Жанр: Электронное издание

Ivan_Groznyy-2

сторінка №4

сара сопровождали Грязной,
Малюта и толмач Михаил Алёхин.
Керстен Роде не привык унижаться. Соблюдая изысканную учтивость, Роде
любил втайне рассматривать королей и всяких земных владык, как своих
данников. Самого себя мнил он королем из королей, владыкою человеческих
жизней и полновластным хозяином чужого добра. При взгляде на какого-либо
короля или вельможу ему было не безынтересно, сколько он, Керстен Роде,
мог бы получить выкупа за оную персону, кабы она попала ему в руки.
Царь с усмешливым недоумением осмотрел корсара с ног до головы. Ему
понравился бравый, могучий вид морского разбойника.
Толмач по приказу Ивана Васильевича спросил Керстена Роде, кто он.
— Кто я, где родился, кто мой отец — не ведаю. Знаю одно: морская
бездна — мать моя; море — мои кости, мое сердце, мое тело, моя кровь, и
думается мне, что море станет и моей могилой. Если мирно дышит ветер и
волны тихо перешептываются, — я постоянно слышу одно и то же: «Когда же
ты, Керстен, наконец, послужишь и морскому царю?»
Ответ корсара понравился Ивану Васильевичу. Он рассмеялся,
переглянувшись с Малютой, которому Керстен также пришелся по душе.
— Спроси его, пошто бежал он в Москву.
Толмач перевел вопрос царя. Корсар низко поклонился, приложив ладонь
правой руки к сердцу.
Своею заморскою учтивостью Керстен, обтянутый в черный бархат, с
золотым ожерельем на шее, с руками в драгоценных перстнях, с золотой
серьгой в виде полумесяца на правом ухе, напомнил царю иностранных
именитых гостей, посещавших Москву. И показалось Ивану Васильевичу
смешным, что разбойник с виду мало чем отличается от них.
Ответ корсара был кроток и почтителен:
— Прежде морского царя хочу послужить его величеству московскому
государю.
Царь, совсем повеселевший, велел спросить корсара: не был ли он в
родстве с каким-нибудь королевским домом.
Керстен ответил:
— Да, был, ваше величество.
Иван Васильевич расхохотался. Малюта и Грязной зажали рты рукой,
чтобы тоже не расхохотаться в присутствии царя.
— Пускай поведает о том, как то было, — кивнул царь толмачу.
— На далеком, горячем море есть остров. Там люди черные, эфиопы... С
ними я подружился, и король их почел великою честью для себя иметь такого
благородного зятя, как я... Морские бури разлучили меня с моей
королевой... Увы, великий государь, больше уже мне не суждено вернуться в
то царство! И королевич эфиопский так и не увидит своего отца.
Иван Васильевич, слегка улыбаясь, со вниманием выслушал рассказ
Керстена и шепнул на ухо Грязному, чтобы поместили его на Посольском дворе
в особой палате и держали бы с почетом, не как обыкновенного иноземца, да
присматривали бы: не было бы опасности его жизни от ворогов царевых.
— Беру тебя на свою, государеву, службу. Но должен ты крест целовать
в верности московскому царю и грамоту цареву выполнять совестливо.
Алёхин перевел ему слова Ивана Васильевича.
Керстен Роде низко поклонился.
Царь сказал:
— Мои корабли по пути в аглицкое и другие государства терпят
постоянные обиды от польских, свейских и аламанских пиратов. Те разбойники
грабят неповинных, вольных купцов из многих христианских государств,
убивают, и корабли их и все товары в полон берут и злодейским способом
мучают, и убытки им и нашему царскому величеству причиняют многие. Того
ради будь нашим корабленником, защитником наших и дружественных нам
иноземных мореплавателей. Будешь ли? Тебе ведомы разбойничьи повадки, и ты
сумеешь побить тех пиратов.
Керстен Роде, подняв правую руку, поклялся, что он принимает как
ниспосланный ему самим вседержителем дар — служение на море такому
великому и славному государю. Весь мир почитает московского великого князя
Ивана Васильевича, ибо он прямой наследник достохвальных римских кесарей.
Василий Грязной чуть было не прищелкнул языком от восторга: «Ах,
мошенник! Твои речи да богу в уши! Сам Николай-угодник не угодил бы царю
лучше этого морского разбойника!»
Иван Васильевич с видимым удовольствием и царственно снисходительной
улыбкой выслушал речь Керстена Роде, допустив его даже облобызать свою
царскую руку.
— Василий, накажи Басманову — отписал бы он с Висковатым жалованную
грамоту сему корабленнику и чтобы допрежь того явился ко мне для совета.
Грязной стал на колени, поклонился царю.
В сопровождении Грязного и толмача Алехина корсар удалился из царевой
палаты.
После его ухода царь велел поскорее принести кувшин для омовения рук
и тщательно вымыл ту руку, которую облобызал корсар.

