Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-2
...т утайки, ибо ближнего места я у трона не
ищу и вотчин не добиваюсь...
— Один старец в Троицкой обители сказал мне... — перебил Малюту царь.
— М-да... Он сказал мне: «Обрубая сухие сучья на дереве, не посеки самого
дерева». Много думал я над теми бесхитростными словами. Не сгубил ли я
нужных мне холопов? Мало знаю я своих людей... бог ведает, не надрубил ли
я уж и самого дерева? Страшусь! Знайте меру и вы, чтоб, ради угождения
царю, не причинить ему своим усердием зла. Замечаю, Григорий: нашлись у
меня и новые слуги, своекорыстнее, чем старые холопы, стали зазнаваться,
волю забирать более положенного.
Пристальный взгляд царя не смутил Малюты.
— Твое справедливое упрямство и жесточь расположили мое сердце к
тебе. Но и в лютости держись меры. Свирепость палача я могу добыть на
деньги, за кус хлеба, а слугу разумного, христиански-справедливого, не
своекорыстного, а единственно блага желающего царю ищу я с давних пор...
Ошибусь в тебе, нет ли — увижу в будущих днях... А Курбский служит мне
давно. Не он ли разбил магистровых рыцарей под Вейсенштейном и Феллином и
взял самого магистра в плен? Не он ли бил под Витебском Литву, огню и мечу
предал многие села в Литве? А кто изряднее Курбского наказывал крымцев?!
Малюта продолжал глядеть с недоверием, слушая царя, а когда тот
закончил, с гордой настойчивостью, поклонившись, сказал:
— В судьи не гожусь я, государь, но ежели бы господь бог и мой земной
владыка дали мне власть карающую, осудил бы я того князя Курбского прежде,
нежели учинит он зло родной земле.
Иван Васильевич удивленно вскинул бровями. На лбу его собрались
морщины, в глазах сверкнуло неудовольствие.
— Опомнись, Малюта!.. Судьей над столь родовитым и доблестным князем
может быть только ваш государь, а не кто из его холопей. И ты, Лукьяныч,
смири норов свой и впредь службою не по чину перед своим царем не
красуйся... Зазнайство — наибольшая опасность для холопа.
Царь прошелся по палате и на ходу сказал, как будто разговаривая сам
с собою:
— Герцог свейский Иоганн растерзал раскаленными клещами свейского
наместника в Гельмете Ягана Арца. Якобы Арц тайно служил мне, изменил
герцогу. А я и не знал никогда того человека и дел никоих не имел с ним!
Зря того Арца сгубили!
Малюта опустился перед царем на одно колено.
— Прости, государь! Видит бог — не ради себялюбия, но ради пользы
царства твоего говорю я. Царская милость, на лукавстве раба возросшая,
столь же непрочна, как бы тяжелый камень, на тонкую дратву положенный.
Лукавство в единый миг может раскрыться перед очами государя. Мое слово
государю я вражеской кровью омываю. В другой раз прошу прощенья, коли не
по чину слово молвил. Но ведь, государь, пощады твоим недругам от меня
никогда не будет, кто бы они ни были.
Иван Васильевич улыбнулся.
— Встань! Впредь не досаждай мне докучливыми изветами... Недостойно
то седеющей бороды твоей.
После беседы с Малютой, войдя в покои царицы, Иван Васильевич устало
опустился в большое, обитое узорчатым шелком кресло.
Царица Мария, с распущенными до пояса черными косами, сидела за
прялкой в шелковом розовом сарафане, плотно облегавшем ее стройный
величавый стан. Она быстро поднялась и низко поклонилась царю.
— Вспомнил меня, государь? Бог спасет тебя!
Иван Васильевич улыбнулся.
— Добро! Ты гневаешься? Молви ж, чего ты хочешь от царя.
Мария Темрюковна замялась, с трудом подыскивая нужное слово. Она не
знала многих русских слов, хотя ее каждодневно учили русскому языку двое
посольских дьяков.
