Жанр: Электронное издание
hbospor
...летворенно заявил Диофант своим воеводам,— бунтарей охватил панический
страх!
Диофант после этого боя решил, что лучшие рати Савмака разбиты,
поскольку самого царя видели бегущим в сторону Пантикапея с несколькими
десятками всадников. И даже высказал уверенность, что многие прибрежные города
уже захвачены Карзоазом. Понтийские воины торопливо хоронили сотни убитых
товарищей, приносили жертвы на их могилах, поглядывая на восток. Они опасались,
что опоздают на грабеж боспорской столицы.
Пастух, раненный в грудь, умер в седле, его привезли в Пантикапей
уже мертвого. Устроили похороны, клялись на его могиле — отомстить. Царь в душе
досадовал, что хора не проявила той стойкости, которой он ожидал от нее. Но
верил, что когорты рабов не отступят и в последнем сражении добьются венца
победы.
Под прикрытием корабельных катапульт началась высадка конницы
Олтака и синдских гоплитов южнее Пантикапея. Городки Нитей и Акра, а вскоре и
Ермизий оказались в руках врага. Севернее высадились лучшие дружины Карзоаза. С
запада шел Диофант, преодолевая отчаянное, но неорганизованное сопротивление
сатавков. За несколько недель царство Савмака сократилось до небольшого куска
земли вокруг Пантикапея. Битвы шли на древних валах, построенных когда-то
боспорцами для обороны против кочевых скифов.
Кто-то подсказал Савмаку, что лучше собрать сильнейших воинов и,
покинув город, разорвать петлю вражьего окружения, а потом бежать в степи к
Фарзою. Но он, вскинув брови, сделал отрицательный жест рукой.
— Врага мы разобьем! — заявил он жестко.— А отступать нам некуда и
незачем!
— Эх, если бы помогли нам скифы Фарзоевы!—вздохнул Атамаз.
И все же Савмак приказал Атамазу захватить северные выходы к
Меотийскому морю и держать там суда на причалах, на всякий случай. Выполняя
этот приказ, Атамаз обрушился на отряды Карзоаза, выбил их из Мирмекея и гнал
до Парфения, где всегда была переправа на ту сторону пролива. Фанагорийцы
принуждены были спасаться на судах, оставив на берегу сотни убитых и пленных.
И если Диофант уже готовился торжествовать победу, то ему пришлось
убедиться, что он поспешил. Каждый вал, пересекающий путь к Пантикапею,
приходилось брать с боя, устилая дорогу трупами.
4
Эти страдные дни и недели отчаянной обороны рабского государства
для многих оказались последними в их жизни. И те, кто нес на своих плечах всю
тяжесть ратных трудов, не зная отдыха ни днем, ни ночью, думали, что они видят
какой-то тяжелый сон.
Города и селения доставались врагу охваченными пожарами. Трупы уже
не хоронили, а оставляли на растерзание волчьих стай. Раненых некому было
вынести с поля битвы. Поселяне бежали из своих домов, скапливались на дорогах в
нестройные толпы, мешая движению войск. Ураган смерти и разрушения следовал за
беженцами. Остервенелые варвары с азиатской стороны Боспора не разбирали ни
правого, ни виноватого. Опьяненные кровью, эти люди дали волю своим хищническим
страстям. Они походили не на людей, призванных, восстановить «порядок»,
нарушенный мятежниками, а на стаю волков, ворвавшихся в овечий загон. Дандарии
в косматых шапках, синды в кольчугах, сарматы, меоты — люди, разные на вид, но
одержимые одним исступленным стремлением убивать,— врывались в дома поселян и
горожан, насиловали, грабили, рубили, резали, поджигали. Пьяные, они насмерть
дрались между собою, не поделив добычи. Вытаскивали из домов детей и в страшном
веселье, с хохотом подкидывали их вверх, а потом ловили на подставленное копье
под одобрительные возгласы товарищей.
И кто жаждал скорейшего падения «рабской власти», шипел и тайно
злословил, утверждая, что от Савмака «всего можно ожидать, кроме хорошего»,
сейчас был потрясен ужасами, которые творили долгожданные «освободители».
Правление Савмака и даже все, что совершалось в памятную ночь, когда рабская
волна перелилась через край своей тюрьмы и затопила улицы города, теперь
большинству представлялось как верх благородства в умеренности.
