Жанр: Электронное издание
hbospor
...ми голосами спешили сказать, что враг у
дверей. Они были изранены, утомлены, еле держались на ногах.
— Спасайте князя! Берите его, да осторожнее! — приказал усатый.
— Танай! Танай! — послышались за стеной ярые крики.
— Танай? — словно проснулся размякший князь, встрепенувшись
при упоминании ненавистного ему имени.— Я не хочу встречаться с этим
головорезом! Он не пощадит меня! Скорее, скорее!
— Наконец понял! — раздраженно скривился военачальник.— Не только
Танай, но и никто из врагов не пощадит тебя!
Воины с усилием приняли на плечи грузного Дуланака и понесли к
выходу. Едва они протиснулись в узкую запасную дверь, в которую тут же пыхнули
клубы дыма, как с другой стороны в покои ворвались воины княжеской дружины,
преследуемые беспощадными гоплитами Таная.
Поднимались и опускались сверкающие глинки. Страшный хряск ударов,
нечеловеческие выкрики слились в демоническую, ужасную музыку смерти.
Окружающее казалось одинокой женщине нереальным, как сон. О ней забыли. Она из
каморки видела жуткие сцены рукопашного боя, прижалась с ребенком к стене, не
зная, что предпринять.
— Где он? — раздался как гром разъяренный голос Таная, при одном
звуке которого женщина в ужасе затрепетала.
— Бежал, бежал! — ответил ему Пифодор, размахивая мечом.— Вперед!
Они могли уйти только туда!
Грек кинулся к двери, в которую ушли воины со своей живой ношей.
Танай остановил его хриплым окриком:
— Постой, тут еще какая-то дверь?
Оргокенец заглянул в каморку, думая найти там врага своего, во
вдруг опешил, остановился и медленно опустил руку с мечом. Он увидел, как ему
показалось, привидение. Даже испугался, почувствовал холодный ветерок в груди.
Перед ним стояла та, которую он считал потерянной навсегда.
— Липа!.. Жена!..— только и произнес он в крайнем изумлении.
Рабыня стояла бледная, с искаженным лицом и судорожно кутала
продолговатый сверток, прижимая его к груди, стараясь скрыть его под пестрыми
тряпками. Крик ребенка разъяснил все.
Мужчина изменился в лице, вслед за выражением изумления и жалости
в его глазах мелькнули ярость и жестокость. Он решительно шагнул вперед и, не
снимая боевой рукавицы, схватил край пеленки, пачкая его кровью.
— Не тронь младенца! — высоким голосом вскрикнула женщина. Лицо ее
заострилось. Она сжалась в комок, готовая защищать своего ребенка до конца,
повернулась к стене, подставляя под удар спину.
— Чей, говори!
— Мой!.. Убей меня, а его не тронь! Прокляну!
— Его? Дуланака? Врага моего и разорителя?.. Вот вам обоим! —В
слепой ярости Танай размахнулся тяжелым, тусклым от крови мечом. Р-раз!
Но меч скользнул вправо и сверкнул искрами, задев кладку стены.
Кто-то схватил Таная за руку и оттащил назад.
— Опомнись, воин! На кого руку поднял!
Танай, казалось, обезумел. Он едва узнал Пифодора, который успел в
последнее мгновение отразить удар его меча.
— Изменница, Дуланакова наложница! — прошептал, как в бреду,
Танай.
— Рабыня она. Подневольная. При чем здесь она? Ты же сам был рабом
и знаешь. Разве раб и рабыня вольны в себе? Будь, Танай, справедлив.
— Ребенка родила врагу моему.
— Таков закон хозяев. Раба рождает детей господину. Будь он хоть
сам злой дух из-под земли.
Танай бросил меч и сел на пол, закрыв лицо руками. Пифодор
обернулся и мигнул Липе, что смотрела на мужа, заливаясь слезами. Та быстро
подхватила упавшую пеленку и, закутав ребенка, исчезла в ту же дверь, куда
унесли Дуланака. В дом уже проникали языки пламени, становилось жарко и душно,
потолок застлало дымом.
Замешательство Таная помогло Дуланаку и его верным слугам бежать.
Они уже скакали по степи, когда Пифодор с воинами достиг западных ворот.
— Город наш! — вскричал разгоряченный, торжествующий Пифодор.
— Верно, мы победили! — отозвался Танай, но без особого подъема,—
Надо принять меры, чтобы прекратить грабежи и потушить пожары,
— Я поскачу вдогон за Дуланаком!