Иван Васильевич порывисто встал с кресла и нежно обнял жену.
— Царица! — тихо сказал он, прильнув к ее теплой, пахнущей розовым
маслом шее. — Поехать бы нам с тобой с божьего благословенья к твоим
родичам, в горы, к теплому морю... Крепость я приказал поставить там,
чтобы защищать черкесскую землю от турок и крымского хана. Та земля отныне
будет наша. Твоих братьев Темрюков поставлю начальниками над войском...
Там светить нам будет горное солнце, там теплые ветры обласкают мою душу.
Мария, найду ли я там верных людей, чтобы служили мне и всей Руси?
Лицо Марии Темрюковны осветилось восторгом; она указала рукой на
большой серебряный отцовский кинжал, украшавший стену над ее постелью.
— Заколи меня, буде неправду говорю. Там...
И торопливо, взволнованным голосом, она, подыскивая русские слова,
мешая их с горскими, стала рассказывать, как прекрасна ее страна, какой
честный и храбрый народ там, как хорошо им будет обоим; там живут ее
родители; их дворец будет досягаем только для облаков и горных орлов; в
темнеющих небесах царь увидит, как рождаются беспечные звезды, о которых в
горах поют песни, называя их «цветами любви». Там не надо никого казнить,
а надо любить. Он, царь, в золотом дворце на вершине горы будет петь свои
любимые стихиры, играть на своих любимых гуслях, а она, царица, будет
слушать его. А по утрам на гранитной скале она будет возносить молитвы
всевышнему о продлении царю жизни на долгие годы...
Иван Васильевич с грустной улыбкой слушал горячие, торопливые слова
жены. Он усадил ее рядом с собой и, прижавшись щекой к ее голове,
полузакрыв глаза, слушал слова царицы.
— Здесь горе, обида, измена... Плохо здесь!
Слово «измена» Мария Темрюковна сказал с особым ударением.
— Там мой отец, мои братья, мой народ... Ой, ой, заколют изменников
они и бросят вниз... глубоко... туда... в пропась... Там острые камни...
Острые! Горный поток унесет изменников...
Царь нежно поцеловал ее.
— Гоже слушать тебя... моя царица!
Поднявшись, Иван Васильевич тяжело вздохнул.
— Ты вздыхаешь? Тебе скушно... Анастасия!.. Опять? — спросила царица,
змейкой обвилась вокруг мужа, в черных глазах — жгучий блеск ревности, в
зубах кончик пряди косы.
— Не о том мои думы... Еще двое бояр да с ними дьяки тайно из Москвы
отъехали... Послал вдогонку Суровцева с казаками, и те все скрылись «не
хотим-де мы служить царю Ивану и по той же дороге к польскому королю
уйдем!». Леснику они то сказали. Пытали мы лесника, а он поклялся, будто
ничего, опричь тех слов, не слыхивал от Суровцева... Кому верить? Малюта
говорит: никому не надо верить! И Курбского он оговаривает... Курбского!..
— Что я знаю? Не знаю никого... Никто мне не люб, батюшка государь!..
Уедем в горы, к отцу!..
Иван Васильевич горько усмехнулся:
— Что ж будет с моим царством, с Москвой, коли и царь утечет? Каков
бы жребий мой ни был, — нет мне дороги на сторону! Терпеть до конца — мой
удел.
Мария Темрюковна нахмурилась; на переносице обозначились черточки
недовольства, глаза ее метнули строгий взгляд в сторону царя.
— Они убьют тебя... отравят...
— Что бог даст... Мария, но мне ли Москву бросить? А Русь? Большая
она. Многоязычная. Беспокойная. О Русь!..
