Жанр: Электронное издание
Molnienosnyy_Bayazet
...овелителя Гази-Буган Бахадур в златошвейном зеленом
халате, с тяжелой кривой саблей в широких ножнах, покрытых узорным
шахризябским чехлом.
А когда Ибн Халдун поднял голову после почтительного поклона, он
увидел прямо перед глазами огромную черную вьющуюся бороду, столь густую и
плотную, что, казалось, своей тяжестью она перевешивала и тянула книзу
круглолобое лицо Бахадура. Из-подо лба, из-под курчавых бровей смотрели
маленькие красновато-черные немигающие глаза.
За Бахадуром стояли скромно одетые младшие хранители сундуков
Повелителя и переводчик Ар-Рашид.
Долго и парадно они кланялись Ибн Халдуну, а он им.
Ибн Халдуну случалось видеть среди ближних людей Тимура этого
густобородого вельможу. На скуле у него над бородой белел шрам. На этом
месте и борода не росла, как подрубленная.
В знак приветствия Гази-Буган протяжно мычал какие-то невнятные слова
и сам тому улыбался.
Но Ар-Рашид, не вслушиваясь в это мычание, переводил, что по указу
самого Обладателя Счастливой Звезды, Меча Милосердия, Повелителя Вселенной
явились они вручить дары Звезде Знания, сверкающему на небесах
Просвещения, Оплоту Мудрости, Провозвестнику грядущих судеб, Несравненному
Победителю на поединке умов Абу Зайд Абу-ар-Рахману ибн Мухаммеду Ибн
Халдуну.
И еще раз:
— ...Провозвестнику грядущих судеб.
Ибн Халдун заметил, что Бахадур не выговорил ни длинного имени, ни
даже всех славословий, но Ар-Рашид перевел это без запинки, словно читал
по книге.
«Как он заучил мое имя?» — удивился Ибн Халдун.
Гази-Буган, развернув покрывало, возвратил Ибн Халдуну серебряный
александрийский поднос, тот, на котором историк преподнес Тимуру свои
подношения. Это значило, что Ибн Халдуну принесены отдарки.
На подносе лежали бережно сложенный отличный халат, седло, обшитое
зеленым сафьяном, с высокой лукой, выкованной из красного золота. Золотую
луку седла сплошь покрывали бадахшанские лиловатые лалы, мерцая, как груда
углей, подернутых голубоватой дымкой. Под седлом притаилась ременная
плетка с тяжелой серебряной рукояткой. Всю рукоятку по серебру покрывали
крупные зерна бирюзы, отчего рукоятка казалась лапой сказочного дракона.
Еще не разгадав намека, заключенного в этих вещах, Ибн Халдун
подивился царственной щедрости дарителя, богатству его посылки.
Когда царедворцы ушли, историк рассмотрел дары. Халат из малинового
самаркандского бархата, расшитый бухарскими златошвеями. Расшит золотыми
кругами с золотыми же надписями внутри каждого круга. Надписи вышиты так
причудливо, что красота в них возобладала над смыслом и понять их никто бы
не смог: швеи попросту не знали грамоты.
Историк задумался, но, как ни думал, складывался тот же смысл: халат
дарили гостю на прощанье. Седло — с намеком, что пора седлать коня. Плетку
в дорогу, чтоб быстрее ехать.
Он понял: Тимур отпускал его. И не только отпускал, но и не звал
попрощаться: отдарок вручен, все беседы остались позади, впереди
открывалась дорога.
Немного времени спустя пришел другой посланец. Этот был молод, брил
бороду, но отрастил длинные усы. Был уверен в себе, доволен собой, что
сквозило во всех его движениях. Звали его Хамид-улла. С ним снова пришел
переводчик Ар-Рашид.
Хамид осторожно осведомился, есть ли намерения у Ибн Халдуна, нет ли
желаний, ибо приказано помочь во всех намерениях и желаниях ученого гостя.
