаю они коснулись губами
туфли папы, который сидел в Малой Тронной зале на бархатном троне. Около
него находились два кардинала, одетые в красные сутаны. Сам папа был в
белой шелковой мантии, а на голове у него была золотая в драгоценных
камнях тиара.
Шевригину понравилось умное бородатое лицо Григория XIII. Хотя он и
выглядел усталым и желтым, однако глаза его смотрели остро.
После обмена приветствиями Шевригин передал папе грамоту царя, в
которой было сказано:
«1) В прежние годы между отцом нашим и римскими папами были
переговоры о любви и союзе. Со своей стороны и мы неоднократно
пересылались посольствами с братом нашим императором Максимилианом, причем
наши послы сказывали, что он имеет сердечное желание стоять с нами заодно
против недругов и что на это он имеет твой совет и согласие. Дружественные
сношения продолжались у нас и с преемником Максимилиана, сыном его
Рудольфом, и мы питали душевное желание, чтобы дом цесарей утвердился на
польском престоле».
«2) Но случилось, что польская корона перешла к посаженику турецкого
султана, семиградскому воеводе Стефану Баторию, который сначала хотел
иметь с нами мир на три года. Но когда мы отправили к нему своих великих
послов, он их обесчестил и у себя задержал и, чего ни в мусульманских, ни
в других городах не бывало, нарушил крестное целование и перемирную
грамоту к нам назад отослал. Заручившись затем союзом с султаном и
крымским ханом, пришел в нашу отчизну в Полоцк и поныне, не переставая,
разливает кровь христианскую. Желая прекращения кровопролития, мы опять
отправили к нему послов, а его люди в то же время пришли на наши украины и
добывают наши города».
«3) А Стефан король разгневался на нас за то, что мы хотели союза с
цесарем и прочили польскую корону одному из императорских принцев».
«4) И вот мы, видя такую безмерную его гордость и союз с неверными на
пролитие христианской крови, посылаем к тебе с извещением, что желаем быть
в союзе и единении с тобою и цесарем Рудольфом против бесерменских
государей, дабы христианство было в тишине и покое и освободилось от
мусульманских рук».
«5) А посему «...ты бы, Григорий папа, пастырь и учитель Римской
церкви... к Стефану еси королю от своего пастырства и учительства
приказал, что Стефан король с бесерменскими государи не складывался и на
кроворазлитие христьянское не стоял».
В конце грамоты высказывалось желание, чтобы впредь между Римом и
Москвой были сношения по-прежнему и чтобы «наши люди» свободно ездили из
нашей земли в вашу и наоборот, как было прежде, и чтобы папа прислал
своего человека с известием: «как ты с нами и Рудольф цесарь и иные
христианские государи против бесерменства во единстве и в добром согласии
быть хотите».
Папа, познакомившись с грамотой, приветливо улыбнулся:
— Честь и хвала государю твоему, ибо решился он по примеру предков
вступить в дружественные отношения с Римом.
После этого, согласно царскому приказу, Шевригин поднес папе пару
великолепных соболей. Папа с улыбкой стал рассматривать подарок.
Далее папа говорил о своей готовности и желании поддержать мир и союз
между христианскими народами. Он с явным удивлением на лице заявил, что
ему не было известно о союзе польского короля с султаном и крымским ханом,
«ибо тому уж два года, как тот король явственно писал и извещал» о
противном. Папа давал совет прекратить вражду и возвратить то, что один у
другого взял кривдою. После того надо польские и русские силы — по мнению
папы — направить против неверных. — Единения не может быть, — сказал он, —
вне любви христианской, и нет места любви вне союза с церковью Римской.
Константинополь потому и пал, что не остался верен постановлениям
Флорентийского собора. Турецкое порабощение угрожает всем, кто не стоит в
союзе с Римом.
— Передайте мой совет вашему государю подумать об этом и ознакомиться
с постановлениями Флорентийского собора. Для государя вашего будет сделано
все со стороны Рима и христианских государей, если он будет в союзе с
апостольскою церковью.