После недолгого молчания повторил:
— Беспокойная... и озорная!.. Вчера, — сказывали пристава, — девки
бесстыдно оголились и дацким послам срамные места казали... Пристава
захватили их, пытали. Пошто срамились перед чужеземцами? А они ответили:
«Што, мол, за диковина? Пущай смотрят нехристи, в другой раз не поедут к
нам...» Послы своему королю расскажут, а я мню союз с ним учинить... Велел
я девок тех в пыточную избу забрать, да батожьем посечь, чтобы государеву
землю не соромили. С дацкими послами о море крестоцеловальную грамоту хочу
учинить, а они кажут... Море надобно, пойми, государыня!.. Дацкий король
воюет со свейским. Стало быть, мне с ним в дружбе быть. Подобно польскому
и свейскому королям, настало и мне время своего корсара пустить в море.
Хочу в мире жить с дацкими людьми... Вникни, государыня. С востока мы, с
запада Фредерик свейских каперов учнем теснить... да и королевских тоже...
Мария Темрюковна еще крепче обняла его, строго проговорив:
— Ласкай! Шайтан с ними!
Иван Васильевич отстранил ее руки, продолжая говорить как бы про
себя:
— В тисках был я с малых лет... Не волен я и ныне в себе. Да и жить
не умею... Что есть жизнь — не ведаю. Править царством учусь... А ныне вот
и митрополит занемог... Вот... Жди! Церковь осиротеет. По ночам, во сне, я
вижу, как на меня смотрит множество глаз... Темно... Ночь... Вы все
спите... А я отгоняю от себя эти глаза... За ними тьма... Русь!.. Меня
зовет земля!.. Она держит меня... Что боярину можно, то негоже царю...
Страшно, Мария!
Иван Васильевич схватился за голову.
— Нет!.. Прости, господи! Не ропщу я... Макарий умирает!.. Брат Юрий
преставился. Кругом покойники! Помолимся, Мария.
Оба опустились на колени.
— Спаси нас!.. — едва слышно прошептал царь. Молодое, мужественное
лицо его вдруг покрылось морщинами, постарело...
Своей рукой он сжал руку стоявшей с ним рядом царицы.
— Ой! — съежилась она. — Холодно... Рука — лед!
Грустная усмешка скользнула по губам царя.
VIII
Наливки — ранее глухой, безлюдный уголок Москвы — в последние два-три
года стали совсем уж не таким глухим уголком, как в былое время. Правда,
эта часть Яузского побережья все еще была густо покрыта деревьями и
кустарниками, но уже повсюду в чаще протянулись частоколы да изгороди, и
стоило углубиться подальше в рощу, как можно было увидеть не одну и не две
затейливые новостройки.
Здесь же находился и обширный постоялый двор, воздвигнутый датскими
купцами для приезжавших из Дании в Москву торговых людей. С тех пор как
Нарва стала вновь русской, в Наливках одно за другим вырастали иноземные
подворья. Оттого и окрестили эту местность — Иноземная слобода.
В «дацкой избе» проживал приставленный к датчанам дьяк-толмач Илья
Гусев.
Гусев чувствовал себя в этом доме полным хозяином и принимал
гостеприимно, толстотрапезно, приезжавших из разных слобод иноземных и
своих, московских друзей. Питейная услада привлекала сюда людей различных
вер и национальностей.
Место тихое, невидное, занесенное снегом так, что и самая изба давала
о себе знать только крышею с трубой да выглядывавшими из сугробов
слюдяными оконцами. Кому из начальства была бы охота сюда забиваться?
Никто никогда сюда и не заглядывал, кроме гусевских приятелей-питух.
Гусев бывал в Пруссии и Дании, целый год прожил в Копенгагене и
научился говорить по-датски и по-немецки. В Посольском приказе значился,
как муж государственный, ко многому зело способный, но в хмельном
неустойчивый и по этой причине к посольской работе не всегда пригодный.
Гусев и сам не расположен был к исполнению более важных
дипломатических поручений. Лучше того места, на котором он теперь
находился, ему трудно было и придумать. Забыли? Ну, и слава богу, что
забыли! К лучшему! Время-то какое. Тише едешь — дальше будешь.
