Жанр: Электронное издание
hbospor
... теряли свою
гнетущую власть, впереди начинал брезжить слабый свет нарождающейся надежды.
Но Савмак не дал ему возразить на речи Пастуха. Он бросил на скамью плеть и
рукавицы и, пройдясь по палате, как бы в раздумье остановился против
крестьянского воеводы.
— Готовь свои рати к великим битвам! Вялы и нестройны еще дружины
молодых сатавков. Боюсь, Пастух, что ты больше занят разговорами о хлебе, чем
ратной наукой. Флот Диофанта вот-вот появится у берегов наших. Готов ли ты
встретить врага?.. Если дрогнешь, отступишь, откроешь путь врагу в наше царство
— погубишь народ и его свободу!.. Победим — тогда будем сеять хлеба много и
давать каждому вдосталь. А сейчас — точи меч, а не язык!.. Не царь Савмак и не
Абраг хотят снять с крестьянина шкуру, а Диофант! И снимет, если мы плохо
подготовим рати ваши!
— Я пойду переоденусь,— тихо сказала Гликерия, бросая свою накидку
Евтаксии.
Говорливая рабыня опять нашла свою госпожу. Вернее, ее саму
случайно нашел Бунак в одной из служб городского дома Саклея, полузадохнувшуюся
от дыма. После страшной ночи служанка стала молчаливее, в глазах застыла
тревога. Но теперь она служит самой царице и все более дружит с царским
спальником и шутом Бунаком. И надеется, что будущее не обманет ее. Тем более
что она ежедневно ублажает богов молитвами и жертвами.
Царица и служанка ушли. В зале потемнело, холодный осенний дождь
ударил, как лошадь хвостом, в бычьи пузыри, которыми затянуты оконные проемы.
На дворе зашлепали по лужам конские копыта, кто-то стучит ногами на крыльце. В
зал врывается Атамаз, размахивая плетью.
— Вот она, княжеская душа! — вскричал он возмущенно, не
приветствуя никого в отдельности.— Видишь, Савмак! Только настоящий раб, кто не
знал лучшей жизни, идет на смерть за дело свободы!.. А Фарзой — захватил
власть, надел царскую шапку, сладкие вина пьет, забавляется с молодой женой, а
против Херсонеса и не думает воевать!.. Вот тебе и раб Сколот!.. Душа-то у него
была и осталась княжеской! Ему и горя мало, что Диофант со всем флотом идет
претив нас! Что мы для него!..
— Подожди, Атамаз,— возразил Савмак спокойно,— не напрасно ли ты
сетуешь на Фарзоя? Он и так много сделал: победил в честном бою двух сильных
витязей — Дуланака и Гориопифа, объединил Скифию и добился независимости от
Митридата! Диофант вывел свои войска из Неаполя!.. Разве худо, что Скифия
освободилась от чужаков?
— Не худо, но это сделал не Фарзой, а ты своими победами!
Испугался Диофант!
— Не только победы наши испугали его, но и Фарзой, ведь он
возглавил народ скифский! Диофант оказался между двумя щитами, которые могут
раздавить его!
— И раздавят! — горячо заявил Атамаз. — Только пускай Фарзой не
спешит вешать свой щит на стену! Он — твой воевода. Почему же не хочет
послужить благодетелю своему?! Слово давал тебе!
— О Атамаз, разве словами определяются поступки царей?
— А чем же?
— Обстоятельствами. У Скифии есть свои дела и обязательства,
которых мы не знаем. Проще говоря — у Фарзоя много забот, народ утомлен
войною... И от него ждут не войны, ибо Диофант сам ушел из Неаполя, но мира.
— Что же ты решаешь?
— А то решаю, что Фарзой — друг и брат наш. И не ссориться с ним
следует, но дружить. Не думаю, чтобы он забыл о своих счетах с Диофантом, но
что-то его удерживает от прямых действий... Надо кому-то ехать послом к нему с
подарками и поздравлениями по случаю его воцарения и бракосочетания. Подарки же
и Табане Агарской надо отвезти немалые, говорят, это умная женщина.
— Не она ли связала крылья соколу нашему?
