Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-2
...сара сопровождали Грязной,
Малюта и толмач Михаил Алёхин.
Керстен Роде не привык унижаться. Соблюдая изысканную учтивость, Роде
любил втайне рассматривать королей и всяких земных владык, как своих
данников. Самого себя мнил он королем из королей, владыкою человеческих
жизней и полновластным хозяином чужого добра. При взгляде на какого-либо
короля или вельможу ему было не безынтересно, сколько он, Керстен Роде,
мог бы получить выкупа за оную персону, кабы она попала ему в руки.
Царь с усмешливым недоумением осмотрел корсара с ног до головы. Ему
понравился бравый, могучий вид морского разбойника.
Толмач по приказу Ивана Васильевича спросил Керстена Роде, кто он.
— Кто я, где родился, кто мой отец — не ведаю. Знаю одно: морская
бездна — мать моя; море — мои кости, мое сердце, мое тело, моя кровь, и
думается мне, что море станет и моей могилой. Если мирно дышит ветер и
волны тихо перешептываются, — я постоянно слышу одно и то же: «Когда же
ты, Керстен, наконец, послужишь и морскому царю?»
Ответ корсара понравился Ивану Васильевичу. Он рассмеялся,
переглянувшись с Малютой, которому Керстен также пришелся по душе.
— Спроси его, пошто бежал он в Москву.
Толмач перевел вопрос царя. Корсар низко поклонился, приложив ладонь
правой руки к сердцу.
Своею заморскою учтивостью Керстен, обтянутый в черный бархат, с
золотым ожерельем на шее, с руками в драгоценных перстнях, с золотой
серьгой в виде полумесяца на правом ухе, напомнил царю иностранных
именитых гостей, посещавших Москву. И показалось Ивану Васильевичу
смешным, что разбойник с виду мало чем отличается от них.
Ответ корсара был кроток и почтителен:
— Прежде морского царя хочу послужить его величеству московскому
государю.
Царь, совсем повеселевший, велел спросить корсара: не был ли он в
родстве с каким-нибудь королевским домом.
Керстен ответил:
— Да, был, ваше величество.
Иван Васильевич расхохотался. Малюта и Грязной зажали рты рукой,
чтобы тоже не расхохотаться в присутствии царя.
— Пускай поведает о том, как то было, — кивнул царь толмачу.
— На далеком, горячем море есть остров. Там люди черные, эфиопы... С
ними я подружился, и король их почел великою честью для себя иметь такого
благородного зятя, как я... Морские бури разлучили меня с моей
королевой... Увы, великий государь, больше уже мне не суждено вернуться в
то царство! И королевич эфиопский так и не увидит своего отца.
Иван Васильевич, слегка улыбаясь, со вниманием выслушал рассказ
Керстена и шепнул на ухо Грязному, чтобы поместили его на Посольском дворе
в особой палате и держали бы с почетом, не как обыкновенного иноземца, да
присматривали бы: не было бы опасности его жизни от ворогов царевых.
— Беру тебя на свою, государеву, службу. Но должен ты крест целовать
в верности московскому царю и грамоту цареву выполнять совестливо.
Алёхин перевел ему слова Ивана Васильевича.
Керстен Роде низко поклонился.
Царь сказал:
— Мои корабли по пути в аглицкое и другие государства терпят
постоянные обиды от польских, свейских и аламанских пиратов. Те разбойники
грабят неповинных, вольных купцов из многих христианских государств,
убивают, и корабли их и все товары в полон берут и злодейским способом
мучают, и убытки им и нашему царскому величеству причиняют многие. Того
ради будь нашим корабленником, защитником наших и дружественных нам
иноземных мореплавателей. Будешь ли? Тебе ведомы разбойничьи повадки, и ты
сумеешь побить тех пиратов.
Керстен Роде, подняв правую руку, поклялся, что он принимает как
ниспосланный ему самим вседержителем дар — служение на море такому
великому и славному государю. Весь мир почитает московского великого князя
Ивана Васильевича, ибо он прямой наследник достохвальных римских кесарей.