Малюту Иван Васильевич оставил в палате.
— Ну, Григорий Лукьяныч, что молвишь?
— Твоя воля священна, государь!.. — поклонившись, ответил Малюта. —
Однако не могу о том промолчать, батюшка Иван Васильевич, не надежен он,
да и все немцы, што льнут к нам, скрытую корысть имеют, и не верю я им.
— Не верю и я им, Лукьяныч. Но государю не столь прискорбно терпеть
обман от чужеземцев, сколь от своих вельмож. Подбери-ка корабленнику
надежных людей. Не худо бы со Студёного моря своих мореходов ему в помощь
дать. Они бы нашу снасть оберегали и были бы нашим глазом при нем.
Пушкарей поставить вельми искусных в стрелянии. Да следи, чтобы всё в
тайне было. Не болтали бы о кораблях и об атамане... Пускай Жигимонд
ничего не знает о том. Королева Елизавета имеет своих корсаров, испанский
король тако ж, и свейский, и аламанский, — почто нам в загоне быть?
Позаботься там...
— Слушаю, великий государь!..

На следующий день Малюта держал тайный совет со своим другом боярином
Алексеем Даниловичем Басмановым, прославившимся под стенами Казани, Нарвы
и Полоцка.
Дело предстояло решить нелегкое.
Царь всему миру объявил:
— Море мы отвоевали. Оно наше, и Нарвы никому не отдадим. Плавали мы
по морям с древних пор, будем плавать и впредь.
Надо поставить на корабли таких людей, которые бы смогли
богатырствовать на море, оружием защищать суда, как свои, так и
чужеземные, ведущие торговлю с Москвой. Эти люди должны быть преданными
своему государю, отважными, ловкими в бою, хорошими матросами и пушкарями.
Керстен Роде обещал найти в Нарве нужных людей из чужеземцев,
привычных к плаванию на море, но царь пожелал, чтобы на московских
кораблях было побольше его подданных.
Хлопот было много.
Иван Михайлович Висковатый и Алехин составили на имя Керстена Роде
обширную грамоту. Московский великий князь и царь всея Руси Иван
Васильевич жаловал «дацкого» морехода Керстена Роде «Атаманской» властью
над московскими кораблями; в грамоте были перечислены те обиды и
утеснения, что претерпело «нарвское плавание» от литовских, немецких и
свейских каперов на Балтийском море.
В этой грамоте говорилось:
«...Наше царское приказание атаману Керстен Роде и его товарищам и
помощникам силою врагов взять, поймать, убить или в полоне держать, а их
корабли огнем и мечом сыскать, зацеплять и истреблять, согласно нашего
царского величества грамоты... А нашим воеводам и всяким приказным людям и
иным всяким, кто бы ни был, того нашего атамана Керстена Роде и его
скиперов-товарищей и помощников в наши пристанища, где ни буди, — на море
и на земле, — в береженьи и чести держать, запасу или что им надобно, без
зацепки, как торг подымет, продать и не обидеть».
Царь Иван велел написать, что Керстен Роде отныне не разбойник и не
вор, а его, царского величества, слуга, доверенный человек, взятый на
службу царем не для «морского разбоя», но для доброго береженья послов и
торговых людей, «кои из заморских городов в Нарву плывут и из нее уплывают
в свою землю».
Снарядить и оснастить корабли для Керстена Роде велено было боярину
Лыкову. Человек бывалый, Лыков изъездил Европу из конца в конец. Воеводе
нарвскому, а также строителю пристанищ Шастунову наказано было присмотр за
отправкою кораблей иметь.