Фанагорийские горожане-гоплиты, отброшенные Атамазом в сторону
моря, вновь высадились в Нимфее. Фанагорийцы издавна питали к пантикапейцам и
нимфейцам чувство зависти, поскольку столица царства и соседние с нею города
пользовались многими правами и льготами, недоступными для жителей «той
стороны». И теперь старались всячески навредить. Поджигали мастерские, ломали
плавильные формы и инструменты, разбивали пифосы с вином, если были не в
состоянии тут же на месте выпить их содержимое.
— Как же это так? — недоумевали ошалевшие эллины.— Мы ждали
восстановления законной власти и усмирения рабов, а к нам пришли смерть,
насилие и произвол!
— Только сейчас видно, что царствование Савмака было
справедливым. Он не разорял никого, кроме врагов, и всячески оберегал покой
горожан.
Говорили даже, что Савмак подобен главарю хиосских рабов Дримаку,
который, по преданию, сумел примирить восставших рабов и хозяев, за что после
трагической смерти был удостоен памятника, как «благодетельный герой».
Но эти запоздалые признания уже не имели никакого значения. Их
никто не слушал. Теперь на Боспоре царствовал безраздельно свирепый бог войны
Арес с его кровавыми законами.
Что же касается воинов Диофанта, то для них добыча являлась
основным хлебом войны. Шаг за шагом они разрушали и разграбляли все, что
встречалось на пути. И следует сказать, что ни Пантикапей, ни другие города
Боспора уже не могли восстановить свое благосостояние в течение десятков, даже
сотен лет после этого разгрома.
Диофант, раздосадованный и обеспокоенный упорством рабов и своими
потерями, отвечал на жалобы горожан гневными ругательствами. Он решил ни в коем
случае не мешать солдатам делать свое дело, хотя бы они совершали на каждом
шагу вопиющие преступления. Более того, он поощрял весь этот кровавый разгул,
чтобы развязать в душах своих людей низменные и жестокие инстинкты, которые
всегда, во все времена являлись испытанным средством поддержания боевого духа в
армиях народного подавления.
— Мне надо освободить царство от рабов-захватчиков! — кричал он,
брызгая слюной.— А если воин возьмет как добычу золотые подвески или поиграет
грубо с какой-нибудь неуступчивой красоткой, то боги простят ему это! И для
защиты очагов я не буду жертвовать боевым порывом своих солдат! Пусть хорошо
дерутся и с богом награждают себя за ратный труд!
Эти слова полководца стали известны всему войску и вызвали взрыв
восторга. Сам стратег разрешает воинам брать боевую добычу! Это казалось вполне
справедливым, для тех, кто весь в грязи и поту должен лезть на укрепления в
гибнуть под ударами мечей и топоров повстанцев, этих разъяренных демонов, что
решили умереть, но не отдать своей свободы.
Стойкость рабской обороны вызывала изумление и тревогу. Диофант с
необыкновенной энергией появлялся в разных местах, стремясь внушить воинам
уверенность в скорой победе. Он говорил:
— Главное — идти вперед, не считаясь ни с чем! Трусов — убивать на
месте! Если из десятка убегут трое — остальных казнить на поле боя!
Это грозное повеление еще больше ожесточило сердца воинов.
Враги ворвались в Пантикапей опять-таки благодаря изменническим
действиям горожан. Ворота оказались открытыми, и ревущие толпы вражеских солдат
начали свою кровавую работу на улицах столицы.
Савмак и часть войск были осаждены в акрополе. Атамаз с тысячью
воинов начал создавать завалы в северной половине города, перегораживать улицы
и рыть волчьи ямы на пути конницы. Его целью было сохранить выход из Пантикапея
через северные ворота. Где-то за стенами действовал Абраг. Он сумел сплотить
разрозненные отряды рабов и сатавков и создал угрозу левому крылу войск
Диофанта, обеспечив этим возможность отхода Савмака к Парфению и Железному
холму.
Пантикапей оставляли не сразу. Дни и ночи рубились на улицах и
площадях. Жители бежали в более спокойные, отдаленные от центра переулки, но
смерть и насилие настигали их везде. Горели и с грохотом рушились дома и
надворные постройки. Зловещий шум и треск пламени, неистовые крики сражающихся,
вопли женщин и плач детей слились в водопад звуков, от которых кровь стыла в
жилах.
Стены акрополя подкапывали и обрушивали на дома горожан. В храмах
устроили укрепления и места отдыха для воинов, так как бои шли круглые сутки.