Василий Грязной чуть было не прищелкнул языком от восторга: «Ах,
мошенник! Твои речи да богу в уши! Сам Николай-угодник не угодил бы царю
лучше этого морского разбойника!»
Иван Васильевич с видимым удовольствием и царственно снисходительной
улыбкой выслушал речь Керстена Роде, допустив его даже облобызать свою
царскую руку.
— Василий, накажи Басманову — отписал бы он с Висковатым жалованную
грамоту сему корабленнику и чтобы допрежь того явился ко мне для совета.
Грязной стал на колени, поклонился царю.
В сопровождении Грязного и толмача Алехина корсар удалился из царевой
палаты.
После его ухода царь велел поскорее принести кувшин для омовения рук
и тщательно вымыл ту руку, которую облобызал корсар.
Малюту Иван Васильевич оставил в палате.
— Ну, Григорий Лукьяныч, что молвишь?
— Твоя воля священна, государь!.. — поклонившись, ответил Малюта. —
Однако не могу о том промолчать, батюшка Иван Васильевич, не надежен он,
да и все немцы, што льнут к нам, скрытую корысть имеют, и не верю я им.
— Не верю и я им, Лукьяныч. Но государю не столь прискорбно терпеть
обман от чужеземцев, сколь от своих вельмож. Подбери-ка корабленнику
надежных людей. Не худо бы со Студёного моря своих мореходов ему в помощь
дать. Они бы нашу снасть оберегали и были бы нашим глазом при нем.
Пушкарей поставить вельми искусных в стрелянии. Да следи, чтобы всё в
тайне было. Не болтали бы о кораблях и об атамане... Пускай Жигимонд
ничего не знает о том. Королева Елизавета имеет своих корсаров, испанский
король тако ж, и свейский, и аламанский, — почто нам в загоне быть?
Позаботься там...
— Слушаю, великий государь!..
На следующий день Малюта держал тайный совет со своим другом боярином
Алексеем Даниловичем Басмановым, прославившимся под стенами Казани, Нарвы
и Полоцка.
Дело предстояло решить нелегкое.
Царь всему миру объявил:
— Море мы отвоевали. Оно наше, и Нарвы никому не отдадим. Плавали мы
по морям с древних пор, будем плавать и впредь.
Надо поставить на корабли таких людей, которые бы смогли
богатырствовать на море, оружием защищать суда, как свои, так и
чужеземные, ведущие торговлю с Москвой. Эти люди должны быть преданными
своему государю, отважными, ловкими в бою, хорошими матросами и пушкарями.
Керстен Роде обещал найти в Нарве нужных людей из чужеземцев,
привычных к плаванию на море, но царь пожелал, чтобы на московских
кораблях было побольше его подданных.
Хлопот было много.
Иван Михайлович Висковатый и Алехин составили на имя Керстена Роде
обширную грамоту. Московский великий князь и царь всея Руси Иван
Васильевич жаловал «дацкого» морехода Керстена Роде «Атаманской» властью
над московскими кораблями; в грамоте были перечислены те обиды и
утеснения, что претерпело «нарвское плавание» от литовских, немецких и
свейских каперов на Балтийском море.
В этой грамоте говорилось:
«...Наше царское приказание атаману Керстен Роде и его товарищам и
помощникам силою врагов взять, поймать, убить или в полоне держать, а их
корабли огнем и мечом сыскать, зацеплять и истреблять, согласно нашего
царского величества грамоты... А нашим воеводам и всяким приказным людям и
иным всяким, кто бы ни был, того нашего атамана Керстена Роде и его
скиперов-товарищей и помощников в наши пристанища, где ни буди, — на море
и на земле, — в береженьи и чести держать, запасу или что им надобно, без
зацепки, как торг подымет, продать и не обидеть».
Царь Иван велел написать, что Керстен Роде отныне не разбойник и не
вор, а его, царского величества, слуга, доверенный человек, взятый на
службу царем не для «морского разбоя», но для доброго береженья послов и
торговых людей, «кои из заморских городов в Нарву плывут и из нее уплывают
в свою землю».