Висковатый посетил Курбского накануне его отъезда в Дерпт.
Андрей Михайлович подробно расспросил его о переговорах царя с
польско-литовскими послами. Он от души смеялся над упорством Ивана
Васильевича, сотни раз повторявшего, что «Лифляндская земля — извечная
вотчина его прародителей, русских князей». Курбскому казалось «несусветным
чудачеством» и требование его о признании королем Сигизмундом за ним
царского титула.
— Величайший князь он, а не царь, — холодно произнес Курбский. — Чего
ради возвеличиваться, да и от других требовать, чтобы тебя возвеличивали?!
Сигизмунд горд и политичен.
Мужественное, открытое лицо Курбского, по природе слегка насмешливое,
покрылось пятнами от волнения, когда Висковатый рассказал, как настойчиво
требует царь выдачи отъехавших в Литву бояр, князей и дьяков.
— Ну, а что Макарий?
Висковатый с улыбкой развел руками:
— Што великий князь, то и Макарий. Нету уж ноне тех иерархов...
Подмял под себя святую церковь наш великий князь. Макарий! Жмется он, как
истый иосифлянин, к князю... Прав Вассиан: холопами стали попы. Будто ты
его, Андрей Михайлович, не знаешь! Не спроста он возвел на соборе в святые
великого князя Александра Ярославича... Царь того князя своим прямым
прародителем почитает... И ныне повсюду его образа красуются... Черный
народ тем деревяшкам молится...

Курбский с улыбкой покачал головой:
— Невскому князю и я молюсь. Храбрый воин; спас он нашу матушку
Русь!.. Знатно бил он лифляндских князей... И народ за то его почитает.
Головы неповинным он не усекал. Землю оборонял не ради честолюбия, не ради
алчности и причуд. Гордынею своею не красовался... Поистине святой
князь!..
При этих словах Курбский набожно перекрестился.
Висковатый не стал спорить, он перевел разговор на другое.
— Дожили мы с тобою, Андрей Михайлович, — наш царь-государь даже с
разбойниками дружбу свел, между нами будь сказано.
Висковатый под большим секретом рассказал князю о появившемся при
царском дворе корсаре и о том, что Иван Васильевич тайно снаряжает ему
караван кораблей. Каково доверие?! Своих воевод таким доверием не облекал.
— Дивлюсь я, сколь неразборчив великий князь в людях! — пожал плечами
Курбский. — Обождем, как на сию разбойную затею взглянет литовский король.
Ведете переговоры о мире, а сами корабли готовите для нападения?.. Худое
дело задумано. Все короли всполошатся, коли узнают. Уронит наш великий
князь свой сан и свое имя, погубит родину.
При расставании толстяк Висковатый, широко раскинув руки, крепко
прижался своим теплым, пухлым подбородком к щеке князя Курбского.
— Ладно, Иван Михайлович, потерпим. Свара будет еще великая. Апостол
Павел говорит: «Духа не угашайте! Буква убивает, а дух животворит!»
Царские законы — буква, а наше недовольство — дух живой. Князья не сдаются
столь позорно, как того ждет царь. Уеду я в Дерпт, не сложив оружия...
Нет! Борьба продолжается... И вы не будьте ягнятами... духа не угашайте!
На глазах у Висковатого выступили слезы.
— Крепимся, князь... Держимся надеждою...
— Надежды мало... Нужны дела... Пока меч у вас в руках, вы — сила!
Прискорбно смуте радоваться, да нет у нас иного исхода.
— Да, нужны дела!.. — тихо повторил слова князя Висковатый. — Бог
поможет нам... Хоша, не скрою, мудростью господь Ивана Васильевича не
обидел... и царскою твердостью тоже... Не ошибиться бы...
Курбский промолчал.