— Бесполезно, он уже далеко. Липа спасла его, это она нас
задержала.
Неаполь был во власти Фарзоя. Все кричали?
— Победа! Победа!.. Слава князю Фарзою!..
Шум сражения сменился громом победных кличей.
Только Фарзой, самый старший из воевод, герой сегодняшнего дня,
ничего не знал о происшедшем. Он лежал без сознания в своем шатре, на ложе,
пропитанном кровью. Около него стояли опечаленные друзья. У изголовья сидела
встревоженная, заплаканная Табана.
— Очнись, князь! — шептала она, гладя его волосы белой рукой.—
Очнись!.. Тебе рано умирать!.. Ты стоишь на пороге великой славы!..
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
ТАБАНА
Это был план Табаны: не спешить с въездом князя-победителя в
Неаполь, пока он не сможет сидеть на коне. А войску — стоять лагерем в открытом
поле, в виду столицы. Ибо негоже кому-либо въезжать в ворота города раньше
победоносного князя. Все согласились с этим. Народ недоумевал, почему это
славный князь Фарзой продолжает жить в юрте за городом, хотя ему, как раненому,
было бы куда удобнее в Палаковом дворце.
— Предки царских сколотов не ведали городов,— ответила на это
Табана,— они жили, родились и умирали в юртах. Фарзой же прямой потомок царей
сколотских. Для него воздух степи и уют юрты полезнее всякого снадобья.
Эти слова попали в цель, прямо в сердца сколотам-табунщикам, детям
степного приволья. О них говорила вся степь. Поединок с двумя сильными
витязями, которые держали в руках всю Скифию, вознес Фарзоя на недосягаемую
высь. Его признали все, он стал народным героем, сказочным богатырем. Заявление
же Табаны о причинах пребывания князя вне города свидетельствовало о его
преданности делу «царских сколотов», обычаям старины. Кто теперь мог равняться
с великим князем-богатырем?..
Танай, Пифодор и несколько сотников из рода Ястреба наводили
порядки в Неаполе. Дворец царский привели в должный вид, очистили площади от
мусора и навоза, накопившегося всюду за время безалаберного правления двух
князей. Последние больше занимались соперничеством между собою и угождением
новым хозяевам Скифии понтийцам, нежели благоустройством столицы.
Время шло. Степные травы вытянулись в рост человека и побурели от
зноя. Фарзой медленно поправлялся, осторожно вставал на ноги и прохаживался по
шатру, опираясь на мягкое плечо Табаны. Агарская княгиня ни на шаг не отходила
от больного, вела себя с удивительной предупредительностью и ласковой
настойчивостью. Она кормила его из своих рук, обмывала раны и обкладывала их
толченым агариком, давала ему пить настой из корня акора и еще какие-то
снадобья — одно, именуемое питьем Медеи, другое, якобы когда-то составленное
знаменитым врачом Скифии Абарисом,— а ночами собирала для него «лунную росу»,
как этому учили Анахарсис и Токсарид.
Табана была немного колдунья и знала толк в травах, заговорах и
заклятьях. Она умела гадать по пузырям на воде и плевала себе в пазуху, чтобы
заманить туда болезнь князя, а потом вынести ее из юрты.
Ее преданность, ласка и уход делали свое дело. Еще слабый Фарзой
хорошо чувствовал себя рядом с этой женщиной. Поединок и тяжелые раны словно
отдалили от него позорное прошлое. Он охотно вслушивался в негромкие речи
княгини, которые лились будто и без нарочитого плана, но постепенно многое
становилось для него более ясным и определенным. Непоследовательный в своих
мыслях, более тщеславный, нежели честолюбивый, князь находил в беседах с
Табаной тот елей, что целил его раны, как телесные, так и душевные. Вдыхая
запахи степи, он чувствовал себя как бы рожденным вновь, но уже для иной, более
высокой цели. Еще совсем слабый, он мысленно видел себя в роли большого
воеводы, народного вождя, проникся сознанием некоей предопределенности всего
происшедшего.
Табана приносила ему вкусную еду, ворковала, как голубица, и в то
же время искусно сосредоточила в своих руках все дела возрождающегося
государства. Простой душой, Фарзой не замечал этого. Он считал, что после
поражения врагов все идет само собою, по воле бессмертных богов. И причиной
собственных успехов готов был признать ту звезду, о которой говорил ему
Пифодор.