Папа указал на стоящего недалеко от порога священника:
— Вот мой посол к царю: Антонио Поссевин. Он поедет вместе с тобою в
Москву. Знакомься с ним.
Поссевин низко поклонился Шевригину.
Шевригин — ему.
Договорились: завтра поутру встретиться у московского посла, во
дворце Медичи. Поссевин сказал: «Его святейшество поручил мне убедить
короля Стефана Батория, чтобы он войною на ваши земли не ходил и
христианской крови не проливал».
Вернулись Шевригин и Игнатий из Ватикана уже поздно, под вечер,
сопровождаемые слугами, которые несли перед ними факелы. В небе выступили
звезды. В садах слышался женский смех и томный звон струн. Вскрытые в
зелени они нежным трепетанием звуков проникали в самые сердца слушателей.
Из Рима посольство царя выехало впятером. Присоединился веселый,
расторопный иезуит Антоний Поссевин, посол папы. Он немного говорил
по-русски. Без посредничества Франческо Паллавичино, однако, не обошлось.
Поссевин склонил Шевригина ехать через Венецию. Правда, в государевом
наказе послу было твердо указано, что «опричь грамоты приказу нет
никакого», но иезуит сумел доказать Шевригину, что, кроме пользы, от
поездки в Венецию ничего не будет.
Шевригин остался беседою с папой не совсем доволен. Царь Иван о вере
ничего не говорил. Он писал, чтобы папа римский подумал о союзе с Москвою
против турок, причем в грамоте государевой ясно было сказано, что союзу
«для борьбы с врагами христианства — турками» мешает Стефан Баторий; он,
наоборот, льет христианскую кровь при поддержке турок. При их помощи он
овладел и польско-литовским престолом. А папа твердит о необходимости
присоединения Москвы к католической церкви. Одно утешало Истому, что папа
отправляет своего посла в Москву. Этого желал царь.
— Его святейшество, — сказал Поссевин, когда Рим остался позади, —
поручил мне поговорить с венецианцами о торговых сношениях с Москвой, для
чего нужно разъяснить Республике благочестивое намерение его
святейшества... От сего будет великая польза религии и торговле Венеции.
Вот почему не надо проходить мимо Венеции.
Шевригин хмуро спросил:
— А какая польза нашему батюшке государю от того?
— Польза будет немалая, коли богатые венецианские купцы станут ездить
к вам, да и союз против турок поддержат, а государь ваш, мудрый Иван
Васильевич, рад будет новому союзнику. Венеция сильна на морях. Венецианцы
— свободный народ; они не признают власти ни цесаря-императора, ни папы.
Они сами по себе.
Шевригин не прочь был выслужиться перед царем. Слушая Поссевина, он
загорелся желанием обрадовать Ивана Васильевича торговлею с Венецианской
республикой, поэтому и согласился направить путь посольства в Венецию.
Поссевин был разовощекий, широкоплечий монах. Глаза его немного
косили, и от этого на лице лежал отпечаток хитрости. Толстые, чувственные
губы и крупный красноватый нос, вместе с жирным отвисшим подбородком,
намекали на то, что человек пожил в свое удовольствие на белом свете.
Шевригин был доволен его разговорчивостью. Он с большим вниманием
прислушивался к его бойким речам. Нравилось ли ему, Шевригину, то или иное
рассуждение иезуита, или нет, он всё равно слушал молча, стараясь извлечь
из его слов что-нибудь для себя полезное.
Колымаги, в которых ехали Шевригин со своими людьми и Антоний
Поссевин, сопровождали конные мушкетеры в круглых войлочных шляпах под
начальством двух скакавших впереди офицеров. Кроме мушкетов, воины были
вооружены шпагами.
Поссевин сказал сидевшему рядом с ним Шевригину:
— Его святейшество, увы! обеспокоен тем, что коли на нас нападут
разбойники, каковых в этих местах не мало, тогда навеки рушится дружба с
вашим государем. На дорогах кругом Рима происходят постоянные грабежи и
убийства, к тому же разбойники здесь крайне жестоки и бесчеловечны. Они не
нападают только на бедняков, у которых не имеется и гроша за душой. Именно
эти разбойники помогали многим нашим знатным синьорам богатеть и расширять
свои владения. Ими за деньги пользовались те, кому они были нужны. Такие
важные господа, как Стефанио Колонна, не стыдились быть в сговоре с
разбойниками... Их оружием он сводил счеты с неугодными ему вельможами.