Иван Васильевич поднялся со своего ложа ранее обыкновенного, затемно.
Из головы не выходила мысль о болезни митрополита. Еще один старый друг на
смертном одре.
Сбросив с себя одеяло, царь сунул ноги в теплые обшитые сафьяном
туфли, накинул на плечи пестрый подбитый мехом халат, подошел к двери и
крикнул постельничего.
Вошел Вешняков, зажег свечи.
— Пускай уведомят преподобного отца — буду у него в полдень.
Вешняков стал готовить умывание.
Иван Васильевич скинул халат, снял рубашку по пояс, склонился над
большой умывальной чашей. Вешняков помог царю, обильно поливая из кувшина
его широкую спину, шею и голову. Царь умывался подолгу и с большим
усердием, часто смотрелся в большое зеркало, с видимым удовольствием
похлопывал себя по могучей, волосатой груди.
— Худ становлюсь я! Что скажешь?! Глянь на меня!
Вешняков поднял робкий взгляд на царя. Постельничий знал, что Иван
Васильевич мнителен, сильно заботится о своем здоровье. То и дело он
выписывает из-за границы лекарей. Вот и теперь около него появился
чужеземец-лекарь, по имени Бомелий. Знахари тоже постоянные гости во
дворце.
— Ну!.. — нетерпеливо толкнул его царь.
Молодое, обрамленное русою кудрявою бородкою лицо Вешнякова
разрумянилось. Что сказать?! На слова он был не находчив и не речист, зато
быстро и деловито выполнял все приказания царя.
— Бог щедр к земным владыкам, великий государь! Его постоянное
благоволение простирается над твоей царской милостью. И глаз подданных
твоих радуется, видя твое, государево, здоровье, — произнес он на память
слова, которые некогда подслушал у митрополита Макария.
Иван Васильевич остался доволен ответом постельничего.
После его ухода он, уже совсем одевшийся, подошел к зеркалу и,
взлохматив бороду, увидел в ней несколько седых волос. Покачал головою.
Надобно бы выдернуть, да грешно! Тщательно расчесав волосы на голове и
бороду, опустился в кресло.
Настроение Ивана Васильевича изменилось.
«Старость?! Рано! Три десятка с четырьмя годами прожил на свете, а
сделано мало. Ничего не сделано, Ливония так и не завоевана. Нет.
Неправда! Молодость прошла не зря. Бога гневить грешно».
Глубокое раздумье овладело царем.
Затеяно большое дело. Воеводы стараются угодить ему, царю, но лучше,
если бы они думали о войне то же, что думает царь. Усердствует Морозов,
усердствует Лыков, из кожи оба лезут, чтобы доказать свое доброхотство. Не
отстают от них и Воротынский с Шереметевым, но что там у них в голове? Он,
царь, хорошо знает, что не то... не то!.. Страшно! Море... море!.. Когда
же их головы склонятся перед твоими водами? Курбский смелее, правдивее.

