Жанр: Электронное издание
Ivan_Groznyy-2
...осковский священник Федор Христианин и певчий новгородского толка
Иван Нос расставили людей по голосам, наказав всем стоять тихо, а при
появлении государя дружно, громко, согласно «знаменному пенью», по
манованию руки Христианина пропеть государю «встречу».
Федор Христианин, высокий, худой, с быстрым беспокойным взглядом
человек, напряженно приглядывается к двери государевой половины. Косичка
его, черная с проседью, слиплась от масла, длинная борода лежала на груди,
постепенно суживаясь книзу «стрелой». На нем темно-синяя ряса. Иван Нос,
наоборот, низенького роста, широкий, коренастый с прищуренными, хитрыми
глазками. Он одет в нарядный кафтан, обшитый позументом. Певчие — разных
возрастов, начиная с юных отроков и кончая седовласыми старцами. На них на
всех серые длинные охабни.
Собраны певчие из многих городов. Московским человеком был один Федор
Христианин. Иван Нос — новгородец, ученик прославленного новгородского
знатока пения Саввы Рогова.
О Рогове говорили, что он «славен и пети горазд знаменному пению и
мнози от него научашася».
Иноземные гости приходили в восторг, слушая его пение, и даже
переманивали его к себе, но не таков был Савва Рогов. Ни за какие деньги
он не желал покинуть родину.
Об Иване Носе было известно, что он «роспел в слободе и изчленил*
триодь постную и цветную, многим святым стихеры».
_______________
* Снабдил пояснительными знаками.
Хотел Иван Васильевич выписать из Ростова брата Саввы Рогова, бывшего
белоозерского игумна Василия, «зело способного к написанию роспева притчей
евангельских», да не вышло. Был избран он церковным собором в Ростове
митрополитом под именем Варлаама.
В государевом хору подрастали и свои талантливые певуны, как,
например, ученик Христианина — Степан Голыш.
Все здесь было крепко слажено у государя в хору: «молодые отрочата»
переписывали крюковые ноты; «певчие мужики» наблюдали за тем, чтобы при
переписке не было искажений. Не то они свирепо колотили провинившихся
отрочат. Христианин и Иван Нос вместе с царем Иваном Васильевичем
перекладывали молитвы и сочиненные самим царем стихиры на ноты.
И вот теперь царь изъявил желание прослушать, как то звучит, над чем
он трудился вместе со своим хором уже несколько недель. Правда, ему
недосуг было уделять много времени хору, но, за всеми другими делами, он
все же постоянно посещал «певчую» избу.
Иван Васильевич вышел из своих палат в сопровождении царевича Ивана,
которого он тоже приучал к пенью. На царе был красный с серебряными
парчовыми узорами кафтан, опоясанный голубым кушаком. Волосы его были
гладко расчесаны на прямой пробор. Лицо приветливое. На глубокие поясные
поклоны певчих он ответил ласковым кивком головы.
Хор многоголосо, во всю мочь, ахнул: «Воспойте, людие...».
Окрестные рощи огласились мощным взлетом басов и звонкими голосами
юнцов.
Царь с явным удовольствием в выражении лица, неподвижно стоя,
выслушал «встречу».
После этого подозвал к себе Христианина.
— Слыхал я, — молвил он, — в Новгороде зело мудреную грамоту к
распеву надумал некий Иван Якимов Шайдуров... Сам бог, знать, открыл ему
ту премудрость... Сказывал мне один игумен, будто великое удобство ныне от
той выдумки последует к пенью.
Иван Васильевич рассказал Христианину, что вместо крюков у того
Шайдурова в нотах «онты», или, еще их зовут, — «пометы». Они должны
показывать повышение или понижение голоса. Скорость должна обозначаться
крюковой нотой, именуемой «чашкой». А коли гораздо низко петь, надо
ставить две буквицы: «гн», а коли мрачно — «м». Шайдуров все сказал, где
петь «борзо», где «ровным гласом», где «тихо».