Здесь недорого продается рука убийцы с кинжалом... Наемные убийцы здесь в
большом употреблении. Дорогой монсиньор, я прошу вас: не рассказывайте об
этом никому в Москве. Я не хочу, чтобы о нас думали плохо. Если дойдет
слух до Колонны или Орсини, что я рассказал вам, — они могут меня лишить
жизни. Для этого у нас особого труда не требуется, правосудие у нас не в
почете. Видите, монсиньор, с каким доверием я отношусь к вам.
— Спасибо! Я знал, что ты человек правдивый, — сказал Шевригин.
Сидевший за спинами Поссевина и Шевригина Паллавичино, выполнявший
обязанности переводчика, насмешливо улыбнулся, чего не могли, конечно,
заметить ни Поссевин, ни Шевригин. Улыбнулся он потому, что то, о чем так
таинственно и с такими оговорками рассказывает Поссевин, не велика тайна,
— об этом давно знает вся Европа, да и в других государствах разбойничьи
шайки охотно привлекаются вельможами для сведения личных счетов и для
выгодных нападений на замки других вельмож. Стоит ли просить Шевригина
хранить это в тайне?! Таковы иезуиты, любят морочить головы другим людям.
Паллавичино не любил иезуитов. Он хорошо знал их «работу» по Венеции, куда
он со страхом теперь ехал.
По дороге в Венецию между Антонием Поссевином и Шевригиным было много
разговоров о короле Стефане Батории.
Шевригин первый начал эти разговоры.
Он сказал:
— А ведь то правда, Антоний, что Стефана на престол в Литву посадили
турки.
— То правда, монсиньор, но и то правда, что поляки и Литва сильно
хотели посадить на престол вашего царя, либо его сына, да царь сам будто
бы не очень того хотел, выставлял невыполнимые требования, а то сидеть бы
на польском престоле русским царям...
— Не государь наш, а вельможи польские с Замойским не хотели того...
Помню я, у меня память хорошая.
— Император Максимилиан помешал... То я верно знаю, — возразил
иезуит. — Сам ваш государь не прочь был поддержать эрцгерцога Эрнста...
Ваш государь в ту пору сдружился с императором... Этою сумятицей около
польского престола воспользовался Стефан Баторий...
— А кто его поддержал, кто за него стоял? Не турецкий ли султан?! —
оживился Шевригин.
— И то правда, — ответил Поссевин.
— Государь наш в немалом удивлении... — продолжал горячиться
Шевригин. — Как же так?! Папа хочет воевать с басурманами, врагами
христианской церкви, врагами самого папы, а король, вашей же веры и друг
папы, заодно с турками, с его врагами?
Поссевин чувствовал себя прижатым к стене, и все, что он мог сказать,
это:
— Не моего ума это дело... Святейший знает, что делает.
— Наш государь идет прямой дорогой, а так не делает. Он и просит
папу, чтобы тот вмешался в нашу войну с Польшей, прекратил кроволитие и
склонил Стефана стать заодно с другими государями против врага всех
христиан — турецкого султана.
Поссевин в раздумьи закусил губу.
— Об этом мы поведем беседу с самим мудрейшим из государей, царем
Иваном.
— Добро, коли так, — облегченно вздохнул Шевригин, а сам подумал:
«Знаем мы, что у тебя на уме, — обратить Русь в латынскую веру! Того не
будет!»
Во второй колымаге сидел Игнатий Хвостов и подьячий Антон Васильев.
Все время дядя зевал и крестил себе рот.
— Свят, свят господь! — говорил он.
— Ты чего это? — спросил Хвостов.
— Грех один, Игнатий! Так вот все время в голову и лезут нагие бабы с
отбитыми руками... Истинный господь! На кой бес этакую вещь придумали?! Да
и разбросали еще повсюду! Третий день я все думаю о том и никак понять не
могу.