Здесь же скапливались огромные толпы раненых. На крыши храмов втаскивали
баллисты и оттуда непрерывно обстреливали позиции повстанцев. Пленных убивали
на месте или тащили в нижний город, где бросали в пылающие гончарные печи. На
улицах было трудно дышать от мясной гари и тяжелого дыма, что стелился по
земле.
Против сильнейших отрядов Атамаза Диофант повелел Олтаку двинуть
полчища конных дандариев и сарматов, приказав им на скаку преодолеть завалы. Но
воины Атамаза, распаленные боевой страстью, не дрогнули перед неистовым напором
всадников. Они подготовили им достойную встречу. Когда конница с воем и гамом
ворвалась в узкие улицы, захламленные обломками зданий, то все дома вокруг и
кучи мусора оказались облитыми маслом, взятым из запасов, созданных ранее самим
же Атамазом. Полетели факелы, и со всех сторон загудело жаркое пламя.
— Вот вам за сожженных братьев наших! Это наша жертва богу
свободы!
Торжествующими криками повстанцы приветствовали страшную картину.
Сотни всадников сгорели в пламени небывалого пожара вместе с конями и оружием.
Кто и успевал покинуть его живым, то, пробежав несколько шагов, падал на
мостовую и катался в мучениях, тщетно стараясь погасить горящие одежды. Лошади
с пылающими гривами и выжженными глазами разбивались о заборы и дома, пытаясь
вырваться из огненного ада.
И, вместо ожидаемого отступления, воины Атамаза предприняли
встречную атаку. Они, как лава вулкана, прокатились по улицам до самого
акрополя и ударили в тыл понтийцам, штурмовавшим эту последнюю твердыню
Пантикапея.
— Держитесь, рабы! — кричал Атамаз, весь черный, как угольщик,
размахивая топором.— Идем вам на подмогу!
Понтийские солдаты дрогнули, смешались, они не ожидали тылового
удара. Пользуясь замешательством, рабы в неистовой ярости убивали их дубинами,
рубили топорами, перебивали им ноги и, повергнув на землю, пятками крушили им
ребра.
Атамаз в боевой страсти, которую уже нельзя было назвать ни
храбростью, ни мужеством, но каким-то безумным возбуждением, после которого нет
возврата к обычным чувствам и мыслям, казался неуязвимым. Его свирепость, свист
его топора и удары, рассекающие человека пополам, внушили врагам такой ужас,
что, несмотря на крики военачальников и самого Диофанта, понтийцы начали
бегство в сторону порта, где стояли их корабли.
Диофант походил на помешанного. Он выхватил меч и рубил им, не
разбирая ни своих, ни чужих. Но и он должен был отступить перед натиском тех,
кто побратался со смертью и не боялся ничего, кроме плена.
— За свободу! — взывал Атамаз.— Убивайте, убивайте! Мы победим!
Результатом атаки было освобождение всех, кто оказался осажденным
в акрополе.
Вот и Савмак! Атамаз кинулся навстречу другу. Тот вышел из ворот
акрополя вместе с толпой изнуренных нечеловеческим напряжением воинов-рабов.
Царь тяжело дышал, полураскрыв рот, губы его запеклись, глаза, налитые кровью,
округлились, как у разъяренного дикого коня-табунщика, отбивающего нападение
стаи волков. Распаленный боем, в окровавленном панцире и многократно помятом
блестящем шлеме, он выглядел настоящим богом войны. Рядом с ним, одетая в
скифскую кольчатую рубаху и кожаные шаровары, решительно шагала Гликерия с
мечом в руке. Она напоминала женщину-воительницу из древних сказаний. Все
заметили, что на лезвии ее меча краснела кровь.
— Смотрите! — зычно крикнул Атамаз своим воинам.— Сама царица наша
обнажила меч и поражала врагов! Вот она, Афина Паллада! Слава царю и царице! Мы
победим!
Но враги не дремали. В ответ на временное поражение понтийцы,
объединив вокруг себя херсонесцев, фанагорийцев и варваров Олтака, устремились
обратно сплошной стеной, начали метать камни в свинцовые шары из пращей, нанося
рабам большой урон.