— Честь и хвала тому новгородцу... Надо его вызвать в Москву. Не от
иноземцев взял он ту премудрость, а сам умудрился. И слышу я, глядя в его
распев, русскую, сельскую нашу песню, христианскую. Слава богу, обошлись
мы без немецких мудрецов и в сем деле! Лютерского попа, что навязывал мне
своих певунов, изгнал я со двора. Беру я от иноземцев то, что помогает нам
растить свое, московское. Чужие, хилые подпорки для нашего великого
царства не надежа... Не ими оно держится и крепнет, а своими вековыми
дубами... Вот и мореходы нашлись у нас свои, знатные... люди Студеного
моря... Песни пели мне холмогорские вечера... во хмелю голосисты... Ныне
они поведут мои корабли на запад.
В это время дверь отворилась, и гуськом стали выходить боярыни,
нарядно одетые в шелковые красные, голубые и желтые, шитые серебром
сарафаны.
— Царица! — громко сказал царь, почтительно вытянувшись для встречи
супруги.
Федор Христианин, по мановению руки царя, дал знак хору. Грянула
новая «встреча».
А вот и сама царица. Стройная, чернобровая, какая-то вся сияющая, в
осыпанном алмазами кокошнике, одетая в малиновое, с блестками платье, —
она была прекрасна.
Иван Васильевич с нежною улыбкою ответил на глубокий поклон супруги.
И царь и царица сели в заранее приготовленные для них кресла.
— А ну-ка, Федька, заставь молодых отрочат спеть стихирь, что из
Троицкого монастыря я привез тебе...
В наступившей тишине звучные молодые голоса ровно, дружно запели:
Боголюбна держава самовластная,
Изваянная славою паче звезд небесных,
Не токмо в русских концах ведома,
Но и сущим в море далече...
Вслушиваясь в слова стихиры, Иван Васильевич окидывал всех
присутствующих торжествующим, веселым взглядом; он с видом самодовольства
поглаживал обитые бархатом локотники кресла.
Из-под густой бахромы ресниц, сверкали лукавою улыбкой черные, томные
глаза царицы, искоса обращенные к царю.
Да, она одна только знает, что сам царь нашел у древнего летописца
эти строки и велел их переложить на голос. Он хотел, чтоб эту стихиру пели
повсеместно в Московском государстве. Царь вчера сказал ей:
— Бог учит человека добру, диавол — злу, а царь и в том и другом
самовластен...
Прослушав до конца стихиру, пропетую одними отроческими голосами,
царь велел ее повторить всем хором. При этом он вскочил с кресла и сам
стал управлять.
Певчие, вперив в него глаза, со всем усердием старались угодить царю.
Пот лился градом с их лиц — и от волнения, и от напряжения.
Когда стихира кончилась, Иван Васильевич, тяжело дыша, снова сел в
кресло и тихо, устало сказал:
— Спойте теперь, как «Антон козу веде...»
В толпе певчих началось оживление, на лицах и у ... следовала дружная
волна могучих басов. Протяжно пропетые слова вдруг сменились
скороговоркой, жалобный мотив — веселым, удалым припевом...
И царь, и царица громко смеялись, слушая эту шутейную песню. Боярыни
сдержанно улыбались, ибо в присутствии государя смеяться им не положено.
День клонился к вечеру. Пахло липовым цветом, было тепло и тихо,
безветренно. Только иногда с озера доносились голоса лебединой стаи.
Иван Васильевич поблагодарил певчих, принял их поясной поклон и
спустился с царицею в сад, в сопровождении толпы боярынь.
На обширном месте, огороженном высокою бревенчатою стеною с железными
зубцами по верху, шло приготовление к назначенной на сегодня царской
потехе. По дороге к смотренной вышке, плечом к плечу, — до самых ворот
дворцовой усадьбы, — вытянулись шеренги стрелецкой стражи в красных
охабнях, с секирами на плечах.