Нельзя ни с кем его сравнить... Горд он, с норовом, хитер, неуступчив
порою, но он-то уж понимает, чего хочет царь. Увы!.. Он понимает, что море
еще сильнее поднимет власть царя, еще выше вознесет над миром московскую
державу и еще более ослабит княжескую гордыню на Руси... он понимает...
Иван Васильевич задумался. Мелькнула удивительная мысль: хорошо ли,
что Курбский понимает, чего добивается он, царь? Ведь и Курбский вначале
был против войны с Ливонией, потом пошел на попятную. Принялся с большим
ожесточением, честно бить ливонских рыцарей... Но... как мог он, гордец,
примириться, и от чистого ли сердца то?
Одно за другим возникали в голове царя сомнения.
Почему поведение воевод никогда не было таким смиренным, как в
последнее время? Не худой ли то признак?! Не кроется ли под этим
какого-либо умысла?..
Иван Васильевич на днях сказал Малюте, что больше всего теперь он,
государь, боится «смиренных» бояр и князей.
Малюта некоторое время медлил с ответом, что-то обдумывая, а потом
сказал:
— Кто в злобе скрытен, тот обладает оружием сильнейшим, великий
государь!
— Стало быть, они сильнее меня, ибо я не могу скрывать своей злобы.
— Они сильнее тебя, батюшка Иван Васильевич, — угрюмо ответил Малюта.
— Но мы должны сделать их слабее меня.
— Бог поможет нам в этом, государь.
— А из людей многие ли помогут?
— Многие... весь народ...
— Народ? — царь испытующе посмотрел на Малюту. — Народ мне помогает
на полях битвы... но в оном деле народ слеп, темен... Григорий, скажи:
много ли ты знаешь людей, которые помогут мне быть сильнее моих вельмож?..
— Знаю...
— Много их?..
— Много... За них я ручаюсь, государь... Они ждут! — сжав кулаки,
втянув голову в плечи и раздувая ноздри, проговорил Малюта. — Жилы вытянем
из твоих недругов!
Царь обнял его.
После этого началась тайная беседа о порубежных областных воеводах.
Царь и Малюта перебирали имена воевод, вспоминали их прошлые заслуги и
вины, их друзей...
— Негоже им засиживаться на одном месте, — сказал Малюта. —
Пображничали, поблудили — и с места долой, в другой уезд либо на другой
рубеж...
Теперь, наедине с самим собою, царь вспоминал во всех мелочах ту
беседу с Малютой. Одно упустил он из виду: в каких мерах те воеводы к
князю Курбскому? Малюте надобно дать наказ: пускай разведает...
Совсем недавно приблизил он к себе Малюту, этого незнатного
дворянина, но уже проникся к нему полным доверием. Мало того, этот
крепкий, расторопный, бесстрашный бородач стал необходим ему, как его,
царев глаз, как неторопливый, но в то же время беспрекословный исполнитель
воли царской. Его неторопливость не есть нерасторопность. Она — и не
отсутствие холопьего усердия. Она помогла Ивану Васильевичу распознать в
Малюте человека степенного, делового, не слепого исполнителя его
приказаний, а гордого, молчаливого, нелицеприятного в государственных
делах слуги, ярого сторонника всех его начинаний.
Иван Васильевич в своих людях любил доблесть и воинскую отвагу, и не
раз в походах он любовался безумной храбростью дворянина Григория
Лукьяныча Скуратова-Бельского, никогда не дорожившего своею жизнью и не
знавшего пощады ко врагам, жестоко каравшего их.
Государю любо видеть страшную ненависть и неутолимую злобу, которые
загораются в глазах Малюты при одном упоминании о ливонских рыцарях. Бояре
не имеют такого кровного ожесточения против немцев, хотя и воевали с ними
и побивали их в боях. Для дворянина Бельского немецкие рыцари — лютые
враги. Да и бояре тоже. Еще бы! Бояре презирают худородность дворян,
приближенных ныне ко двору! Малюта самолюбив... Это хорошо! Он горд. С ним
спокойно. В него веришь.
Иван Васильевич вдруг удивился сам на себя: почему он так долго
размышляет о Малюте? Не потому ли, что теперь ему, царю, нужны люди, люди
особенные, новые, такие, каких, может быть, не имел ни один из великих
князей, до него живших?
Иван Васильевич с лукавой улыбкой подумал: «Царю нужны всякие люди —
нужен Курбский, нужен и Малюта... А Курбскому не нужен Малюта, и Малюте не
нужен Курбский... И кто-то из них другого съест!.. Это должно случиться,
но кто?»

В приходе Варвары-великомученицы ютился окруженный невысоким тесовым
забором неказистый бревенчатый домик. И на дворе и снаружи жилище говорило
о неряшливости его обитателей. Трудно ли прибить болтающуюся на одном
гвозде доску у забора? Ничего не стоит поправить и покосившиеся ворота.