Среди его друзей было несколько немцев: вестфалец Генрих Штаден,
уроженец Померании Альберт Шлихтинг, толмач, немецкий юрист, богослов
Каспар Виттенберг, купец Генрих Штальбрудер и поступившие на службу к царю
ливонские немцы Иоганн Таубе и Эларт Крузе. Все эти немцы любили посещать
«дацкую избу», в которой постоянно бывали и голландцы, друзья московского
купца Степана Твердикова. Всех их тянуло сюда хлебосольство Гусева и
возможность вести веселую беседу с московитами на своем родном языке.
Много ли таких-то в Москве?
В этот вьюжный, обильный снегопадом день в «дацкую избу» забрели
Таубе, Крузе, Штаден и другие немцы. Закутанные в меховые плащи, в сапогах
из меха, они грузно ввалились в переднюю горницу гусевского жилища, обдав
вышедшего им навстречу дьяка Гусева холодом и мокрым снегом.
Сняв с себя меховые кафтаны, выданные им из царевой казны, немцы
бурно приветствовали гостеприимного дьяка. Низкорослый, простоватый на
вид, с реденькой бородкой, простодушно улыбающийся, он напоминал простого
русского мужичка, еще не старого, пухлого, румяного. Неторопливо,
отвешивая до пояса поклоны, ответил Гусев на приветствия гостей.
В следующей горнице немцы увидели стоявшего у стены до уродливости
высокого, хмуро, исподлобья глянувшего на них иностранца. О том, что он
иностранец, нетрудно было догадаться по его одежде и по выбритому лицу.
Его большая, с львиной гривой голова почти касалась потолка, ноги были
упруго расставлены, а руки заложены за спину. Создавалось впечатление,
будто бы этот великан поддерживает своею головою потолок.
Немцы с особым уважением поклонились ему, ибо что может быть в их
глазах почетнее силы?! Сильный всегда выигрывает. Штаден постоянно жужжал
в ухо Гусеву, что-де, хотя Солиман турецкий и разорил «святые места» в
Палестине и побил многих безвинных христиан, однако христианская Франция
считает за счастье быть его союзником. И все с ним заигрывают, и все перед
ним трепещут. Стало быть, сила выше христианского человеколюбия.
Гусев познакомил великана-иностранца с немцами, назвав его
«украшением западных и северных морей, славным атаманом Керстеном Роде».
Хитро улыбаясь, дьяк следил за выражением лиц у своих гостей.
Он знал, как ревнивы были немцы к иностранцам, приезжавшим в Москву
из других западных стран. Ради этого немецкие купцы с особым усердием
старались склонить своего императора на союз с московским царем.
Гусев указал каждому из них место за столом.
Появилось и вино, два больших, увесистых кувшина, а к нему мясо, рыба
и другие кушанья. Все это приносил стрелец, карауливший датскую избу.
Висковатый и дьяк Андрей Васильев, ведавшие Посольским приказом, не
жалели денег на угощение чужестранцев в «дацкой избе», поскольку Илья
Гусев кое-что выведывал у хмельных своих гостей и доносил о том
Посольскому приказу. На днях Гусеву удалось ознакомиться с письмом немца
Сенг Вейта в Вену, к императору, а в том письме было сказано, что «около
одной деревни есть соляные варницы, у города «Новая Русса» называемого;
недалече же от того места соленое озеро находится, и оттуда весьма
довольно твердой соли достают и варят, так что россияне и малейшего
недостатка в соли не имеют. Есть еще и другие соляные заводы недалече от
Нова-города. Мнение о том, что в сих местах соли нет, — несправедливое, и
через Нарву можно было бы ее во множестве вывозить, о чем и докладываю
вашему величеству».
За ознакомление с этим письмом Посольского приказа Висковатый передал
Гусеву цареву благодарность.
Гусев стал усердно угощать немцев и Керстена Роде, наливая до краев
объемистые чарки и подвигая каждому блюда с едой. Сам он закусывал только
хлебом да чесноком по случаю рождественского поста.