— И это надо держать в голове. Но она царица,— значит, и почет ей
должен быть царский!.. С Фарзоем же следует поговорить тайно. Я верю в него,
душа у него прямая. Если не по плечу ему большую войну затевать, то пусть
поможет нам поднять тавров. Тавры для большой войны слабы, но могут помочь нам
набегами на окрестности Херсонеса... Да и малолетки скифские могли бы пошалить
под Херсонесом. Это заставило бы Диофанта разделить силы, часть своих войск
оставить в Херсонесе. Нам уже легче было бы. Если же боги дадут нам успех в
первых сражениях, тогда вся Скифия пойдет нам на помощь! А там, глядишь, и
Херсонес повалим, и вся Таврида станет скифской!
Всех взволновали эти слова Савмака. Возразить ему было трудно.
Каждый был согласен, что ехать к Фарзою надо немедленно. Но кому?
5
Ужинали мирно, в просторном и уютном вале бывшего Саклеева имения.
Кубки и фиалы из ярко-желтого электра отражали кровавые отблески огня,
пылающего в очаге. На бархатно-черной цепи висел котел. Бунак, весь в поту,
доставал длинной ложкой куски мяса, залитые кипящим салом. Евтаксия поставила
на стол железный противень с огромным квадратным пирогом из муки нового урожая.
Гликерия, сияющая улыбкой, одетая в белый хитон с напуском у пояса, сама резала
пирог на куски. Ее розовые пальцы блестели от жира. Она с удовольствием
отправила в рот упавшую крошку сочной начинки. Первый кусок протянула Лайонаку.
Она слыхала окончание их беседы, когда спускалась по лестнице в трапезную.
— Тебе, Лайонак, первому, на счастье! Мне кажется, тебе предстоит
путь в Неаполь.
Это замечание вызвало оживленные возгласы и веселый смех.
— Ты угадала мои мысли, Гликерия,— расправил нахмуренный лоб
Савмак. — Конечно, ехать только Лайонаку! Да будет так!
— И я подумал,— ответил Лайонак, принимая пирог,— что удел этот
мне выпадет. А за почет и угощение кланяюсь тебе, прекрасная Гликерия!
После ужина чета молодых супругов удалилась в опочивальню, где
Бунак и Евтаксия приготовили богатую постель.
— Я знаю, что ты не мой,— шептала Гликерия, когда они остались
одни,— ты весь там — среди друзей, между воинов, на берегу моря. Царь не
принадлежит себе — он весь в делах своих. Мне понятно это, я мирюсь с этим. Но
мне хотелось быть полезной тебе, я не привыкла сидеть меж четырех стен. Но как
это сделать — не знаю.
— Не надо, не надо! — нежно возражал Савмак.— Разве дело женщины
готовить войска к бою?.. Повремени, не всегда так будет. Мы еще отпразднуем
свое счастье... Понимаю, что тебе скучно одной.
— Меня давят и пугают стены дворца, они словно смотрят на меня с
угрозой. Вот здесь — совсем по-другому. Лучше.
— Я и сам не люблю Перисадов дворец. Хочешь, я оставлю тебя здесь,
на Железном холме, и буду приезжать к тебе каждый день?
— Нет, нет, — с живостью возразила Гликерия, сразу меняясь в
лице,— я не останусь здесь! Я не смогу быть спокойной вдали от тебя. Мне
кажется, стоит мне остаться одной, без тебя, и... я проснусь. Опять вернется
страшное прошлое. Нет, Савмак, и здесь, как и в городе, все чужое мне. Лучше бы
я была с тобою в походном шатре! Я люблю голоса людей, ржание коней, свист
ветра! Я привыкла к походной жизни еще с отцом. Возьми меня с собою на учения,
я хочу ездить ночами с тобою на тревоги!.. Моя мать сарматка, я с детства умею
сидеть в седле и стрелять из лука.
— Вот отвоюемся,— отвечал Савмак мечтательно,— а потом будем жить
как настоящие царь и царица — друг для друга. Мы создадим царство, подобное
Солнечному царству Ямбула! В нем не будет несчастных рабов! Царство свободы! И
ты будешь счастливой царицей свободной страны!.. Мы даже поедем в гости к
Фарзою и Табане... Как ты думаешь, неплохо побывать в Неаполе?
Савмак говорил это не для того, чтобы успокоить свою подругу. Он
не скрывал от нее ничего. Их счастье не могло быть безоблачным. Но он верил в
силы рабов-повстанцев, которые хлебнули из источника свободы и уже показали,
как они умеют драться. Он верил в конечную победу.
— Да, да,— отвечала полушепотом Гликерия, прижимаясь к большому и
дорогому ей человеку, что сыграл в ее жизни столь необыкновенную роль.