Малюта Скуратов и Василий Грязной озабоченно обскакали на конях
место, на котором должна совершаться предстоящая потеха, отгоняя плетьми
от стены толпы любопытных слобожан.
Невдалеке от царевой вышки — места для вельмож, духовенства и
чужеземцев, желавших полюбоваться на царскую забаву.
Конные трубачи огласили воздух протяжным, грозным гудом, возвещавшим
выход царской семьи из дворца.
Вскоре толпившийся в лугах народ увидел выехавшего верхом из
дворцовых ворот государя Ивана Васильевича. На нем был зеленчатый,
парчовый с бархатными узорами кафтан. За царем в повозке следовали царица
и царевичи Иван и Федор под охраной опричной стражи.
Затем потянулись ближние, опричные и земские, бояре, которым было
объявлено, что сегодня царю угодно наказать лиходеев-бродяг и чернецов
заволжского толка, коих уличили в пожоге Печатной палаты в Москве.
Когда государь, его семейство и вельможи заняли места, Малюта
Скуратов приказал литаврщикам бить в литавры, а трубачам и гудошникам
гудеть в трубы и рожки что есть мочи.
К этому невообразимому шуму присоединился еще медвежий вой и лай
собачьей стаи.
С потешного поля быстро разбежались заканчивавшие свою работу
метельщики. Едва успел скрыться в воротах последний из них, как из
погребов и клеток, стоявших под навесами, переваливаясь на четвереньках,
выбежал громадный медведь. Он остановился, обнюхивая воздух. Но вдруг на
него наскочила стая озверелых псов. Началась горячая схватка между
собаками и пришедшим в ярость, поднявшимся на задние лапы во весь рост
зверем.
Царь Иван спокойно, с добродушной улыбкою, наблюдал за этой схваткой.
Царица Мария неподвижно, затаив дыхание, следила за тем, как собаки
рвали клочья шерсти у медведя.
— Их много, а он один... Какой сильный! — тихо шепнул на ухо царице
Иван Васильевич и, подозвав к себе Григория Грязного, сказал ему:
— Помогите псам...
Через несколько мгновений во двор вбежали татарские стрелки и стали
осыпать медведя стрелами. Обливаясь кровью, медведь рухнул на землю.
Собаки принялись терзать обессилевшего зверя, пока псари не загнали их
бичами на псарню.
Царь и царица весело рассмеялись, видя трусливое бегство псов.
— Так им и надо! Не возомнили бы о себе, будто они медведя свалили...
— тихо сказал царице Иван Васильевич. — Собачьего хвастовства и так трудно
снести без гнева... А теперь, государыня, — хамово отродье губить будем.
Не мешали бы царю лиходеи. Того для и наказываю их.
Медвежью тушу убрали сбежавшиеся сюда лапотники. Прицепили испуганно
к двум коням и побежали долой с поля. Кони, фыркая, галопом понеслись к
воротам.
Когда опустело, выведено было восемь бродяг, одетых в изодранные
монашеские рясы. У каждого из них в правой руке было копье. Они были
разных возрастов. Среди них находился и старец Зосима. Он, обратившись
искаженным от злобы лицом к царскому шатру, что-то стал выкрикивать и
грозить кулаком. Остальные, в растерянности, ежились, крестились,
переглядывались недоуменно, не понимая ничего. Вид их был жалкий, убогий.
Прошло несколько минут необычайной тишины, и вдруг потешное поле
огласилось страшным ревом и диким раскатистым рычаньем.
Лицо царя Ивана вытянулось, губы его что-то прошептали, чего царица
не могла расслышать. Царевич Иван радостно захлопал в ладоши. Веселое
возбуждение охватило опричных слуг государя. Малюта Скуратов, Василий
Грязной и Алексей Басманов неподвижно стояли позади кресел царя и царицы.
Лица их окаменели в напряженной настороженности.