Хвостов с удивлением посмотрел на него.
— Не тужи о том, дядя Антон. Не наше дело. А коли грешно, грех тот
взыщется не с нас с тобой, а на древних римлянах... Наша забота, как бы
государево дело справить. Да так, чтобы государь батюшка доволен остался.
Антон Васильев почесал затылок:
— Оно вестимо. Государево дело превыше всего, токмо я все одно своей
бабе о тех голых девках ни слова не скажу, будто и не видел их...
Совестливый я дюже человек.
Игнатий рассмеялся.
— Расскажи ей лучше о тех, что цветы тебе приносили.
Лукавая улыбка мелькнула на лице Васильева, он покраснел:
— Как сказать... — произнес он, смутившись. — Панкрат лезет на небо,
а черт тянет его за ноги. Так вот и мы... Всяко бывает.
В душе уже теперь Антон Васильев раскаивался, зачем завел разговор о
каменных девах, никак не ожидая, что Игнатий коснется его грешных тайн.
Немного подумав, он, как бы выразив свою мысль вслух, сказал:
— В каждом мужике бесово ребро играет. Все мы — адамовы ребятки, все
на грехи падки... Да и то сказать: наслушался я там всего про римских пап
да про ихних монахов, — соблазн великий получился. Между прочим, нигде я
не видывал таких ласковых красавиц, как в оном граде. Ни в Свейской земле,
ни в Дацкой, ни в Немецкой. Э-эх, господи! Грехи тяжки!
— Везешь чего-нибудь жене-то, в подарок? — спросил Хвостов.
— Образок везу... Распятие... Да пресвятую деву... Баба у меня уж
такая богомольная, такая богомольная.
Хвостов промолчал. Он вез в подарок Анне Годуновой расшитую шелком
большую узорчатую шаль да ожерелье из янтаря. Где бы он ни был, кого бы ни
видел, мысли его всегда были об Анне, о том: по-прежнему ли она его любит,
не забыла ли, здорова ли? Он постоянно видел обращенные на него взгляды
девиц и женщин, но он их старался не замечать, они просто докучали ему.
Анна! Одна Анна!
Путь к Венеции лежал через Флоренцию и Болонью. Проехать около
пятисот верст Поссевин предполагал с остановками дней в десять, тем более,
что приходилось перебираться через снежные хребты Аппенин.
— Эти земли суть владения святейшего папы... Мы везде найдем приют и
гостеприимство с грамотою, выданной нам его святейшеством, — сказал
Поссевин.
И хотя в природе была весна, апрель, но дико и бедно показалось
Шевригину все, что встречалось ему на пути. А таких обнищавших сел и
деревень, какие были здесь, у отрогов гор, не приходилось Шевригину видеть
даже в разоренной войною родной земле.
Горы были высокие, мрачные, речки мутные, озера какие-то темные.
Дорога извивалась между ущелий, холмов, нависших над головою жутких скал,
и всюду виднелись высокие вершины Аппенин, сверкавшие белизной снежного
головного убора.
В одной долине, стиснутой с обеих сторон отвесными скалами, из
бокового ущелья, как из норы, тихо, неожиданно выехало несколько
всадников, пытаясь загородить дорогу, но, увидев поодаль, позади колымаг,
отряд мушкетеров, всадники снова скрылись в ущелье.
— Грабители... — равнодушно сказал Поссевин, даже не повернув головы
к Шевригину.
Истома, озадаченный его спокойствием, спросил его через Франческо:
почему он так спокойно говорит о разбойниках. Поссевин ответил:
— Я был бы более удивлен, если бы нам попались навстречу честные
люди.
Немного подумав, Поссевин добавил:
— А если у нас было бы лютеранство, то итальянцы все бы друг друга
перерезали... Итальянцы — народ, живущий чувством, а не умом. Они должны
быть католиками. Лютер — безбожник, развратитель народов... Счастье наше,
что Ватикан оберегает Италию от протестантов.