Редко кто-либо из московских жителей спокойно взирал бы на облитую помоями
мерзлую кучу мусора у самого крыльца. В Москве не в почете подобные
непорядливые и нерачительные хозяева.
Чей же это дом? Что за люди живут в нем?
Дом этот дьяка Посольского приказа Ивана Ивановича Колымета.
Вот и сам хозяин появился на крыльце, сбегал за угол, вышел,
застегиваясь, пошел обратно в дом. Штаны сзади рваные, валенки худые.
В небольшой горнице бражничают четверо его друзей. Один — его
племянник Михайла Яковлевич Колымет, тоже слуга Посольского приказа,
другой — Гаврило Кайсаров, дьяк Поместного приказа, третий — слуга князя
Курбского Вася Шибанов, четвертый — дворянин, подьячий Нефёдов, служивший
некогда писарем у бывшего царского советника Сильвестра.
— Уф! Холодно, — потирая руки, сказал Иван Иванович, вернувшись со
двора в горницу. — Дай-ка погреюсь!
И, присев на корточки около печурки, стал продолжать прерванный до
того разговор:
— Не нужны, видать, мы стали... Отслужили свое... к послам не
подпускают... В черном теле держат... Кто тут супротив нас — и в ум не
возьму, но вижу: чести нам нет!
— Какая уж тут честь, коль нечего есть!.. Бедность нас с тобой,
дядюшка, одолела... — отозвался Михайла Яковлевич.
— Когда около литовских послов в прошлые времена терлись, известно,
доходишко был... лепта была, а ноне у нас с тобой в Посольском одна
лебеда... С кого возьмешь? С немца? Возьмет кто-нибудь, да не мы. Есть
покрупнее щуки... Им надо!
— Будто у вас запасец не накоплен? — робко спросил Вася Шибанов,
молодой, румяный, с едва заметным пушком на губе паренек.
Иван Иванович поводил языком под верхней губой (его постоянная
привычка, когда он что-нибудь обдумывал), вздохнул, погладил ладонью себя
по груди и сказал с ядовитой усмешкой:
— Кабы, как говорится, был снежок, скатали бы и комок!.. На кой бы
мне леший в те поры Москва? Сто лет Ивану Васильевичу прослужишь, а толку
из того никакого!.. Денежки, што голубушки — где обживутся, там и живут...
Чай, Григорий Малюта не пожалуется... Гляди, как живет. Не дом, а
благодать!.. О Басманове и говорить неча... Васька Грязной, что конь без
узды... по вину и по девкам! Шурья, государевы, Темрюки Черкасские,
Щелкаловы, Мстиславские, Захарьины, — вот кто живет! А в Посольском
приказе вон и Годуновы появились: Григорий, Никита и Михаил... А наше дело
што!
— Ты бы, сударь Иван Иванович, к моему князю на службу пошел, к
Андрею Михайловичу? — голосом, в котором слышалось сочувствие, спросил
Шибанов.
Черный, с взъерошенными волосами, головастый, какой-то весь
щетинистый, грязный, Колымет насторожился:
— Ась?!
Сделал вид, что не расслышал.
Шибанов повторил свой вопрос и добавил:
— Государь посылает князя старшим воеводою в Дерпт.
— В Дерпт? — оживился Иван Иванович.
— Да, в Ливонию...
Дядя с племянником переглянулись. На полном, упитанном лице молодого
Колымета появилась радостная улыбка.
— Добро. Пора бы царьку давно до того додуматься, — сказал он. — Кабы
Висковатый отпустил, то чего бы нам не пойти к князю на службу... Плохо
ли. Наскучила неудачливая жизнь в Москве. Другим, видно, пришла пора
сытные места уступить, — новым... А нам прозябание, а может, и темница...
Адашевские мы, сильвестровские писаря...
— Висковатый отпустит... Его самого, князь говорит, оттирают от
посольских дел, — знающе заметил Шибанов. — Он подбирает князю людей на
службу... Писемский, будто, метит на его место.
Оживился и Гаврило Кайсаров.
— В Поместном приказе и мне не житье... И я бы пошел. Плохо стало и в
нашем деле. Худородных испоместить — все одно што из пустой чаши щей
хлебнуть... Дохода нет. Занедужил я от той скудости, тоска гложет по ночам
— все думаю и размышляю: как буду жить?! Попроси, голубчик, князя и за
меня... Челяднин отпустит, коли челом буду бить. А там, думается, народ
пуганый, завоеванный... нет в нем той строптивости, што у наших дворян.
Жить, думается, там можно?
— Не ведаю, какой народ там, но князь всех дворян, угодных ему, с
собой берет, — ответил Шибанов.
— Изопьем же чашу! — воскликнул Иван Иванович.
— За здоровье князя Андрея Михайловича!
— Да уж заодно и за милостивца нашего, князя Владимира Андреевича
Старицкого! — провозгласил хмельной Кайсаров.
— Тише! Дурень! Обалдел? — испуганно стукнул его по спине Колымет. —
Спаси бог, услышат! Што знаешь — держи за зубами. Не забегай вперед.