Два бешеных медведя — страшные, невиданно огромные чудища, — испугав
заплакавшего царевича Федора, бросились вскачь по полю.
Бродяги в ужасе сбились в кучу, выставив вперед копья.
Один Зосима, высоко вскинул руки, сжатые в кулаки, продолжая истошным
голосом проклинать царя и его опричников.
— Кромешники! Губители! — кричал он. — Тиран, будь проклят ты на веки
вечные! Сыроядец! Пес!.. Душегуб!
Царь наклонился к царице:
— Сей монах — темный невежда! Допрашивал я его. Библии не знает!
Какой же он служитель божий? Коли царь библию всю наизусть помнит, то
святым отцам и того больше надобно знать. Не жаль мне его. Бродяга он, как
и те.
Медведи с остервенением набрасывались на стены, словно желая
перепрыгнуть через них, не обращали внимания на сбившихся в кучу бродяг.
Царь с неудовольствием следил за медведями, нетерпеливо ерзая в
кресле.
— Кто оное старье выпустил? — спросил царь, обернувшись к Малюте.
— Государь, верь мне: две презлющие медведицы. У них мы отобрали
медвежат...
Обежав поле, медведицы быстро обернулись в сторону бродяг. Они издали
душераздирающий вопль, — громадные клыкастые челюсти защелкали, будто в
лихорадке.
Царевич Иван привскочил, с любопытством перегнувшись через перила
вышки, отец дернул его за рукав:
— Сиди! Не шуми.
Увидев бледное, с горящими глазами лицо отца, царевич сразу притих,
испугался.
Медведицы, низко опустив голову, будто обнюхивая землю, неторопливо
приближались к своим жертвам; согнутые их головы покачивались из стороны в
сторону.
— Пошли! — прошептал царь.
Еще мгновение — и прыгнут на монахов, но произошло обратное: на
зверей бесстрашно бросился с копьем в руке человек. Это был старец Зосима.
Он с размаха всадил копье в одного из медведей.
Тишину огласил страшный, дикий вой медведицы.
— Издохни, дьявол! — прокричал неистовым голосом Зосима.
Не успел он отбежать от раненого зверя, как был сам им же подмят.
Зубы медведицы впились в седую голову старца. Хлынула кровь. При виде
крови и другая медведица набросилась на людей.
Царь Иван вскочил с места, в сильном волнении облокотился на перила.
— Заволжскую ересь пожирает медведица!.. Жри!.. Жри!.. Жри его!.. —
едва переводя дыхание, с злобною усмешкою выкрикивал он. — Гляди, гляди,
Малюта!.. Головы уже нет!.. Нет головы — нет и умыслов противу царя! Все в
ней — в голове. Вся нечисть! Все зло!
— Точно, великий государь. Голова — зачинщица, — с деловитой
рассудительностью ответил Малюта.
— И телеса в грех вводит голова. Докудова ее не срубишь — до той поры
и покою нет.
Медведица продолжала терзать распластавшуюся на земле жертву.
Остальные семь бродяг, сбившись в кучу, ощетинились копьями, не
подпуская к себе зверя. Вторая медведица оскалила зубы, рычала, вся
взъерошенная, кружась в какой-то остервенелой пляске.
Царь мрачно улыбался, наблюдая за тем, как обороняются от медведицы
охваченные ужасом бродяги. Они то кружились, то приседали, всячески
увиливая от лап нападавшей на них медведицы, иногда вдруг дружно наступали
на зверя, и зверь, тоненько завывая, пятился, высоко подскакивал,
вытягивался во весь рост на задних лапах, пытаясь достать людей через
копья. Уязвленный копьем, он снова опустился на передние лапы...
— Знатно воюют еретики!.. — проговорил Иван Васильевич, — на войну бы
их... Нет! Нельзя!
— Нельзя, государь! Изменят, передадутся... — засмеявшись, подтвердил
Малюта.