Поссевин стал объяснять Шевригину преимущества католического
вероисповедания перед лютеранским. Он с особым самодовольством подчеркнул,
что недаром на Флорентийском соборе император Иоанн Восьмой и патриарх
Иосиф провозгласили унию с Римом. Взятие Византии турками, — говорил
Поссевин, — не есть ли небесная кара, наказание грекам за их
продолжительное исповедание православия?
Тут Шевригин не выдержал и сказал с негодованием:
— Византия пала не за это, а за отступничество, за измену
православной вере. Сам великий проповедник, старец Филофей, это же сказал.
Не надо бы Византии принимать латинскую веру!
Дальше Шевригин стал доказывать, что подлинная Византия не пала...
Православная вера не покорена никем. Царьград во власти турок, но не вера.
Власть церковная ныне в Москве. После Цареграда Москва стала третьим
Римом.
В Анконе путники осматривали в местечке Лорето монастырь святой
Марии. Они прослушали интересный рассказ монахов о том, как Мария пришла
из Иерусалима через море в папину землю, где горы покрыты хвойными лесами,
где реки тихо перешептываются с лесами...
Ночи светлые. Погода хорошая. Караван с московскими гостями и их
поклажей быстро подвигался вперед. Вот уже показалась и Феррара, а затем
предстояло переправиться на плотах через реку По. Оставалось уже недалеко
до Венецианского залива. Кое-где из гущи зелени выглядывали стены и башни
замков.
Много раз в пути отдыхали. Меняли лошадей. В Ферраре полюбовались
красивым замком Бельфиоре. Герцог Феррары оказал дружеский прием
московским гостям. Осторожно он справился у Шевригина: «Правда ли, что ваш
государь весь оброс шерстью и ест младенцев?»
— Наш государь — добрый христианин. Он заботливый отец русского
народа, и то, о чем меня спрашиваешь, — недостойно слушать моим ушам.
Герцог остался доволен ответом московского посла и вздохнул с великим
облегчением.
— Много худого мне пришлось слышать в чужих странах о нашем царе, о
нашем народе, да и о порядках наших. Все это — яд зависти и страха, —
покачав головою, с тяжелым вздохом произнес Леонтий Истома.
— Не может быть плохим тот владыка, у которого такие преданные слуги,
как синьор Шевригин, — громко сказал Поссевин с приятной улыбкой.
После ночевки в Ферраре московский посольский караван двинулся
дальше, сопровождаемый благими напутствиями герцога и его дворян. В
провожатые послу было дано двести всадников с офицерами.
Через реку По переправились в нарядно украшенных зеленью и цветными
тканями галерах.
Везде итальянские горожане и поселяне с большим любопытством
рассматривали приехавших из далекой Московии знатных людей, встречая их
дружелюбно.
Наконец, посольский караван добрался до берега Адриатического моря.
— Вот и все, — сказал, облегченно вздохнув, Поссевин. — Опасности
кончились... Теперь прямо в Венецию, морем.
Вскоре послу подали и корабль.
Перед глазами путников раскинулась необозримая водная ширь. В корабль
сели на рассвете. Судно это называлось «нефа». Громадная галера,
окрашенная в красный цвет. Паллавичино объяснил, что этот цвет теперь в
ходу в Генуе и Венеции. Вымпелы и флаги всюду на рейде виднелись красные.
На корабле стояли две высокие мачты из цельного дерева. На их вершинах
приделаны были особые коробки, или беседки, для наблюдения за тем, что
происходит на море: нет ли судов, много ли их, дружественные ли они или
враждебные, виден ли берег. Паруса «нефы» своими размерами удивили
Шевригина и его друзей.
Паллавичино сам некоторое время плавал на «нефах» матросом, поэтому с
увлечением и принялся описывать устройство этого громадного судна
разгуливавшим по палубе московским путешественникам.