Царь после краткого совета с Атамазом приказал отступать к
северным воротам. Рабы, покидая город, поджигали все, что могло гореть. Зная о
предательстве эллинской общины, убивали подряд всех домовладельцев, разнося в
пух и прах их имущество. Теперь уже ни Савмак и никто другой не смог бы
остановить это мщение, как в первую ночь восстания. Рабы платили полновесной
монетой за свою невольничью долю, за предательство, за те поражения, что
терпели сейчас от врага. После неистовых рукопашных схваток, продолжавшихся на
протяжении еще нескольких суток, Пантикапей оказался целиком в руках врагов
свободы. Но какой ценой! Диофант проклинал тот день, когда ступил ногою на
проклятую скифскую землю. После испытаний войны с Палаком, он нес чудовищные
потери в борьбе с рабами, которые тоже величали себя с гордостью сколотами. По
улицам Пантикапея нельзя было пройти, не наступив на трупы. Со всех сторон
слышались стоны раненых. Черные вороны уже слетались на пир и с криками кружили
над городом.
А борьба еще далеко не кончилась.
Опять просторный трапезный зал в доме на Железной холме. Как он
знаком ей! Гликерия почти упала на скамью и зарыдала, закрыв лицо руками. То,
что ей привелось пережить и увидеть за несколько недель чудовищной бойни,
подорвало ее душевные и физические силы. Ее преследовали страшные видения.
Стоило лишь закрыть глаза, как кровь и обнаженные кости еще живых людей,
искаженные яростью или страданиями лица, огонь и дым пожаров представали перед
нею с пугающей ясностью. В ушах неумолчно гремел шум сражений.
Одна страдная неделя сменяла другую. Давно уже оставлен
Пантикапей, подавлено сопротивление крестьянской хоры, а отряды бывших рабов с
невероятным упорством продолжают отражать непрерывные удары врагов. Гликерия
видела самоотверженность тех людей, которых всегда презирала, и не могла не
изумляться их мужеству. Они защищали последний кусок земли к северу от столицы,
не щадили ни сил, ни своей жизни, зная, что, потеряв этот последний оплот своей
свободы, они потеряют все.
— Что ты, что ты, государыня,— шепчет Евтаксия, — зачем так
терзаешься! Ведь царь жив, врага опять отравили! Бунак был там и говорит, что
трупов навалили вражеских — горы! А Атамаз твердит — мы победим!
— Победим? — приподняла голову царица.— Нет, Евтаксия, все
кончено!
— О государыня, еще не все кончено! Придут на помощь скифы, и мы
будем спасены! Ведь в Неаполе — Лайонак!
Гликерия посмотрела в лицо Евтаксии и рассмеялась с горечью:
— Нам уже никто не поможет!
— Я так думаю,— тихо сказал Бунак, подойдя,— что тебе и царю
Савмаку надо бежать морем. Ведь корабли еще ждут у берега там, на севере. Вы
пересечете Меотиду и высадитесь на агарском берегу. Не впервой боспорским царям
спасаться у агарского племени.
— Да? — с надеждой в голосе спросила Гликерия.— Но как еще решит
Савмак!
Во дворе послышались голоса. Гликерия и слуги кинулись к окнам,
распахивая их, так как бычьи пузыри еле пропускали свет. На крыльцо взошел
Савмак, беседуя на ходу с Атамазом. Оба ничем не отличались от остальных
воинов, были покрыты грязью и выглядели какими-то растерзанными, словно
помятыми чем-то тяжелым.
Они шумно вошли, сбросили пояса с длинными мечами, сняли
изрубленные шлемы. Бунак подал таз воды, царь умылся, утерся полотенцем,
оставляя на нем серые пятна. Его лицо стало узким, обтянулось, шея казалась как
бы раздутой синими жилами. Ни в глазах, ни в разрезе рта уже не было и в помине
той мягкости, которую так любила Гликерия. Теперь в чертах лица его она увидела
ту пронизывающую остроту, которая сразу напомнила ей коршуна, бросающегося на
добычу. Казалось, что в глазах его вспыхивали искры пожаров. Он но улыбался и,
по-видимому, был полон заботами, напряжен и распален до отказа.
Бунак торопливо расставлял на столе кружки с ключевой водой,
лепешки и сухой овечий сыр. Потом торжественно достал амфору вина и подмигнул
Атамазу. Это была последняя амфора, случайно найденная в подвалах имения.
— Надо тебе, Гликерия, уехать! Становится опасно! Переждешь войну
в более спокойном месте,— отрывисто и резко бросил царь, беря в руки кувшин с
водой. Он пил жадно и долго.
— Я думаю,— тоном увещевания заметил Атамаз,— что и тебе с царицей
надо отплыть морем. А мы прикроем твое отступление.
— Да, да,— подтвердил поспешно Бунак, переглядываясь с Атамазом.