— Эх, брат Иван! Уж до чего тяжело! Когда же?
— Молчи! — зашипел на него Колымет. — Болтлив ты!
Кайсаров зажал себе рот ладонью. Накануне только он продал немцу
Штадену список с тайной грамоты Посольского приказа голландскому послу о
датском мореходе, поступившем к царю на службу. А списал эту грамоту
воровски у того же самого Колымета, когда тот беспробудно спал после одной
пирушки. Вдруг резнула мысль: не выдал бы Штаден! Болтают, что человек он
лютой и в доверие к царю всяким способом влезает. Бывает такое, что через
донос люди возвышаются. На что бы люду теперь же убраться из Москвы в
Литву... Чего ждать прихода Сигизмундова сюда?! Пожалуй, еще и убраться из
Москвы не успеешь, как тебя самого сцапают. Глупцы — заговорщики-бояре,
что таятся здесь!
— Князя Курбского я, как отца родного, люблю, — произнес он после
некоторого молчания. — Велик он! И умен, и дороден, и воинской доблестью
украшен — всем взял! Скажи-ка ему, Вася, — мол, спит и видит Кайсаров, как
бы ему к тебе, князю, на службу перейти!
— На кого же опричь-то надеяться нам с тобой, Миша, в проклятой
вотчине тирана московского? — сквозь пьяные слезы воскликнул дремавший
дотоле подьячий Нефедов. — Двадцать лет я в подьячих хожу... Сильвестр — и
тот не удостоил меня своей милостью... Князь меня хорошо знает... Ох,
господи!
— Буде хныкать! — поморщившись, посмотрел в его сторону Шибанов. —
Стало быть, не за што было... Стало быть, не заслужил...
Нефедов вскинул на Шибанова осоловелые глаза, выругался и снова стал
дремать.
— Такие люди есть... — продолжал Шибанов. — Им всё давай, а они —
ничего... И всё им мало, и все они всем завидуют, у всех добро считают:
кто што имеет, кто чем богат... В чужих руках ломоть велик, а как нам
достанется — мал покажется. Не люблю таких!.. Не двадцать, а сто лет такой
просидит в приказе и постоянно будет нищ и незнатен.
— Ладно, Вася, не мудрствуй! Молод еще ты. Бог с ним! Это он так,
спьяну... — похлопав по плечу Шибанова, засмеялся Иван Иванович. — Человек
он хороший. Всякие, Вася, люди бывают. Князь его знает.
— Иван Васильевич, батюшка наш государь, полюбил моего князя Андрея
Михайловича, как родного. За што? За верную, непорочную службу, за усердие
в делах царевых... Царь видит, кто и чего стоит... — не унимался Шибанов.
— Полно, Василий! — угрюмо возразил ему Иван Колымет. — Не верь
государевой дружбе! Близ царя — близ смерти! Видал ли ты его? Молод ты
еще, дитё разбираться в наших делах.
— Нет, близ

Список сторінок

Поділитися у соцмережах

☏ Замовлення реклами: +3805044-68-872

© Асоціація електронних бібліотек України

☝ Усі матеріали сайту (зокрема статті, зображення, рекламні оголошення тощо) призначені лише для попереднього ознайомлення. Усі права на публікації, представлені на сайті, належать їхнім законним власникам. Просимо Вас не зберігати копії інформації.