Бывший пират, посещая Табану, восхищался ее умом и удивлялся
судьбе Фарзоя, считая его баловнем скифских богов. Он видел далеко и ни на
минуту не сомневался в конечном торжестве князя. На агарскую княгиню смотрел с
чувством преклонения. Она казалась ему богиней, сошедшей с неба по указанию
самого Зевса или Папая, чтобы служить тому же Фарзою.
— Мне бы немного такого счастья! — вздыхал он, стоя перед
Табаной.— Но нет, мое счастье на дне морском, и мне не достать его. Был пиратом
— попал на цепь в Лаврийские рудники. В Скифии еле спасся от петли. Приобрел
корабль и команду — и опять боги заставили меня служить чужому счастью. Кто же
я сейчас, скажи, княгиня? Или воевода, или слуга тех же «ястребов», которых
вооружаю и обучаю рукопашному бою?.. Получил я известие — корабля моего нет,
Диофант захватил его. Не убереглись без меня — сразу попались. А я вот думаю:
упадет ли мне крошка со стола чужой радости, или Фарзой выгонит меня в степь,
как старую собаку, после того как станет властителем Скифии?
— Старайся, Пифодор, старайся! — с легкой усмешкой отвечала ему
княгиня.— Боги не забывают тех, кто служит знатным.
— Лучше ты не забудь меня, прекраснейшая из женщин, умнейшая из
княгинь!
Придя в юрту князя, Табана старалась развлечь больного, но
незаметно переходила к делам государства. Она говорила ему:
— Ты собрал вокруг своего знамени много людей, твой род Ястреба
опять сел на коня и пойдет за тобою хоть на смерть! Создавай сильную, преданную
дружину, ибо сила большого князя в войске. Народ хотя и славит тебя, но завтра
разбежится по своим кочевкам и пастбищам. Князья капризны, родичи Гориопифа
тайно точат мечи, а Дуланак, слыхала я, собирает конное войско. Зато крестьяне
не те стали, что раньше, это уже не забитые пахари, которых царские сколоты
называли рабами. Они научились держать в руках оружие, силу почуяли!.. Танай
создал пешую рать, которая не хуже эллинской. Возвысь Таная, достоин он стать
князем!.. Будешь управлять Скифией, помни, что ты силен, пока есть лад и
согласие между родами и племенами!.. Величай степняков по-прежнему «царскими»,
они любят это. Но не позволяй им грабить и унижать крестьян, ибо степные скифы
— твоя правая рука, а крестьяне — левая. Так и Скилур когда-то говорил. Прошли
времена, когда царские скифы могли брать дань с других племен. Теперь нужна
дружба между племенами...
И намекала при этом, что дело его и судьба его не на Боспоре, а
здесь, в коренной Скифии, у себя дома.
— Страна сколотская обнищала, ее табуны поредели, поля заросли
травой!.. Лучшие витязи ее уже сложили головы! Не спеши с новой войной!..
Слышала я, что скоро прибудут к тебе посланцы Диофанта с дарами. Понтийцы
поняли, что Скифия обрела настоящего хозяина. Прими посланных с честью.
Табана оказалась нрава. В Неаполь прибыли послы Диофанта. Их
проводили в степь, в княжеский лагерь. Послы вручили Фарзою подарки и просили
позволения зачитать всему народу и войску письмо Диофанта, который от имени
Митридата Великого готов признать независимость и свободу Скифии, а Фарзоя ее
правителем, если тот станет единомышленником царя понтийского.
— Соглашайся, князь,— шепнула Табана,— сейчас на все надо
соглашаться, пока держава не окрепла. Ибо слова подобны облакам, они не могут
навсегда застлать солнце истины, они развеются, и правда засияет вновь!
Зачесть народу и войску письмо было разрешено, но прямого ответа
Фарзой не дал. На совете с ближайшими соратниками он сказал решительно:
— Я тогда успокоюсь, когда надену на Диофанта тот ошейник, что
висел на моей шее, и наряжу его в ту гнилую овчину, которую он мне пожаловал.
— Укрепиться надо, — хором отвечали советники,— мы готовы воевать,
с кем укажешь, великий князь, но не сегодня. Ибо Скифия нуждается в покое. Она
разорена, люди голодны. Если сейчас ввергнешь страну в новое бедствие — народ
отвернется от тебя и пойдет за врагами твоими.
В это время Диофант поспешно готовил флот и войско против
мятежного Пантикапея. Вопреки повелению Митридата о направлении всего флота к
западным берегам Понта Эвксинского, он вернул корабли в херсонесскую гавань.