Снарядить и оснастить корабли для Керстена Роде велено было боярину
Лыкову. Человек бывалый, Лыков изъездил Европу из конца в конец. Воеводе
нарвскому, а также строителю пристанищ Шастунову наказано было присмотр за
отправкою кораблей иметь.
Висковатый посетил Курбского накануне его отъезда в Дерпт.
Андрей Михайлович подробно расспросил его о переговорах царя с
польско-литовскими послами. Он от души смеялся над упорством Ивана
Васильевича, сотни раз повторявшего, что «Лифляндская земля — извечная
вотчина его прародителей, русских князей». Курбскому казалось «несусветным
чудачеством» и требование его о признании королем Сигизмундом за ним
царского титула.
— Величайший князь он, а не царь, — холодно произнес Курбский. — Чего
ради возвеличиваться, да и от других требовать, чтобы тебя возвеличивали?!
Сигизмунд горд и политичен.
Мужественное, открытое лицо Курбского, по природе слегка насмешливое,
покрылось пятнами от волнения, когда Висковатый рассказал, как настойчиво
требует царь выдачи отъехавших в Литву бояр, князей и дьяков.
— Ну, а что Макарий?
Висковатый с улыбкой развел руками:
— Што великий князь, то и Макарий. Нету уж ноне тех иерархов...
Подмял под себя святую церковь наш великий князь. Макарий! Жмется он, как
истый иосифлянин, к князю... Прав Вассиан: холопами стали попы. Будто ты
его, Андрей Михайлович, не знаешь! Не спроста он возвел на соборе в святые
великого князя Александра Ярославича... Царь того князя своим прямым
прародителем почитает... И ныне повсюду его образа красуются... Черный
народ тем деревяшкам молится...
Курбский с улыбкой покачал головой:
— Невскому князю и я молюсь. Храбрый воин; спас он нашу матушку
Русь!.. Знатно бил он лифляндских князей... И народ за то его почитает.
Головы неповинным он не усекал. Землю оборонял не ради честолюбия, не ради
алчности и причуд. Гордынею своею не красовался... Поистине святой
князь!..
При этих словах Курбский набожно перекрестился.
Висковатый не стал спорить, он перевел разговор на другое.
— Дожили мы с тобою, Андрей Михайлович, — наш царь-государь даже с
разбойниками дружбу свел, между нами будь сказано.
Висковатый под большим секретом рассказал князю о появившемся при
царском дворе корсаре и о том, что Иван Васильевич тайно снаряжает ему
караван кораблей. Каково доверие?! Своих воевод таким доверием не облекал.
— Дивлюсь я, сколь неразборчив великий князь в людях! — пожал плечами
Курбский. — Обождем, как на сию разбойную затею взглянет литовский король.
Ведете переговоры о мире, а сами корабли готовите для нападения?.. Худое
дело задумано. Все короли всполошатся, коли узнают. Уронит наш великий
князь свой сан и свое имя, погубит родину.
При расставании толстяк Висковатый, широко раскинув руки, крепко
прижался своим теплым, пухлым подбородком к щеке князя Курбского.
— Ладно, Иван Михайлович, потерпим. Свара будет еще великая. Апостол
Павел говорит: «Духа не угашайте! Буква убивает, а дух животворит!»
Царские законы — буква, а наше недовольство — дух живой. Князья не сдаются
столь позорно, как того ждет царь. Уеду я в Дерпт, не сложив оружия...
Нет! Борьба продолжается... И вы не будьте ягнятами... духа не угашайте!
На глазах у Висковатого выступили слезы.
— Крепимся, князь... Держимся надеждою...
— Надежды мало... Нужны дела... Пока меч у вас в руках, вы — сила!
Прискорбно смуте радоваться, да нет у нас иного исхода.
— Да, нужны дела!.. — тихо повторил слова князя Висковатый. — Бог
поможет нам... Хоша, не скрою, мудростью господь Ивана Васильевича не
обидел... и царскою твердостью тоже... Не ошибиться бы...