Но печаль и раздумье тут же тайной, но очень болезненной змейкой
проникали в ее сердце, хотя она не показывала этого. Что-то роковое чудилось ей
в завтрашнем дне. Слишком необычна, по-сказочному прекрасна оказалась любовь
их. Слишком высоко взлетели они на крыльях судьбы, так много боги дают редко.
Страстная любовь, обожание, обоготворение — вот что принес ей Савмак. Диадему
царицы подарил он ей. Что еще больше можно дать любимой?.. О, лучше бы их
счастье было менее заметно для других, слишком много всего этого! И сердце
сосало предчувствие неизбежного потрясения, которое сразу разобьет вдребезги
драгоценный сосуд их любви и радости.
Царь и царица!.. Для Гликерии это звучало как шутка или игра,
вроде тех театральных сцен, что разыгрывались в свое время во дворце. Это было
прекрасное сегодня, у которого не было завтра. Гликерия не верила в победу, но
пыталась не думать о неотвратимом крушении их союза, временного величия.
Голова, кружилась от высоты, на которую их забросила волна страшной бури.
Вместе с пеной морской и блестящими брызгами они взлетели к самому солнцу,
почувствовали его близость, ощутили его тепло, зажмурились от яркого сияния его
лучей. Стали гостями небесных сфер, но гостями временными. По-видимому, так же
чувствовал себя Икар, когда он вознесся на своих непрочных крыльях в
головокружительную высь, чтобы, повиснув на миг в облаках, низринуться обратно
на землю. В их любви было все, чтобы сделать ее необыкновенной, не было лишь,
одного — надежды. Ибо надежда — это стремление в будущее. Они же будущего не
имели. Поэтому настоящее приобрело для Гликерии значение и ценность всей жизни,
засияло с неописуемой яркостью. Как солнечные лучи собираются в одну точку,
пройдя через выпуклое стекло, так и их любовь стала любовью богов, вся ее сила
сосредоточилась в тех недолгих счастливых мгновениях, которые они провели
вместе.
Но если Савмак любил, не переставая при этом работать целыми
сутками, забыв, что такое отдых, то Гликерия чувствовала себя как во сне. Она
совсем опьянела, душа ее вспыхнула ярким пламенем, подобно падающей звезде,
судьба которой — сверкнуть и через короткий миг исчезнуть, оставив после себя
быстро затухающий след.
Уже на другой день Лайонак стал деятельно собираться в поездку к
царю Фарзою. Медлить было нельзя. Утром на царском совете обсудили ближайшие
дела. Независимо от успеха посольства Лайонака Савмак решил готовить достойную
встречу понтийскому флоту, если он пожалует на Боспор.
Местом отправки многоконного вьючного каравана, охраняемого
полусотней молодых сильных воинов, был двор имения на Железном холме. Все
друзья поочередно обнимали Лайонака и желали ему успеха.
— Передай Фарзою,— наказывал Савмак с оттенком грусти в голосе,—
что я брат его и друг! Желаю ему благополучного царствования и счастья в браке!
От всех обязательств передо мною, как бывшего моего воеводу, освобождаю...
Времена меняются, так же как и обстоятельства. Но надеюсь, что дружба наша и
готовность помочь друг другу всегда будут охраняться богами. Неаполь и
Пантикапей порознь сильными не будут. Остальное ты знаешь, скажешь сам.
Чувствительный Лайонак, расставаясь, плакал. Он горячо любил
Савмака и был предан ему всей душой. Атамаз в последнюю минуту подошел к нему и
сказал:
— Поспеши, Лайонак, с таврами-то и с отрядами молодых скифов!
Может, и сослужат они нам службу. Постарайся угодить этой хитрой бабе Табане...
С Танаем и Пифодором поговори без свидетелей, они все понимают и должны помочь.
— Постараюсь, брат!
Когда Лайонак вскочил па коня, Савмак, Гликерия и все друзья
царские стояли на ступенях крыльца. Савмак держал свою подругу за руку, и они
оба улыбались приветливо и немного грустно. Такими он в запечатлел их в памяти,
красивыми и любящими. Больше видеть достойную пару ему уже не пришлось.
ЗАРЕВО НАД БОСПОРОМ
История не сохранила всех подробностей великой битвы рабов с
многочисленным и хорошо вооруженным врагом, но мы знаем, что это была славная
страница в книге подвигов угнетенных, восставших против угнетателей. Каждый
народ становится героем, когда он борется за свободу.
Началось с того, что замысел Диофанта разгромить царство Савмака
осенью того же года претерпел неудачу.