Полководец понимал, что за такое ослушание он будет наказан, может даже лишен
высокого доверия, но останется жив. Если же пантикапейский пожар охватит всю
Тавриду, то ему не простят этого. Восстание Савмака, буйство кочевых и оседлых
племен Скифии, побратимство рабов и крестьян — все это казалось таким грозным
началом, после которого можно было ожидать крушения замыслов царя понтийского
укрепить свое владычество над северными странами. И виновником этого будет он,
Диофант, сын Асклепиодора. Да и Бритагора не пожалуют. Метродор Скепсиец,
главный судья Митридатова царства, не замедлит бросить в темницу нерадивых и
злосчастных руководителей северного похода, а после пытки огнем и железом
посадит обоих, по восточному обычаю, на острые еловые колья на виду всей
Синопы.
Об этом было страшно подумать. Полководец и его советник
чувствовали озноб, когда такие мысли приходили им в головы.
Диофант потребовал у совета херсонесского несколько сот хорошо
вооруженных гоплитов. Они должны были усилить его войско.
— О стратег! — поднимали руки озабоченные архонты. — Ты отозвал
свои войска из Неаполя, хотя народ скифский осмеливается бунтовать и вновь
угрожает войной.
— Есть там два преданных нам князя,— отмахнулся Диофант,— у них
дружины сильные, этого достаточно.
— Но, мудрый соратник Митридата, известно ли тебе, что мятежники
послали послов к Савмаку и хотят заключить с ним союз?
— Известно и это. Но скифский народ измотан войной и не пойдет за
такими, как Мирак или пьяница Андирак. Если же мы в неделю разделаемся с
боспорскими бунтарями, вся Скифия успокоится. Готовьте воинов!
Диофант делал вид, что не придает значения новый вспышкам
восстаний степного народа. Но в душе был сильно обеспокоен тем оживлением,
которое последовало за боспорским бунтом во всей Тавриде. Почва колебалась под
ногами. Однако он твердо решил устремить мощь своих войск в сердце
сопротивления скифского — Пантикапей. Надеялся, что, пока он расправляется с
Савмаком, степная Скифия не успеет по-настоящему поднять голову. В стране
свирепствовал голод. Палак погиб, а князья-соправители не способны сговориться
и выступить против него. Стихийную силу народа он явно недооценивал.
Перед самым отплытием флота к боспорским берегам Диофант узнал,
что в степи появился князь Фарзой, который быстро сколотил войско, сразил в
честном бою Гориопифа и заставил бежать раненого Дуланака. А теперь стоит у
ворот Неаполя, уже подчинившегося ему.
Эта новость смешала планы полководца, раздражила и раздосадовала
его. Народ степей шел за Фарзоем, который был другом Савмака и врагом
понтийцев. Диофант решил было выделить часть войск для нового похода на
Неаполь, но вспомнил основное правило войны: не дробить, не распылять сил — и
передумал.
Бритагор, встретившись с Диофантом, задал ему вопрос:
— Выходит, что вонючий гребец Сколот побеждает?
— Побеждают обстоятельства, Бритагор. Гений счастья
покровительствует гордому князю.
— Народ признал его, а князья принесли свою покорность. Он
обладает талантом вождя.
Диофант поморщился, потом рассмеялся с пренебрежительной миной. Он
редко смеялся и сейчас напоминал старого сатира.
— Дело не в талантах этого человека, которого мы не сумели
привлечь к себе и сделали ошибку, оставив его в живых. Талантов у него нет и
никогда не было. Он смел, но нерасчетлив. Он лихо дерется, но не знает законов
войны. Фарзой — всего лишь знамя, которое случайно оказалось впереди народной
волны. Но около него способный Танай, умная, как демон, баба Табана, обозленный
на нас народ, а сзади Савмак, что поддержал его и вооружил его рати. Можно ли
на все это закрыть глаза?.. Если мы не сумеем развязать этот гордиев узел,
Митридат трижды лишит жизни нас обоих!
— Скажи, стратег, как ты понимаешь, цели Фарзоя? Не ударит ли он в
наше отсутствие по Херсонесу?
— А как ты думаешь, почему наш гребец медлит с вступлением в
Неаполь?
— Он ранен и лежит в своем шатре.
— Не в этом дело. А в том, что около него есть умная и
дальновидная Табана. Она знает, что делает.