Курбский промолчал.
Иван Васильевич поднялся со своего ложа ранее обыкновенного, затемно.
Из головы не выходила мысль о болезни митрополита. Еще один старый друг на
смертном одре.
Сбросив с себя одеяло, царь сунул ноги в теплые обшитые сафьяном
туфли, накинул на плечи пестрый подбитый мехом халат, подошел к двери и
крикнул постельничего.
Вошел Вешняков, зажег свечи.
— Пускай уведомят преподобного отца — буду у него в полдень.
Вешняков стал готовить умывание.
Иван Васильевич скинул халат, снял рубашку по пояс, склонился над
большой умывальной чашей. Вешняков помог царю, обильно поливая из кувшина
его широкую спину, шею и голову. Царь умывался подолгу и с большим
усердием, часто смотрелся в большое зеркало, с видимым удовольствием
похлопывал себя по могучей, волосатой груди.
— Худ становлюсь я! Что скажешь?! Глянь на меня!
Вешняков поднял робкий взгляд на царя. Постельничий знал, что Иван
Васильевич мнителен, сильно заботится о своем здоровье. То и дело он
выписывает из-за границы лекарей. Вот и теперь около него появился
чужеземец-лекарь, по имени Бомелий. Знахари тоже постоянные гости во
дворце.
— Ну!.. — нетерпеливо толкнул его царь.
Молодое, обрамленное русою кудрявою бородкою лицо Вешнякова
разрумянилось. Что сказать?! На слова он был не находчив и не речист, зато
быстро и деловито выполнял все приказания царя.
— Бог щедр к земным владыкам, великий государь! Его постоянное
благоволение простирается над твоей царской милостью. И глаз подданных
твоих радуется, видя твое, государево, здоровье, — произнес он на память
слова, которые некогда подслушал у митрополита Макария.
Иван Васильевич остался доволен ответом постельничего.
После его ухода он, уже совсем одевшийся, подошел к зеркалу и,
взлохматив бороду, увидел в ней несколько седых волос. Покачал головою.
Надобно бы выдернуть, да грешно! Тщательно расчесав волосы на голове и
бороду, опустился в кресло.
Настроение Ивана Васильевича изменилось.
«Старость?! Рано! Три десятка с четырьмя годами прожил на свете, а
сделано мало. Ничего не сделано, Ливония так и не завоевана. Нет.
Неправда! Молодость прошла не зря. Бога гневить грешно».
Глубокое раздумье овладело царем.
Затеяно большое дело. Воеводы стараются угодить ему, царю, но лучше,
если бы они думали о войне то же, что думает царь. Усердствует Морозов,
усердствует Лыков, из кожи оба лезут, чтобы доказать свое доброхотство. Не
отстают от них и Воротынский с Шереметевым, но что там у них в голове? Он,
царь, хорошо знает, что не то... не то!.. Страшно! Море... море!.. Когда
же их головы склонятся перед твоими водами? Курбский смелее, правдивее.
Нельзя ни с кем его сравнить... Горд он, с норовом, хитер, неуступчив
порою, но он-то уж понимает, чего хочет царь. Увы!.. Он понимает, что море
еще сильнее поднимет власть царя, еще выше вознесет над миром московскую
державу и еще более ослабит княжескую гордыню на Руси... он понимает...
Иван Васильевич задумался. Мелькнула удивительная мысль: хорошо ли,
что Курбский понимает, чего добивается он, царь? Ведь и Курбский вначале
был против войны с Ливонией, потом пошел на попятную. Принялся с большим
ожесточением, честно бить ливонских рыцарей... Но... как мог он, гордец,
примириться, и от чистого ли сердца то?
Одно за другим возникали в голове царя сомнения.
Почему поведение воевод никогда не было таким смиренным, как в
последнее время? Не худой ли то признак?! Не кроется ли под этим
какого-либо умысла?..