Человек может очень многое, если действует с настойчивостью.
Лайонак, прибыв в Неаполь, времени не терял. Не однажды встречался с Фарзоем,
говорил с Табаной, передал ей подарки от Савмака и Гликерии, использовал свою
дружбу с Танаем, сумел направить Пифодора к таврским горцам, где тот разыскал
друзей и вручил через них таврским старейшинам богатые дары от двух царей
сразу.
До Пантикапея донесся слух, что тавры подняли голову, их отряды
спустились с гор в вырезали гарнизон Евпатории. Кто знает, или горцев окрылили
успехи скифов и затруднения понтийцев и они решили отомстить Диофанту и
херсонесцам за былые поражения, или их подтолкнули усилия Лайонака. Диофант
принужден был высадить пехоту с кораблей на берег и направить ее против
таврских отрядов.
Была поздняя осень, приближалась зима, а понтийцы все еще месили
грязь, блуждая по предгорьям. Они строили укрепления, ремонтировали стены
полуразрушенной Евпатории и проклинали Скифию и Таврию с их неспокойными
народами. Углубляться в горы Диофанту никак не хотелось. Это означало бы
оставить в покое Савмака, обнажить Херсонес на соблазн полчищам Фарзоя,
которому полководец не очень доверял, а потом увязнуть в погоне за горцами
среди хребтов и снежных буранов, от одних воспоминаний о которых понтийцы
чувствовали холодную дрожь. И гордый Диофант со своими «несгибаемыми» занимался
карательными экспедициями в предгорьях, терял время и наконец принужден был
отложить свой поход против Пантикапея до весны. Савмак и его советники
расценили это как успех Лайонака.
Савмак деятельно готовил свои нестройные рати к неизбежной войне,
мечтал с друзьями о расширении посевов пшеницы в грядущую весну, делился с
Гликерией замыслами о несокрушимом военном союзе с Фарзоем.
После предвесенних метелей пришло тепло. Приближалась и годовщина
существования рабского государства. Начался сев, с помощью воинов и горожан.
Все царские земли оказались под пшеницей. Число свободных сеятелей небывало
возросло. Каждый хотел иметь свое поле, вырастить свой хлеб. Ремесленники,
торговцы наряду с обездоленными ранее пелатами получали делянки и засевали их с
великой тщательностью. Сеятели рассчитывали обеспечить себя и семью пропитанием
в тяжелую годину, приближение которой ощущали все. Многие историки отмечают,
что после рабского восстания огромная масса городского населения Боспора
«окрестьянилась», стала сама пахать и сеять, о чем свидетельствует большое
количество зерновых ям, найденных при раскопках Пантикапея и других поселений,
обилие крестьянских орудий труда, относящихся к этому периоду.
Стоило пронестись известию, что Диофант вышел с флотом из
Херсонеса, как бывшие невольники на Боспоре сразу забросали свои дела и
схватились за оружие. С невиданными страстью и решительностью стали готовиться
к встрече незваных гостей.
Даже закованные в цепи преступники, что отбывали наказание в
мастерских, просились в строй, желая участвовать в войне.
— О великий царь! — кричали они, гремя кандалами, при виде
озабоченного Савмака, часто посещавшего кузницы и оружейные мастерские.— Не
забудь о нас, дай нам оружие, мы хотим разить врагов наших!.. Мы кровью искупим
свою вину перед тобой!.. Смилуйся!..
Получив копье и свободу, они торопливо бежали в бани, мылись,
добывали кое-какую одежду и превращались в воинов.
А весна стояла зеленая, кудрявая. Сады отцвели, как никогда,
богато. Зеленели нескончаемые поля, теплые дожди сменялись солнечными, паркими
днями. К Савмаку пришли жрецы и объявили, что верхние боги милостивы к нему.
— Все откровения свыше говорят о хорошем урожае, об изобилии
плодов в этом году. Благоволят к тебе боги, государь, признали они тебя!
— Но не все! — многозначительно возражали служители Аида, Гефеста
и подземных богинь, одетые в черные складчатые одежды.— Не все!
И с лицемерными вздохами сообщали, что странный подземный гул
слышен ночами в храмах, а у жертвенного барана печень оказалась с левой
стороны.
Савмак выслушивал жрецов внимательно, делал посвящения богам,
приносил жертвы, но в душе чувствовал неприязнь к служителям греческих храмов,
видя в их глазах скрытую ложь. Их предсказаниям не верил. Зато Гликерия
трепетала, вслушиваясь в зловещие намеки жрецов.