Диофант опять сморщился в улыбке. Он постарел за время скифских
походов. Советник его, при всей своей хитроумности, потерял душевный покой
после страшной ночи рабского восстания, стал с меньшей самоуверенностью
изрекать свои суждения. Он поднял водянистые глаза на собеседника, и усмешка
скользнула по тонким, втянутым губам.
— Я думаю,— сказал он медленно,— что Фарзой не хочет войти в город
простым воеводой. Он намеревается вступить в Неаполь под крики народа как
законный, избранный войском и всеми родами царь!
— Истинно! — хлопнул его по плечу Диофант, продолжая смеяться.— А
вернее сказать, этого хочет и об этом мечтает хитрая и красивая вдова Табана!..
Как видишь, Бритагор, мы лучше стали разбираться в скифских делах и понимать
скифскую душу.
— Что же мы делать будем? Пошлем туда войско?
— Да, пошлем, но не войско, а вот это!
Диофант подошел к столу и сдернул белое покрывало. Бритагор
зажмурился от яркого блеска. Солнечные лучи ударили прямо в золотые и
серебряные украшения на роскошном мече, заиграли на эмали кубков и ожерелий.
— Я получил письмо от Митридата,— склонился он к Бритагору,— но не
хотел сразу показывать его тебе. Великий царь ни в чем не винит нас, но
повелевает нам в короткое время погасить пламя боспорского бунта. Он требует
отсечь коренную Скифию от царства Савмака, не дать им соединиться. И, воюя на
Боспоре, проявить к Скифии добрую волю. И мы сделаем это! Мы пошлем к Фарзою
послов с подарками, признаем его правителем Скифии, а если надо, то и царем!
— Но он ненавидит нас и использует нашу добрую волю против нас!
— Нужно перетянуть на нашу сторону эту агарскую вдову. Она умна и
поможет нам. Я думаю, что с помощью Табаны мы сделаем больше, чем смогли бы
сделать мечами нашими! Иначе нам Скифию не покорить.
— Но Фарзой — друг Савмака и пойдет на помощь Боспору!
— Никогда!.. Мы через послов всенародно объявим в Скифии, что
Митридат дает скифам независимость и мир в обмен на дружбу! Мы признаем права
царских скифов на всю Тавриду, кроме Боспора и Херсонеса, но при условии — не
начинать войны нигде, ни на западе, ни на востоке. Народ скифский устал, он
будет рад такому почетному и выгодному миру. Он не пойдет воевать, даже если
Фарзой станет царем. А мы за это время нанесем смертельный удар Савмаку!
— Велика твоя мудрость, стратег! — поклонился Бритагор.
Войдя в юрту, Табана томно откинула со лба воздушную кисею в с
улыбкой грусти, которая стала обычной на ее лице после смерти мужа, спросила,
как чувствует себя князь Фарзой.
Князь, отдыхая на кошмах, рассматривал прекрасный меч, полученный
им в подарок от заклятого врага, и раздумывая о странных и неожиданных
поворотах судьбы. Он поднял глаза и остро взглянул на начинающую полнеть вдову
— и опять, как и всегда, нашел, что она хороша. Ему хотелось сказать ей что-то
совсем не деловое, он хотел подняться с ложа, но женщина остановила его жестом
руки. Она присела на складной стульчик и заговорила тихо, но внятно:
— Кажется, мой друг и друг моего покойного мужа, кончается полгода
после моего посещения могилы Борака. Скоро я, с твоего разрешения, поеду, уже в
последний раз, принести жертву на кургане и скажу Бораку, что ты довел до конца
великую борьбу и очистил Скифию от чужеземцев.
— Чужеземцы сами ушли, прекрасная Табана.
— Они не ушли бы, если бы не боялись новой ужасной войны… Так вот,
я пришла сказать тебе, что ты уже не нуждаешься в моей женской помощи и уходе —
ты здоров, слава богам! Теперь, после приношения на могилу, я смогу уехать в
родные агарские степи. Там мой народ, мое племя.
— Ты хочешь уехать?
— Да. Но не это я хочу сказать тебе...
— А что?
— Князь Фарзой! — Княгиня поднялась со стула, ее голос принял
оттенок торжественности,— Князь Фарзой! Боги и народы Скифии ждут от тебя
многого!. Не случайно они дали тебе испытание в огне сражений и в плену врага.
Ты много почувствовал и стал более зрелым и мудрый. Ты узнал жизнь народа и
горе тех, кто работает руками своими. Не случайно все это. А теперь и слепой
увидит, куда направляют тебя невидимые силы. Тебе пора вступать в Неаполь!