Иван Васильевич на днях сказал Малюте, что больше всего теперь он,
государь, боится «смиренных» бояр и князей.
Малюта некоторое время медлил с ответом, что-то обдумывая, а потом
сказал:
— Кто в злобе скрытен, тот обладает оружием сильнейшим, великий
государь!
— Стало быть, они сильнее меня, ибо я не могу скрывать своей злобы.
— Они сильнее тебя, батюшка Иван Васильевич, — угрюмо ответил Малюта.
— Но мы должны сделать их слабее меня.
— Бог поможет нам в этом, государь.
— А из людей многие ли помогут?
— Многие... весь народ...
— Народ? — царь испытующе посмотрел на Малюту. — Народ мне помогает
на полях битвы... но в оном деле народ слеп, темен... Григорий, скажи:
много ли ты знаешь людей, которые помогут мне быть сильнее моих вельмож?..
— Знаю...
— Много их?..
— Много... За них я ручаюсь, государь... Они ждут! — сжав кулаки,
втянув голову в плечи и раздувая ноздри, проговорил Малюта. — Жилы вытянем
из твоих недругов!
Царь обнял его.
После этого началась тайная беседа о порубежных областных воеводах.
Царь и Малюта перебирали имена воевод, вспоминали их прошлые заслуги и
вины, их друзей...
— Негоже им засиживаться на одном месте, — сказал Малюта. —
Пображничали, поблудили — и с места долой, в другой уезд либо на другой
рубеж...
Теперь, наедине с самим собою, царь вспоминал во всех мелочах ту
беседу с Малютой. Одно упустил он из виду: в каких мерах те воеводы к
князю Курбскому? Малюте надобно дать наказ: пускай разведает...
Совсем недавно приблизил он к себе Малюту, этого незнатного
дворянина, но уже проникся к нему полным доверием. Мало того, этот
крепкий, расторопный, бесстрашный бородач стал необходим ему, как его,
царев глаз, как неторопливый, но в то же время беспрекословный исполнитель
воли царской. Его неторопливость не есть нерасторопность. Она — и не
отсутствие холопьего усердия. Она помогла Ивану Васильевичу распознать в
Малюте человека степенного, делового, не слепого исполнителя его
приказаний, а гордого, молчаливого, нелицеприятного в государственных
делах слуги, ярого сторонника всех его начинаний.
Иван Васильевич в своих людях любил доблесть и воинскую отвагу, и не
раз в походах он любовался безумной храбростью дворянина Григория
Лукьяныча Скуратова-Бельского, никогда не дорожившего своею жизнью и не
знавшего пощады ко врагам, жестоко каравшего их.
Государю любо видеть страшную ненависть и неутолимую злобу, которые
загораются в глазах Малюты при одном упоминании о ливонских рыцарях. Бояре
не имеют такого кровного ожесточения против немцев, хотя и воевали с ними
и побивали их в боях. Для дворянина Бельского немецкие рыцари — лютые
враги. Да и бояре тоже. Еще бы! Бояре презирают худородность дворян,
приближенных ныне ко двору! Малюта самолюбив... Это хорошо! Он горд. С ним
спокойно. В него веришь.
Иван Васильевич вдруг удивился сам на себя: почему он так долго
размышляет о Малюте? Не потому ли, что теперь ему, царю, нужны люди, люди
особенные, новые, такие, каких, может быть, не имел ни один из великих
князей, до него живших?
Иван Васильевич с лукавой улыбкой подумал: «Царю нужны всякие люди —
нужен Курбский, нужен и Малюта... А Курбскому не нужен Малюта, и Малюте не
нужен Курбский... И кто-то из них другого съест!.. Это должно случиться,
но кто?»
В приходе Варвары-великомученицы ютился окруженный невысоким тесовым
забором неказистый бревенчатый домик. И на дворе и снаружи жилище говорило
о неряшливости его обитателей. Трудно ли прибить болтающуюся на одном
гвозде доску у забора? Ничего не стоит поправить и покосившиеся ворота.