— Ничего,— со смехом успокаивал ее Савмак,— если бы боги хотели
нас погубить, они вполне могли бы сделать это в ночь восстания. А то, что
печень у жертвенного барана оказалась слева, пусть не тревожит тебя. Говорят,
перед восстанием все жертвенные гадания предсказывали Перисаду долгую жизнь и
счастливое царствование. А он в одну ночь потерял не только свое царство, но и
голову!
Однако в народе ходили слухи, что где-то кобыла ожеребилась
вороном. А гадатели по зеркалам определили, что отражения в зеркалах приняли
красный оттенок. Настроение тревоги и ожидания страшных бедствий охватило
горожан.
Савмак оказался слишком прост для опытного в военной хитрости
Диофанта. Он поверил беглому фанагорийскому рабу, который переправился через
пролив на плоту из двух бревен и сообщил, что Карзоаз хочет высадить свои
войска в Парфении. Диофант же, по словам беглеца, нанесет первый удар с моря по
Нимфею. Раб был изранен и худ, страшно зарос бородою. Он клялся, что подслушал
разговор господ и из их уст получил эти сведения. Большего он сказать не мог,
так как был якобы схвачен стражей, пытаем, но сумел ночью порвать узы и бежать
в лагерь свободы.
Таким образом, беглый раб подтвердил ранее полученные сведения о
намерении врага и его планах.
К Нимфею немедленно подтянули сотни молодых сатавков Пастуха.
Побережье заняли сильнейшими отрядами с Атамазом во главе. Все воины последнего
были в защитных доспехах, умели обращаться с крутильными и рычажными
камнеметами. Многие отлично стреляли из тугих луков.
Но Диофант внезапно начал высадку в Феодосии. Его войска брели по
воде к берегу, прикрываемые непрерывным дождем каменных глыб, свинцовых ядер и
огромных, как копье, стрел из катапульт, установленных на палубах
многочисленных кораблей, в том числе и херсонесских.
Феодосийские рабы не сдали бы города сразу, они были сплочены и
послали за помощью к Савмаку. Но в результате предательства кучки рабов,
подкупленных зажиточными горожанами, гонцы были перехвачены, ворота города
открыты. Панцирная тяжелая пехота ворвалась в город, круша все на своем пути,
подобно стальному тарану. Рабы с топорами и выкованными клевцами, что пробивали
латы и шлемы, обрушились на них из боковых улиц, погибли во множестве, но
сумели положить всех воинов передового, ударного отряда Диофанта, залив кровью
каменные мостовые.
Немногие из воинов-рабов спаслись из феодосийской мясорубки. Они
рассказывали, как им в тыл ударили вооруженные эллины-горожане. Зажатые с двух
сторон, рабы смешались. Их окружили и стали забрасывать горящими амфорами с
земляным маслом, камнями и расстреливать в упор из невиданного оружия,
именуемого «гастрафетами». Один такой гастрафет доставили Савмаку. Чтобы
натянуть крепчайшую тетиву из бычьих жил этого самострела, царь должен был
навалиться на приклад его животом, уперев передний конец в землю.
Вызвав оружейников, Савмак приказал им немедленно начать
изготовление таких гастрафетов, работая днем и ночью.
Немало феодосийских повстанцев, как рассказывали участники первых
боев, спасались в храмах, объявив себя «умоляющими» у алтарей. По старинным
законам, умоляющие являлись неприкосновенными. Но понтийцы не посчитались с
этим. Они ворвались в храмы с обнаженными мечами в рубили мятежников у ног
идолов, не щадя даже матерей с младенцами на руках. Колонны храмов и стены в
них были забрызганы кровью на высоту человеческого роста.
— Законы, земные и небесные, не для взбунтовавшихся рабов! —
заявил Диофант на площади.— Убивайте мятежников всеми способами! И чем больше
убьете, тем большее благо будет вам!
Были в такие, что сдались врагу, дабы спасти свои шкуры. Они
объявили, что готовы идти в бой против Савмака. Полководец вывел их на рыночную
площадь и всех прибил к столбам наконечниками поломанных копий. Одним копья
втыкали в глаза, а потом стучали камнями, чтобы острия, пронизав череп, вошли в
дерево. Другим вскрывали животы и обматывали столбы кишками. Третьим пропускали
веревки через рот до самого низа, проталкивали их палками, а потом растягивали
казненного меж столбов — «для просушки», как говорили озверелые воины. Пленных
вешали за ребро, сажали на колья, окутывали сеном и поджигали.