— И то правда, наши старцы ух как быстроноги, — покачал головой царь.
— Однако, надо медведя пожалеть. Они его заклюют. Они кого хочешь заклюют.
У них великая сила! Пошли ему помощь.
Малюта быстро сошел с вышки и отдал приказ стремянному стрельцу,
чтобы охотники царского зверинца спустили с цепей еще тройку медведей.
Кучке бродяг пришлось сражаться с четырьмя медведями. Пятый корчился
на земле от полученной раны.
В паническом ужасе заметались растерзанные, потерявшие человеческий
облик бродяги. Медведи выхватывали то одного, то другого бродягу, валили
их на землю, били лапами, терзали их громадными, острыми клыками, грызлись
между собою, вырывая их один у другого. Изуродованных и уже бездыханных
бродяг звери растащили в разные стороны потешного поля, пожирая их в
одиночку.
Царь внимательно следил за происходящим на поле, одергивая иногда
беспокойно вскакивающего со своего места царевича Ивана.
Мария Темрюковна зевнула, ей наскучило это зрелище.
— Григорий! — обернувшись к Малюте, сказал царь Иван. — Вели записать
имена оных злосчастных в синодики, чтоб в монастырях молились о спасении
их душ, о прощении им согрешений против меня и царства... Медведей,
испивших христианскую кровь, прикажи казнить. Пускай татарские стрелки
покажут нам свою приметливость...
Малюта снова спустился с вышки и приказал царевичу Кайбуле от имени
царя пустить на медведей татарских наездников.
Вскоре на потешный двор с гиканьем и свистом прискакали три десятка
татарских всадников. Сидя на своих косматых низкорослых конях, они
опустили сотни стрел на копошившихся около своих жертв зверей.
Ловко перескакивая через трупы бродяг, они добивали медведей саблями.
— Шкурами зверя одари моих верных бусурман... Никому не дай, токмо
им. Заслужили.
Возвратившись во дворец, царь и царица помолились об упокоении душ
наказанных им, царем, бродяг.
— Печатный двор святой Апостол печатал и многие молитвы, а несчастные
лиходеи сожгли его... Они сожгли слово божие, и кому же было, как не мне,
покарать их?.. Они нанесли обиду не токмо царю, но и всевышнему... Грех их
неизмеримо велик. Не простит их господь и там... — царь скорбно, со
вздохом, указал рукою на небо. — В Книге Царств сказано о нечестивых, не
почитавших господа людей в Самарии, — то послал господь бог львов на них,
и те львы умерщвляли их... Так будет и у нас!
XII
Курбский, разгоряченный вином, развалившись в кресле, говорил
польским вельможам Радзивиллу и Ходкевичу да двум приезжим немецким
князьям из Померании:
— Коли царь продвинется на запад и овладеет Вильной, гибель станет и
немецким землям... Он приблизится к границе немецкой земли. Не полагаете
ли из того, мои вельможные друзья, что немцам и полякам надо бороться
вместе?
Радзивилл Николай Янович, воевода виленский, слушал князя в глубоком
раздумьи. Гетман, пан Тротцкий Юрий Александрович Ходкевич, с досадой
кусал себе губы. Проклятый вопрос: «Москва или немцы? С кем дружить?»
И Радзивилл и Ходкевич много чернил извели на переписку с московским
царем, много польских бесед учинили с Иваном Васильевичем. При жизни
митрополита Макария просили его, чтобы он помог прекратить взаимную вражду
Москвы и Литвы, дабы жить им меж собою дружно, по-христиански, но ничего
паны отрадно от Москвы тогда не добились. Ладит великий князь, что-де «не
нами разливается христианская кровь».