— О возлюбленный мой муж, повелитель мой,— в отчаянии протянула
руки Гликерия,— покинем эту землю, оставим ее врагам! Но мы все — ты, Атамаз,
Бунак и лучшие люди — спасемся, пока не поздно! Может, мы еще догоним наше
счастье.
— Нет! — с той же резкостью возразил Савмак.— Здесь моя родина,
мой народ! Как я брошу землю отцов, как покину сражающихся братьев? Они умирают
как герои, они смотрят на меня и идут на смерть! У меня не хватит сил оставить
их!.. Нет, друзья мои, я, возможно, плохой царь, еще худший воевода, но я не
предатель! Да и смогу ли я быть счастливым в другом городе? Кто поручится, что
нас не выдадут Митридату те же агары? Всюду найдет нас длинная рука понтийского
царя, ведь все города вокруг моря подчинились ему! А агары, роксоланы или скифы
станут ли ссориться с ним ради беглого рабского вожака? Думаю, что нет!
Он обвел всех своими острыми зеленоватыми глазами и добавил;
— А кроме того, я замечаю, что силы врага слабнут. Если мы
продержимся еще несколько недель — мы победим!.. А вот Гликерию следует
отправить. Ей тяжело здесь.
Гликерия сквозь слезы взглянула на Атамаза и Бунака, превозмогла
себя и, подойдя к Савмаку, порывисто обняла его всклокоченную голову.
— Нет! — решительно ответила она. — Нет, Савмак! Без тебя я никуда
не поеду! Если победим — наше счастье, а погибнем — так вместе! Видно, от
судьбы не уйдешь. Я буду сражаться с тобой рядом до конца!
Савмак положил на стол кусок сыру, отодвинул хлеб и поднял глаза
на жену. Неожиданная теплота разлилась по его лицу, глаза стали влажными.
Глубоко вздохнув, он прижался небритой щекой к ней и без слов пожал ее руку.
Гликерия почувствовала, как ее охватывает внезапная слабость. Она
опустилась на скамью, прошептав:
— Никто и ничто не разлучит нас! Твоя судьба, Савмак, стала моей
судьбой!..
Она откинула голову, словно в забытьи. Теперь стало видно, как она
осунулась и подурнела. Шея исхудала, на лице застыли скорбные складки,
отражающие мучительное душевное усилие. Чувство обреченности, покорности
неизбежному, отраженное в ее глазах, свидетельствовало о непосильной тяжести
ударов, нанесенных ей судьбою. Она чувствовала себя бесконечно более слабой,
чем Савмак, но его уверенность и стойкость придали ей силы если не
противостоять лавине событий, готовых поглотить все, то принять решение
оставаться рядом с любимый до неизбежного конца. Там, за пределами их
отношений, среди повстанцев или в стране врагов, уже не было никого я ничего,
что могло бы стать ее опорой. Вокруг расстилалась сожженная, мертвая степь.
Прошлое представлялось страшно далеким, воспоминание о нем рождало тупую боль.
Все, что она считала когда-то нерушимым, прекрасным и вечным, оказалось
красивой, но непрочной декорацией. Ураган восстания разметал эту декорацию,
обнажив нелепую и страшную правду жизни. Старый мир, в котором она родилась и
выросла, оттолкнул, оскорбил ее, растоптал ее девичью честь и сломил ее
староэллинскую гордость. Она теперь ненавидела его. Круговорот неслыханных
событий и новых людей вознес ее высоко, но она не верила в него, да и не могла
его понять... Что осталось у нее?.. Только он один, удивительный и любимый,
простой и желанный Савмак, с которым она впервые узнала счастье!
— Кто хочет хорошо драться,— послышался негромкий голос Бунака,—
тот должен много есть! Ешьте, друзья, а то вы ослабнете.
— Что верно, то верно! — весело отозвался Атамаз, садясь за стол.—
Давай, Бунак, что тут я могу съесть, не обижая других?
— Садитесь все за стол,— сказал царь,— посидим минуту, как
когда-то...
Несмотря на мужество предводителей и беззаветную храбрость бывших
рабов, враги сумели обойти их со стороны моря, а затем вклиниться между двумя
половинами их войска, так что Атамаз со своими отрядами оказался отрезанным от
Железного холма. Это тоже составляло часть плана Диофанта.
Атамаз собрал самых сильных бойцов и лез из кожи, стремясь
прорваться обратно к Железному холму, штурм которого продолжался день и ночь,
сутки за сутками.
— Братья! — призывал он сиплым голосом. — Надо выручать царя
нашего! Соединимся с ним и будем вместе пробиваться в степи!