— Я давно говорю, что надо, — оживился Фарзой,— чего мы сидим в
этих пыльных юртах?!
— Потому, что ты, как гласит откровение, должен войти в Неаполь не
князем, но... царем Скифии!
— Что ты! — смутился, почти испугался Фарзой, поспешно вставая на
ноги.— Что ты говоришь, Табана, уж не выпила ли ты чего хмельного? Говори тише,
а то люди услышат, смеяться будут... Такого быть не может!
— Оно уже свершилось, князь! И не вздумай упираться! Ибо велика
милость богов, но нельзя вызывать их гнев своим упрямством и неразумием! Сумел
ты перенести боль и унижение рабства, сумей носить царскую тиару и пернач!
— Да что ты, Табана! — рассмеялся Фарзой, с изумлением глядя в
раскрасневшееся лицо женщины, одухотворенное, как у жрицы-предсказательницы. —
Меня же никто, не признает царем! Всем известно, что я бедный князь, был пленен
и сидел в ошейником у весла! Что люди признали меня князем-воеводой, это
понятно: я прибыл в степи с оружием и обещанием свободы! Но если бы кто посмел
выкрикнуть меня царем, то весь народ, а особенно князья, сказал бы — нет!
— Князья и народ хотят видеть тебя царем Скифии, с этим и Диофант
согласен! Князья и старейшины будут просить тебя принять бремя власти!
— Какие князья и старейшины?
— Те, что ждут у входа в шатер!
Табана распахнула полог шатра, и перед изумленными глазами князя
предстала красочная толпа богато одетых людей. Были тут знакомые и незнакомые.
Фарзой узнал старейшин царских и нецарских родов, военачальников и князей.
Среди них несколько смущенные Мирак и Андирак. Последний нес на красной
полотенце золотую тиару и золотой пернач Палака.
— Просим тебя, князь Фарзой, сын славного отца, глава сильного
рода и родственник царей скифских, принять от нас, как от посланников войска и
народа, вот эти царские знака!.. Белый конь уже ждет тебя. Сядь на него и
поезжай по всему лагерю — весь народ последует за тобою!
Это было в обычае стародавних времен. Народ сам выбирал своего
царя.
У Фарзоя захватило дыхание. Все это произошло совсем
нежданно-негаданно, почти как в старой сказке, которую он слыхал в детстве от
матери.
Табана о непроницаемой улыбкой стояла в стороне.
Новый царь Скифии торжественно, при огромном стечении народа
вступил в Неаполь верхом на белом коне.
Три дня и три ночи пировали на всех улицах столицы, чествовали и
славили молодого царя.
Только теперь, после необыкновенных событий, Фарзой окончательно
избавился от страшного демона сомнения и душевной язвы оскорбленного самолюбия,
вынесенных из позорного невольничества.
Огненный дух неудовлетворенного тщеславия, уязвленной княжеской
чести, подозрительности к окружающим покинули его окончательно. Словно омытый в
сверкающих лучах народного признания и восхваления, он почувствовал себя
воскресшим после временной смерти. Раскрылись глава на жизнь, на дела,
проснулась жажда человеческих радостей. И та ревнивая подозрительность к
Табане, что отравляла ему душу, вдруг растаяла, как вешний снег.
Табана, прекрасная и верная спутница ушедшего в царство смерти
Борака, что когда-то пленила сердце Фарзоя своей красотой и женственностью,
опять предстала перед ним желанная, волнующая. Тяжелые мысли рассеялись. Даже
на свое злосчастное пленение молодой царь взглянул совсем по-иному. Оно стало
как бы трудным началом той борьбы, в которой он победил.
Но при всей своей учености и ясном уме Фарзой не обладал многими
качествами, необходимыми для государственного мужа. Он и теперь не понимал
важности будничного изучения жизни, которое должно было стать основой его
решений. Он полагал, что все окружающее должно служить ему, не требуя от него
каких-либо усилий. В этом фатальном взгляде на свою жизнь и в самом
созерцательно-мечтательном характере Фарзоя было нечто подкупавшее его
соратников. Он выглядел настоящим царем. Но в этом же таилась и опасность
непредвиденных поворотов, просчетов, ошибок. Нельзя полагаться на одно счастье
и покровительство богов.
Выслушивая от Табаны и друзей сообщения о делах скифских, он не
спешил обременять себя государственными заботами. Неутомим
...Закладка в соц.сетях