Рассветало. Апрель — самое лучшее время года в Венеции. Блестящая,
гладкая поверхность моря покрылась рябью. Но вот она стала серебриться и
бледнеть. Казалось, она хочет быть светлее самого неба. На необъятных
просторах ее кое-где застыли белые остроконечные трехугольные паруса;
черные головастые гондолы шныряли между судами и берегом. Легко дышалось,
легко думалось, все располагало к отдыху, к удовольствиям и любви: и
нежные переливы морских волн, и, словно осколки зеркала, разбросанные по
берегам лагуны. О, этот простор великого солнечного царства, которому с
севера оградою служат высокие снежные Альпы, а с юга — Аппенины!
— Моя Венеция — морская держава... — с гордостью шепнул на ухо
Шевригину Франческо, подозрительно покосившись в сторону Поссевина. — Как
грустно прятаться мне, скрывать свое имя в родном городе, и когда? Весной!
Пожалейте меня, синьоры и синьориты, мои земляки!
— Ладно... — успокоил его Шевригин. — Недолго будем здесь, а там
поедем опять на твою новую родину — в Москву.
Небо на востоке постепенно начинало розоветь, потом налилось густым
пурпуром; яснее проступала в вышине и бирюза небес. Брызжущее радостью
восхода, лучистое морское утро улыбалось московским путешественникам.
Венеция, словно видение, в солнечном осиянии поднималась из воды.
III
Венеция!
Как часто слышал Шевригин разговоры о ней в Посольском приказе, но
никогда не думал он, что это расположенное на островах государство так
мало, так ничтожно по сравнению с Русской землей. Ему теперь интересно
было знать: в чем же сила Венецианской республики, почему Поссевин нашел
необходимым сюда путь держать, да и добиваться сношений Московского
государства с этакой незначительной державой? Его настроенный деловито ум
не поразили волшебные красоты этого города. Он думал о том: не явится ли
ненужной потерей времени его пребывание здесь? Не сделал ли он ошибки,
послушав совета Поссевина?
Поссевин вкрадчиво сообщил Шевригину, что сначала он один
представится дожу, а затем пойдет во дворец вместе с московским послом.
Шевригин возразил Поссевину. Он предложил идти к дожу обоим вместе,
ибо он, Шевригин, важнее папского посла, он — посол государя московского.
Поссевин мягко, ласково улыбаясь, старался доказать, что он будет говорить
с дожем Венеции не о московских делах, а только о сношениях Рима с
Венецией. Между Римом и Венецией замечается охлаждение. Миссия его,
Поссевина, в том, чтобы наладить дружбу Венеции с папой. Его святейшество,
к сожалению, не видит явного желания со стороны венецианского
правительства к вступлению Венеции в союз против турок. Поссевин шепнул на
ухо Шевригину, что благородный синьор, дож Венеции Никола да Понте, сам по
себе склонен к дружбе с Ватиканом. Он был представителем Венеции на
Тридентском соборе, а с ним были там и влиятельные сенаторы Венеции —
Барбариго и Тиеполо. Они все трое во всеуслышание заявляли на соборе о
своей приверженности Риму; они не поддерживали протестантов. Это очень
верующие люди. Они помогут папе в его замыслах.
Поссевин много всего наговорил Шевригину, доказывая необходимость
сначала ему одному побеседовать с дожем, но Шевригин, выслушав терпеливо
Поссевина сказал: идти надо вместе.
Поссевин, озадаченный таким упорством московского посла, уступил.
— Да, — засмеялся он заискивающе, — ваш государь имеет замечательных
помощников.
Шевригин, которому перевели эти слова, выслушал их, как должное.
Дож назначил свидание на следующий же день.
Франческо Паллавичино, которому всюду грезилась тройка инквизиторов,
наводившая страх на всю Венецию, отказался быть переводчиком и проводником
у московских гостей, в ужасе заявив Шевригину, что его могут узнать — и
тогда никакие силы не спасут его от смерти. Трясущийся, сразу похудевший и
побледневший, он остался в доме, который в одном из узеньких темных
переулочков отвели Поссевину и Шевригину с помощниками. Поссевин велел
одному из каноников, явившемуся к нему на поклон, прислать московским
гостям расторопного проводника-чичероне, который показал бы им город.
Вскоре такой нашелся. Звали его Асканио.
Он сразу же повел Шевригина и его спутников к Дв
...Закладка в соц.сетях