Радзивилл теперь старался больше молчать, прислушиваясь к речам
Курбского. Это тот самый Радзивилл, который совершал свой поход в Ливонию,
чтобы вытеснить из нее войска царя Ивана. Это он заключил договор с
сословиями Ливонии в Риге на занятие ливонских крепостей польскими
войсками. Правда, он, хотя и верный слуга Сигизмунда, не был, однако,
уверен в прочности владения захваченными им без боя крепостями ливонских
рыцарей. Пока Москва не покорена или хотя бы не обессилена, Польша не
может считать себя хозяйкой, собственницей прибалтийских провинций.
Иногда вельможи многозначительно переглядывались. Кому, как не им,
знать, что трудно опровергнуть доводы царя, — король Сигизмунд-Август
действительно спит и видит, чтобы вместе с немцами двинуться на восток, в
глубь России. Но можно ли с Курбским говорить об этом; изменив своему
монарху, он легко может изменить и королю, совершить злое дело против
Литвы и тем искупить свою вину перед царем. Радзивилл и Ходкевич —
искушенные в политической игре польские магнаты. Недаром они устроили и
сегодняшнюю встречу с Курбским при немцах. Они явно гордились своим
«приобретением». Оно — большая победа польского правительства.
Курбский (в который уж раз!) хотел уверить ясновельможных панов, что
русские князья и знатное дворянство при дружном натиске Литвы и Крыма на
Россию отколются от царя и примкнут к польско-литовскому правительству. Он
говорил о тяжелом положении русских князей. Царь «запер их в московской
норе», связал их денежными поручительствами: за побег какого-либо князя
поручители его должны платить царю сотни тысяч и миллионы. Царь отнимает у
князей вотчины великие и делит их между опричниками, людьми недостойными,
низкого звания.
— Но что же молчит народ? — спросил с небрежной усмешкой Радзивилл.
— Люди хотят жить... Умирают за правду, за свою честь, за прямое
слово только герои. А героев на Руси мало осталось... Народ молчит, боясь
кнута и плахи... Я описал царю все, что думал... Осудил его...
— Вы герой!.. — похлопал Курбского по плечу Радзивилл.
Курбский втайне счел себя оскорбленным этим снисходительным
похлопыванием по плечу, но притворился сильно охмелевшим и громко
рассмеялся:
— Полно, какой же я герой... Я московский мытарь, жертва тирана. Мне
горько, что я родился русским!
— На вас, князь, его величество и наш народ возлагают большие
надежды... Вы должны написать историю тирана. Европа обязана знать о
Московии больше, чем знает она из писаний иностранцев. Вы — обличитель,
справедливый мститель. Ваше имя будет увековечено в истории. Потомству вы
оставите ценный памятник о себе.
Курбский слушал Радзивилла, опустив в раздумьи голову. Он бы с
большим удовольствием сейчас сидел у себя дома, в ярославской вотчине, в
кругу семьи, молился бы богу в домовой церкви, ездил бы на соколиную
охоту. И теперь ему захотелось уединиться и помолиться о своей семье, о
скором возвращении на родину, которая должна процветать без царя Ивана...
с Боярской Думой, с «царем Владимиром Андреевичем»...
Немецкие князья перевели беседу на взаимоотношения, установившиеся
между царем и королевою Елизаветою.
— Королева пишет одно, а делает другое, как видно из вашего доклада,
князь, — обратился к Курбскому один из них.
— Николай Янович должен подтвердить истину моего донесения, — пожал
плечами Курбский. — Она не хозяйка своего слова.
Радзивилл рассказал немецким князьям, как несколько лет тому назад
ему удалось задержать в Польше возвращавшегося из Москвы сухим путем в
Англию члена «Московской Компании» Фому Алькок. Он был закован в кандалы и
два месяца просидел в тюрьме. Сознался он, что ввозил в Россию оружие.
— Он нас хотел обмануть! — рассмеялся Радзивилл. — Говорил, будто
англичане ввозят в Россию только старое, никуда не годное оружие. Мы были
бы не прочь получить из Англии это «никуда не годное оружие»! Господь
затуманил глаза королеве... Кого она вооружает?