Генрих Штальбрудер подтрунивал над постничеством Гусева. Вздумал было
высмеять поклонение иконам, сославшись на пятую главу «Второзакония» и на
послание Павла к коринфянам о том, чтобы люди «не делали себе кумиров».
Однако Виттенберг его остановил, сказав, что каждому человеку дорога вера
его отцов и смеяться над иконами не велика доблесть.
Сам дьяк хранил полное молчание, не выдавая своего гнева. Посольская
работа приучила его скрывать свои истинные мысли и чувства. Этим
искусством он вполне владел.
Вестфалец, шустрый, молодой Генрих Штаден, заговорил о жестокостях,
творимых финнами в Лифляндии. На его глазах они казнили обвиненного в
измене графа Иоганна Арца, шведского наместника в Гельмете. Палачи
растерзали его раскаленными докрасна щипцами.
— Было темно... огни костров... привязанный к столбу человек... —
говорил тихо, опасливо оглядываясь по сторонам, Штаден. — Палачи, словно
бесы, ловко прыгали вокруг Арца, вырывая из него куски мяса раскаленными
клещами... Мне казалось, что я нахожусь в аду... на том свете... Большой
выдумщик финляндский герцог Иоанн! Арца считали тайным слугою вашего царя.
Гусев молча качал головою, удивленно расширив глаза.
Генрих Штаден рассказал кое-что и о себе.
Его скитания заинтересовали слушателей. Он попал в Ливонию в то
время, когда разгорелась жестокая междоусобная борьба двух братьев:
шведского короля Эрика XIV и Иоанна, герцога финляндского... По его
словам, трудно было ему, бедному немецкому человеку, заниматься торговлей
на базарах в Ливонии. Его ограбили дочиста ландскнехты шведского короля.
Мало того, ему, Генриху, пришлось посидеть в тюрьме. Выйдя на свободу и
насмотревшись на ливонские «порядки», Штаден решил бежать в Московское
государство. Так ему советовали латыши, которые расхваливали русских людей
и бранили ливонских рыцарей.
Штаден сказал, что он еще у себя на родине слышал о воинских успехах
московского царя, о богатстве русских городов, о гостеприимстве
московитов.
Генрих возвел глаза к небу, как бы благодаря бога за то, что он помог
ему, бедному немцу, добраться до Москвы. Теперь он толмачит в Посольском
приказе. Штаден сказал, что это великая честь для него.
Никто не заметил скользнувшей по лицу Штальбрудера иронической
усмешки при последних словах Штадена. Штальбрудер знал и еще кое-что о
Генрихе Штадене, о чем тот умолчал. Ведомо было ему, что этот же самый
Штаден вместе с польскими солдатами участвовал в набегах на порубежные
русские города и села, жег и грабил их, как и другие, и разве не за то
попал он в тюрьму, что слишком много присвоил себе русского добра? Но об
этом должен знать только он, немец Штальбрудер. Да и мало ли тайн имеется
у каждого из чужестранцев, попавших сюда!
Штаден сумел всех рассмешить, описывая свои приключения.
Не смеялся один Роде.
Генрих хорошо знал вельмож, окружавших германского императора
Фердинанда. Он высмеивал императорского советника графа Гарраха и его
друзей, представлявших себе московского царя в образе медведя, питающегося
человеческим мясом. Они уверяют, что царь Иван живет в берлоге, что он
людоед и окружен хищниками, которым чуждо все человеческое. Царь не ляжет
спать, не убив кого-нибудь из своих подданных. Всех пленных ливонских
девушек он свел в свое логовище и там их насилует и убивает. То делают и
его приближенные.
Рассказывая об этом, Штаден смешно гримасничал, то и дело вскакивал с
места, взъерошивал свои рыжие волосы и сам первый заливался хохотом.
Граф Гаррах, по словам Штадена, запугал померанского, саксонского и
бранденбургского курфюрстов. Август Саксонский теперь по ночам не спит,
вскакивает в страхе с ложа, молится богу, чтобы он отвратил «московскую
опасность» от немецких государств. Но он малодушен, этот герцог. Он
старается идти по стопам Дании, с королевским домом которой он связан
родственными узами. Дания ищет дружбы с Россией, и Август поневоле
придерживается того же. Его трудно понять.