Редко кто-либо из московских жителей спокойно взирал бы на облитую помоями
мерзлую кучу мусора у самого крыльца. В Москве не в почете подобные
непорядливые и нерачительные хозяева.
Чей же это дом? Что за люди живут в нем?
Дом этот дьяка Посольского приказа Ивана Ивановича Колымета.
Вот и сам хозяин появился на крыльце, сбегал за угол, вышел,
застегиваясь, пошел обратно в дом. Штаны сзади рваные, валенки худые.
В небольшой горнице бражничают четверо его друзей. Один — его
племянник Михайла Яковлевич Колымет, тоже слуга Посольского приказа,
другой — Гаврило Кайсаров, дьяк Поместного приказа, третий — слуга князя
Курбского Вася Шибанов, четвертый — дворянин, подьячий Нефёдов, служивший
некогда писарем у бывшего царского советника Сильвестра.
— Уф! Холодно, — потирая руки, сказал Иван Иванович, вернувшись со
двора в горницу. — Дай-ка погреюсь!
И, присев на корточки около печурки, стал продолжать прерванный до
того разговор:
— Не нужны, видать, мы стали... Отслужили свое... к послам не
подпускают... В черном теле держат... Кто тут супротив нас — и в ум не
возьму, но вижу: чести нам нет!
— Какая уж тут честь, коль нечего есть!.. Бедность нас с тобой,
дядюшка, одолела... — отозвался Михайла Яковлевич.
— Когда около литовских послов в прошлые времена терлись, известно,
доходишко был... лепта была, а ноне у нас с тобой в Посольском одна
лебеда... С кого возьмешь? С немца? Возьмет кто-нибудь, да не мы. Есть
покрупнее щуки... Им надо!
— Будто у вас запасец не накоплен? — робко спросил Вася Шибанов,
молодой, румяный, с едва заметным пушком на губе паренек.
Иван Иванович поводил языком под верхней губой (его постоянная
привычка, когда он что-нибудь обдумывал), вздохнул, погладил ладонью себя
по груди и сказал с ядовитой усмешкой:
— Кабы, как говорится, был снежок, скатали бы и комок!.. На кой бы
мне леший в те поры Москва? Сто лет Ивану Васильевичу прослужишь, а толку
из того никакого!.. Денежки, што голубушки — где обживутся, там и живут...
Чай, Григорий Малюта не пожалуется... Гляди, как живет. Не дом, а
благодать!.. О Басманове и говорить неча... Васька Грязной, что конь без
узды... по вину и по девкам! Шурья, государевы, Темрюки Черкасские,
Щелкаловы, Мстиславские, Захарьины, — вот кто живет! А в Посольском
приказе вон и Годуновы появились: Григорий, Никита и Михаил... А наше дело
што!
— Ты бы, сударь Иван Иванович, к моему князю на службу пошел, к
Андрею Михайловичу? — голосом, в котором слышалось сочувствие, спросил
Шибанов.
Черный, с взъерошенными волосами, головастый, какой-то весь
щетинистый, грязный, Колымет насторожился:
— Ась?!
Сделал вид, что не расслышал.
Шибанов повторил свой вопрос и добавил:
— Государь посылает князя старшим воеводою в Дерпт.
— В Дерпт? — оживился Иван Иванович.
— Да, в Ливонию...
Дядя с племянником переглянулись. На полном, упитанном лице молодого
Колымета появилась радостная улыбка.
— Добро. Пора бы царьку давно до того додуматься, — сказал он. — Кабы
Висковатый отпустил, то чего бы нам не пойти к князю на службу... Плохо
ли. Наскучила неудачливая жизнь в Москве. Другим, видно, пришла пора
сытные места уступить, — новым... А нам прозябание, а может, и темница...
Адашевские мы, сильвестровские писаря...
— Висковатый отпустит... Его самого, князь говорит, оттирают от
посольских дел, — знающе заметил Шибанов. — Он подбирает князю людей на
службу... Писемский, будто, метит на его место.
Оживился и Гаврило Кайсаров.