Савмак приказал все это рассказать воинам и народу Пантикапея.
— И в сараях жгли людей, — повествовали феодосийцы, — кругом
города на много стадий несет духом горелой человечины. К оружию, братья, стойко
держитесь, понтийцы не такие богатыри, как это кажется трусам!.. Но если они
одолеют нас — горе нам!..
Был разыскан и схвачен тот раб, который дал ложные показания о
намерениях врага. В нем опознали бывшего Саклеева доверенного — длинноголового
Аорса.
Так началась последняя, печальная страница короткой истории
рабского государства, содержанием которой явилась отчаянная защита каждой пяди
освобожденной земли.
Стало известно, что Диофант после занятия Феодосии повел рати на
север, видимо поспешая пересечь перешеек Боспорского полуострова в самом узком
его месте. В этом раскрывался замысел полководца — отрезать мятежный Боспор от
Скифии, не позволить Фарзою прийти на помощь Савмаку, а потом вместе с войском
Карзоаза начать планомерное окружение Пантикапея, замкнуть вокруг него огненное
кольцо.
Флот Карзоаза, состоящий из кораблей, рыбачьих баркасов и лодок,
наполненных воинами, сплошной стеной занял море против Пантикапея. Даже утлые
однодеревки — ионоксилы и те шныряли против гавани. До ушей защитников города
доносились выкрики и ругань вражеских воинов, потрясавших оружием.
И хотя Карзоаз высадки войск не начинал, зная, что сразу напорется
на копья и яростную решительность повстанцев, однако вынудил рати Савмака
топтаться на побережье пролива, вместо того чтобы поспешить наперерез Диофанту.
Ни о каком движении в сторону Феодосии не могло быть в речи. Думая до этого
быть везде нападающим, молодой царь о самого начала войны уступил свободу
действий опытному и сильному врагу. Планы Атамаза драться на восточном берегу,
имея возможность в случае неудачи отступить на запад, теперь выглядели всего
лишь детскими предположениями.
Сразу сказалась нехватка конницы, которую можно было бы направить
на помощь крестьянским отрядам Пастуха, что слились с остатками феодосийских
рабских дружин. Пастух двинулся вначале на выручку Феодосии, но оказался лицом
к лицу с понтийскими фалангами, был разбит и уходил к берегу Меотиды. Атамаз
вызвался выступить со своими молодцами на запад, но Савмак не пустил его. Стали
спешно собирать в один кулак всех конников, какие оказались налицо. Кроме того,
по селам помчались гонцы с призывом к всеобщему народному ополчению против
врага.
— Делить наши рати не будем, — твердо решил Савмак,— надо
укрепиться в Пантикапее и на берегу пролива! А сатавки соберут силы и помогут
нам разбить Диофанта.
Царь оставил Атамаза в Пантикапее, а сам с Абрагом и отрядом
панцирных всадников отправился по селениям набирать войско. Навстречу им уже
тянулись вереницы крестьян, потерпевших поражение от Диофанта. Шли люди с
разрубленными лицами, раненные копьями и стрелами. Они рассказывали страшные
вещи, Наиболее робкие из крестьян, не успев собраться в отряды, стали
разбегаться по своим деревням. Ядро более решительных мужей отозвалось на
призывы царя и поддержало разрозненные ряды пехоты Пастуха. Диофант был
остановлен. Принужденный оборонятся, полководец проявил большую
изобретательность, стремясь обмануть повстанцев, сильных своим героизмом, но не
понимающих маневра. Ложными атаками он заставил рабское войско перестроиться,
часть гоплитов и конницу горожан направил в обход его левого крыла. Создалась
видимость окружения. Казалось, к понтийцам на подмогу прибыли новые свежие
отряды. И хотя в первых рядах сражался сам Савмак с блестящими конными
латниками, крестьянское войско стушевалось, дрогнуло и остановилось. Этого
оказалось достаточно, чтобы враг ринулся вперед, предводительствуемый своим
полководцем. После жаркой схватки сатавки не выдержали и хлынули назад, их рати
превратились в разрозненные толпы, охваченные паникой. Зеленеющие поля были
потоптаны тысячами ног, устланы трупами тех, кто их возделал и засеял. Наименее
стойкие пытались найти убежище в своих селениях. Более дальновидные скрылись в
степях Срединной Тавриды.
— Не напрасно я вчера принес в жертву Пану двух быков,—
удов
...Закладка в соц.сетях