Речь Штадена неожиданно прервал Керстен Роде. Увесисто грохнул он по
столу кулаком, так что кувшины и блюда на столе подпрыгнули.
— Болтайте о немцах, Данию не трогайте!.. Что вы понимаете в Дании?
Бог обидел Данию, сделав ее соседкою немцев. Вот и всё, что я имею
сказать!
Роде побагровел от гнева, налил себе вина и залпом выпил.
Наступило молчание. Запахло скандалом. Немцы с вымученными улыбками
переглянулись. Гусев насторожился, сказал примирительно:
— Наш государь батюшка добр и приветлив ко всем чужестранцам. Ежели
ему правдою и честью служат, никакой обиды тем людям не бывает, царь их
кормовыми деньгами и поместьями одаривает; коли прямит душою ему
чужеземец, он того своими милостями не оставляет, ублажает по-царски и на
обзаведенье деньги дает. Нет в мире таких народов, коих Иван Васильевич
без вины отвергал бы... Дружбой русский царь не гнушается... Немало у нас
на службе немцев, есть и аглицкие, и угры, и литовцы, и датчане, и многие
другие, их же Иван Васильевич по заслугам честит и награждает. Нам,
русским, запрещено открывать кабаки, — чужеземцам можно. И от таможенных
пошлин чужеземцы освобождены. Коли он взял на службу тебя, Генрих, то
сделал это для пользы царства нашего. То же самое и с ним, — Гусев указал
в сторону Роде. — И все вы должны жить дружно, а посему наполним до краев
сосуды вином и выпьем за здоровье мудрого государя батюшки Ивана
Васильевича!
Все с особою торопливостью потянулись к своим чаркам и быстро осушили
их.
Однако успокоить корсара оказалось не так-то легко. Он поднялся во
весь свой необыкновенный рост и тихо густым басом произнес:
— Кто запретил немцам плавать в Нарву с военными товарами,
закупленными в чужих странах московским царем? Ваш император. Вспомните
его указ. Вы!.. вы... мешаете плаванию по Балтийскому морю! Вы, немцы,
первые насажали пиратов в балтийских водах... Шведские и польские
разбойники творят бесчиние с легкой руки ваших немецких властелинов...
Вот, глядите!..
Роде протянул сжатый кулак над столом.
— Этой рукой я сверну голову любому, кто будет мешать царю плавать по
морю! Море не только польское, шведское, но и датское, и русское! Вот как!
Три короля приговорили меня к смертной казни. Так пускай их будет десять —
меня это не смутит.
Роде был страшен. Лицо его, с большим шрамом на щеке, стало красным,
глаза горели ожесточением, сильные белые зубы сверкали, как у зверя, и
весь стан его, слегка сутулистый, был наклонен в каком-то зловещем
напряжении, словно Роде готовился прыгнуть на сидевших против него немцев.
— Я датчанин, но не пощажу я и датских каперов, коли они мне
попадутся. Отправлю и их к чертовой бабушке на морское дно!
Опять выступил со своею плавною, спокойною речью невозмутимый дьяк.
— Правду сказываешь, благородный человек, — произнес он, размеренно,
в такт словам, делая движение правой рукой, — указ германского императора,
два года назад изданный, сильно огорчил нашего государя. После того указа
лютое учинилось каперство на море, но что поделаешь: бог судья немецкому
владыке и его вельможам! Однако повинны ли в том деле честные немецкие
люди, перешедшие на службу к нашему царю и сидящие за этим столом?
— Нейн! Ми не повинен! Немецкий кюпец разорен от той указ, — грустно
покачал головою Штальбрудер. — Не один кюпец, но и простой человек,
ремесленник, им нет работа. В германских город голодно, трудно жить.
Герои, подобные полковник Юрий Францбек, и те уходят в Москву, для служба
царю...