— В Поместном приказе и мне не житье... И я бы пошел. Плохо стало и в
нашем деле. Худородных испоместить — все одно што из пустой чаши щей
хлебнуть... Дохода нет. Занедужил я от той скудости, тоска гложет по ночам
— все думаю и размышляю: как буду жить?! Попроси, голубчик, князя и за
меня... Челяднин отпустит, коли челом буду бить. А там, думается, народ
пуганый, завоеванный... нет в нем той строптивости, што у наших дворян.
Жить, думается, там можно?
— Не ведаю, какой народ там, но князь всех дворян, угодных ему, с
собой берет, — ответил Шибанов.
— Изопьем же чашу! — воскликнул Иван Иванович.
— За здоровье князя Андрея Михайловича!
— Да уж заодно и за милостивца нашего, князя Владимира Андреевича
Старицкого! — провозгласил хмельной Кайсаров.
— Тише! Дурень! Обалдел? — испуганно стукнул его по спине Колымет. —
Спаси бог, услышат! Што знаешь — держи за зубами. Не забегай вперед.
— Эх, брат Иван! Уж до чего тяжело! Когда же?
— Молчи! — зашипел на него Колымет. — Болтлив ты!
Кайсаров зажал себе рот ладонью. Накануне только он продал немцу
Штадену список с тайной грамоты Посольского приказа голландскому послу о
датском мореходе, поступившем к царю на службу. А списал эту грамоту
воровски у того же самого Колымета, когда тот беспробудно спал после одной
пирушки. Вдруг резнула мысль: не выдал бы Штаден! Болтают, что человек он
лютой и в доверие к царю всяким способом влезает. Бывает такое, что через
донос люди возвышаются. На что бы люду теперь же убраться из Москвы в
Литву... Чего ждать прихода Сигизмундова сюда?! Пожалуй, еще и убраться из
Москвы не успеешь, как тебя самого сцапают. Глупцы — заговорщики-бояре,
что таятся здесь!
— Князя Курбского я, как отца родного, люблю, — произнес он после
некоторого молчания. — Велик он! И умен, и дороден, и воинской доблестью
украшен — всем взял! Скажи-ка ему, Вася, — мол, спит и видит Кайсаров, как
бы ему к тебе, князю, на службу перейти!
— На кого же опричь-то надеяться нам с тобой, Миша, в проклятой
вотчине тирана московского? — сквозь пьяные слезы воскликнул дремавший
дотоле подьячий Нефедов. — Двадцать лет я в подьячих хожу... Сильвестр — и
тот не удостоил меня своей милостью... Князь меня хорошо знает... Ох,
господи!
— Буде хныкать! — поморщившись, посмотрел в его сторону Шибанов. —
Стало быть, не за што было... Стало быть, не заслужил...
Нефедов вскинул на Шибанова осоловелые глаза, выругался и снова стал
дремать.
— Такие люди есть... — продолжал Шибанов. — Им всё давай, а они —
ничего... И всё им мало, и все они всем завидуют, у всех добро считают:
кто што имеет, кто чем богат... В чужих руках ломоть велик, а как нам
достанется — мал покажется. Не люблю таких!.. Не двадцать, а сто лет такой
просидит в приказе и постоянно будет нищ и незнатен.
— Ладно, Вася, не мудрствуй! Молод еще ты. Бог с ним! Это он так,
спьяну... — похлопав по плечу Шибанова, засмеялся Иван Иванович. — Человек
он хороший. Всякие, Вася, люди бывают. Князь его знает.
— Иван Васильевич, батюшка наш государь, полюбил моего князя Андрея
Михайловича, как родного. За што? За верную, непорочную службу, за усердие
в делах царевых... Царь видит, кто и чего стоит... — не унимался Шибанов.
— Полно, Василий! — угрюмо возразил ему Иван Колымет. — Не верь
государевой дружбе! Близ царя — близ смерти! Видал ли ты его? Молод ты
еще, дитё разбираться в наших делах.
— Нет, близ
...Закладка в соц.сетях