Но железная пехота врага оказалась стеной, о которую разбились все
усилия повстанцев. Измотанные и поредевшие отряды Диофант пополнял городскими
гоплитами, ужасаясь потерям своих войск и неослабевающему, бешеному
сопротивлению рабов. Он понимал, что сейчас, как это было и в войне с Палаком,
решается судьба всех завоеваний Митридата в Северном Причерноморье, решается и
его личная судьба. Понтийский полководец твердо решил в случае поражения
умереть на поле боя. Силы его войска убывали, ярость рабов росла. Если бы
сейчас повстанцы получили поддержку, они смогли бы вернуть все потерянное.
Были спешно сняты с кораблей тяжелые камнеметы и поставлены против
крепости на Железном холме. Они били в стены укрепления огромными камнями,
метали горящие амфоры с земляным маслом. Повстанцев разили стрелами из
гастрафетов, забрасывали свинцовыми шарами из пращей. Пламя пожара охватило все
надворные постройки. Казалось, что башни последнего убежища рабского царя
плавают в огненных облаках. Красные языки пламени лизали каменные стены.
Диофант с обгорелой бородой, уже неоднократно раненный, но еще
полный энергии, появился среди херсонесцев, таранивших главные ворота крепости.
Он привел с собою более двухсот черных от грязи и копоти солдат, в которых
никто не признал бы воинов гордой армии Митридата.
Херсонесцы окружили стратега. Среди них выделялся своим высоким
ростом бывший раб Олкабант, рядом виднелись молодые, но истомленные лица
Гекатея, Ираниха и других недавних эфебов, теперь зрелых мужей.
— Херсонесцы! — загремел хриплым, чужим голосом Диофант.— Говорю
вам — сейчас или никогда! Сломим шею бешеным рабам, отрубим голову дракону
смуты! Все на штурм, не щадить никого, в плен не брать! Добудьте лишь одного
человека живым — царя рабского Савмака! Награда будет великая!
Появились дандарии с Олтаком.
— А ну, покажите себя! — обратился к ним полководец.— Или дандарии
хороши лишь в войне с невооруженным народом?.. Вот это настоящая война, это
праздник храбрых! Вперед!
Он сам пошел впереди войска, страшно вращая выпуклыми, бычьими
глазами. Раны его горели, холодный пот струился во телу, хотелось пить. Но
понтиец зажал свои чувства в кулак, напряг все силы, решив сломить упорство
осажденных или погибнуть, сражаясь. Сейчас или никогда!
— Вперед!.. Вперед!.. Эй-ла!.. Вперед, эфебы!..
Слышались ругательства и разноязычные племенные кличи. Воины были
озлоблены, и теперь никто не мог ждать от них пощады.
Начался последний штурм. Навстречу нападающим летели камня и
стрелы, горящие поленья, обернутые осмоленными тряпками. Раневые, обожженные и
убитые устилали путь. Через несколько часов адского труда ручными таранами
проломили ворота. Из пролома вырвались клубы едкого горячего дыма, почти
ослепившего всех.
Двор имения-крепости утонул в удушливой мгле, отовсюду полыхало
жаркое пламя. Схватка во дворе приняла небывало ожесточенный характер. Бойцы
потеряли облик человеческий. Они уже не кричали, а хрипели, рычали, визжали
по-звериному. Противники рвали один другого зубами. Смертельно раненные
волочили за собою вонзенное в тело копье и, убив врага, падали замертво.
Многие из тех, кто побывал в этой битве и остался в живых,
навсегда потеряли способность шутить и смеяться.
Диофант надсадно и умоляюще, словно сквозь рыдания, кричал,
размахивая секирой, выхваченной из рук убитого:
— Бей!.. Руби!.. Не щади!..
Слезы лились из его глаз, но он не замечая их. Лучшие воины
десятками валились на плиты двора, рассеченные топорами, пронзенные копьями,
изувеченные ударами дубин.
Полководец выбежал из ворот и начал кликать на подмогу всех
раненых и подбитых, еще стоявших на ногах. Воины, зажимая раны, как ошалелые
бродили по полю боя в поисках тыквенных фляг с водою на поясах убитых. Нередко,
наклонясь, падали и уже не вставали.
— Именем царя Митридата! — высоким плачущим голосом сзывал
Диофант.— Под страхом казни повелеваю вам взять копья и идти в бой!
Набралось несколько десятков человек. Они, охая и хромая,
пос
...Закладка в соц.сетях