— Врагов всего просвещенного человечества, разбойников, нехристей, —
с язвительной усмешкой поддакнул Курбский. — От такого лютого зверя, как
царь Иван, там, где он побывает, остаются только мертвецы и пепел. Я
хорошо знаю его, мы когда-то были друзьями; в те времена он слушал своих
добрых советчиков... Он был другим.
— Наш император, его величество Фердинанд, уже запретил немцам
плавать в Россию и возить в Москву оружие и боевые припасы! — с видом
крайнего самодовольства проговорил один из немецких князей. — И от
королевы император потребовал, чтобы ее подданные подчинились его приказу.
Нидерландской правительнице Маргарите он послал такое же письмо...
— Верить королеве Елизавете нельзя. Она заверяла всех, что
сочувствует лифляндцам и не радуется успехам «ужасных московитов» над
Тевтонским орденом, а в Гамбурге в это же время нами были задержаны
английские корабли с оружием для московитов... — возмущенно произнес
другой немецкий князь.
— Наш король устал писать ей о том. Кому, как не нам, опасаться
лютости Московита? Но королева не желает считаться с истиной... Она
хитрая, лукавая баба, — проворчал угрюмый Ходкевич.
— И развратная... — усмехнулся один из немцев.
Он рассказал несколько непристойных анекдотов про королеву и ее
фаворитов.
Все от души посмеялись.
Курбский сообщил все, что знал, о готовящемся нападении царя на
Литву. Будто бы сам царь развивал перед ним свои воинственные планы. Он
хочет сам и войско повести, но... это будет его последним походом.
— Почему последним походом? — удивленно спросили немцы.
— Мною учинен боярский заговор против него... Его выдадут королю.
Радзивилл обратился к померанским князьям:
— Слыхали?
— Любопытно!.. — оживились те. — Не лишне довести о том и до сведения
нашего императора... Но возможно ли это?
— Возможно.
Курбский продолжал:
— Царь нанял морского разбойника... Керстена Роде... датчанина. Он
любит таких людей...
— Ведь он и сам разбойник, — засмеялся Ходкевич. — Как же ему не
любить разбойников?
Курбский, оглядевшись с опаской кругом, тихим голосом продолжал:
— Князь Василий Сухотин прислал мне письмо с бродягою чернецом —
семнадцать кораблей будто бы теперь снарядил царь под началом сего
разбойника... Поплывут в Голландию.
Радзивилл оживился:
— Когда выходят в море?
— На днях.
— Надобно поторопиться известить магистра Данцига.
— Королю я уже писал.
— Императору также следует сообщить. И шведам тоже.
Немецкие князья засуетились. Один даже вскочил, воскликнув: «Как же
это может быть? Почему ваши друзья не убили того датчанина? О, если бы там
были мои немцы!»
Курбскому противно стало смотреть на этих рыжих, вертлявых немецких
князьков, еще противнее было выслушивать их восклицания: «Глупый русский
народ!», «Варварская страна!», «Давно бы пора покончить с ней!».
Но выслушивать приходилось терпеливо, с угодливой улыбкой на губах,
чтобы не выдавать себя, чтобы казаться преданным союзником врагов России.
Радзивилл прямо сказал, хлопнув ладонью по столу:
— Утопить те корабли надо. Немало на море у нас удалых молодчиков.
Подстережем царского наймита!
Курбский знал, что ему говорить.
Князю хорошо было ведомо, что Сигизмунд поклялся стать полным
хозяином Балтийского моря. Россия и Швеция мешают этому, но опаснее всех,
конечно, царь Иван. Участие его, Курбского, в борьбе с царем щедро
оплатила польская шляхта. В этом разговоре довольно помянуть князей Семена
Ростовского и Михаила Репнина, а остальных пока поберечь. Огонь, им
зажженный, разгорается. Крымский хан уже завел сношения с Литвой. Скоро,
скоро царь
...Закладка в соц.сетях