Штаден сорвался с места, воскликнув:
— А Фромгольц Ган? А Франциск Черри? А Фридрих Штейн? Много-много
наших здесь, в Москве... И все они осуждают тот указ!
Роде ядовито улыбнулся:
— Бродяг в Германии немало... Видел сам.
— Нечего кивать на Германию — весь запад кишмя-кишит бродягами... —
обиженно отозвался молчаливый Каспар Виттенберг. — А отчего? Постоянные
войны разорили народ, упали ремесла, упала торговля... Вот отчего!
— В Дании бродягами хоть пруд пруди! — засмеялся Штаден, довольный
тем, что против Роде ввязались в разговор и другие.
— Бог милостив, — торопливо подливая гостям вино, примирительно
произнес Гусев, — царь людьми не обижен... Всякого дела мастеров посылает
ему господь из-за моря: и оружейников, и корабленников... Ну, что ж!
Милости просим. Жалуйте! Матушка Москва не обедняет. За Яузой в слободах,
на Болвановке, и у нас, в Наливках, всюду добрые иноземцы расселились, в
полном совете с царевой властью...
— Русский царь слишком добр!.. — мрачно улыбнулся Роде. — И
неосторожен.
— Наш император тоже добр... — вспыхнув от досады «на этого
назойливого дылду-датчанина», с гордостью произнес Виттенберг.
Штаден обратился к Керстену Роде с вопросом, кто он и по какой
надобности приехал в Россию.
Немедленно вступил в беседу дьяк Гусев:
— Не в обиду будь сказано, о том один царь батюшка ведает. Чужеземцу
не след допытываться... Пей!
Датчанин, окинув надменным взглядом немцев, процедил сквозь зубы:
— Скоро в Германии узнают, кто я, зачем пришел в Москву.
Вино давало себя знать.
В речах немцев зазвучал задор. Они начали смеяться над датчанами,
что, мол, те плохие вояки. Их дело — стада пасти, овец стричь... Шведы их
бьют, и поделом. Датчане не умеют и плавать, и воевать на море... Шведский
корабль в Балтике «Марс» осаждали все датские корабли и все-таки не могли
осилить его.
Керстен Роде сначала угрюмо сопел, слушая немцев, а затем вдруг
поднялся и, сжав кулаки, обрушился на Штадена, едва не опрокинув стол.
Штаден увернулся, выскочил из горницы в дверь. Дьяк Гусев стал на дороге,
стараясь успокоить датчанина, который, однако, успел сбить со скамьи на
пол Штальбрудера и Виттенберга.
Проклятья Керстена рокотали по адресу немцев.
Немцы спрятались в переднюю горницу, со страхом следя за Керстеном
через щель в двери. «Чудовище!» — шептал перепуганный Штаден.
Илья Гусев с трудом усадил датчанина обратно на скамью.
— Полно, дружок... — приговаривал он. — По-нашему так: языком мели, а
рукам воли не давай. В Москве есть на каждого своя управа, коль к тому
нужда явится... Уж кому немцы так назлобили, как англичанам, а до драки у
них всё ж дело не доходило. Христос с тобой, дядя!.. Ишь, силища какая!
Есть у меня друг, пушкарь один... Молодой парень, Андрей Чохов, вот бы
тебе с ним побороться. Кто из вас кого! Надо бы свести вас... Право!
Голиаф какой объявился!
Роде нескоро успокоился. Сел за стол. Сбил три сулеи на пол. Опустив
голову на руки, задумался, взволнованно покашливая. Немцы тихо, на носках,
вернувшись в горницу, косились исподлобья на датчанина. Они не ожидали
такой решительности с его стороны. Через несколько минут вернулся и
Штаден. Как ни в чем не бывало уселся он за стол, проговорив:
— На дворе темно... Вьюга!.. Трудно привыкнуть немцу к московской
зиме.
— Декабрь... Чего же другого ждать? — произнес Гусев, стараясь
за
...Закладка в соц.сетях