Впервые Ибн Халдуна назвали гостем. Он ответил:
— Чем щедрее встречают гостя, тем скорее гостю надо уйти, ибо
щедрость разорительна для хозяина. Гость тот хорош, который не обременяет
хозяина.
— Это ваша воля! — ответил Хамид. — Хорошего гостя хозяин и встречает
и провожает с любовью.
Ибн Халдун понял, что верно разгадал смысл даров, и вскоре они
говорили уже о дороге. Желает ли историк идти в Каир караваном; сколько
понадобится ему лошадей и верблюдов: и для него со слугами, и для всех его
спутников, мамлюков, собеседников султана Фараджа, коих Повелитель милует
и отпускает к их султану.
Хамид сказал:
— Каравану гостя следует уйти прежде, чем хозяин свернет здесь свою
юрту. Двинется дальше в поход.
Ибн Халдун понял, его хотят отправить отсюда раньше, чем поход уйдет
дальше, ибо некуда деть такого гостя: ни оставить в разоренном городе на
произвол дамаскинов, ни взять с собой...
Присказка «двинется дальше в поход» словно разбудила Ибн Халдуна:
куда двинется? Не на Магриб ли? Не по «Дорожнику» ли пойдет замышленный
поход?
Утаивая возраставшую тревогу, Ибн Халдун вторил Хамиду, подсчитывая,
сколько понадобится лошадей под седлами для слуг, для двенадцати дворцовых
стражей, оставшихся от султана и отданных Ибн Халдуну, для девяти знатных
мамлюков... Сколько верблюдов под вьюки, сколько ослов...
Ибн Халдун знал, что лошадей придется менять после дневного перехода,
верблюдов меняли реже.
Хамид засмеялся:
— Верблюдов не будем менять; дойдут с нами до дальней заставы. А на
последней заставе я сам перевьючу на тех, что с вами до конца пойдут.
Сколько надо, столько берите!
Историк понял, что все заранее решено, если уже назначен и человек,
который возглавит его караван.
— Берите, — щедро предложил Хамид. — До мамлюкских застав. Охрана вам
тоже до самых дальних застав. Никому не дадим вас в обиду! Я поеду сам.
Ибн Халдун вспомнил, хотя и не сказал:
«А ведь еще есть вьюки и у Бостан бен Достана...»
Тут же возникла и замелькала новая мысль, хотя и неотвязный взгляд
Хамида, и его деловые вопросы мешали думать.
Историк продолжал уныло подсчитывать то и другое, без чего не выйдешь
в дальний путь, но эту новую мысль не забывал, она в нем крепла. Не о
товарах, накупленных Бостан бен Достаном, укрытых где-то в закоулках
Дамаска, думал он, а о самом купце.
Еще вчера, улегшись в постель, задремывая, Ибн Халдун пытался
предугадать череду дней, предстоящих в Дамаске, но не предугадал дорогу,
на которую поутру его поднял Тимур.
Щедрость Тимура встревожила бывалого царедворца: ни один из султанов
Магриба, ни в Фесе, ни в Андалусии, ни в Кордове за годы придворной службы
не одаривали его так богато, как за несколько кратких бесед его одарил
Тимур.
«Чего-то он все еще ждет от меня?.. Чего?» — гадал Ибн Халдун.
Хамид-улла наконец ушел. Переводчик задержался.
— Не понадоблюсь ли я вам на базаре? Вы теперь будете запасы
закупать...
«Он хочет знать, какими закупками я займусь перед дорогой», — и
любезно отказался:
— Здешние купцы — арабы, обойдусь, не утруждая вас.
— Здесь наши воины распродают занятные вещи. В Каире они будут в
диковину.
— Я не скупщик награбленного! — строго ответил Ибн Халдун, хотя и
догадывался, что любое его слово может дойти до Тимура.
Когда Ар-Рашид заговаривал, чтобы оживить беседу, Ибн Халдун
отмалчивался. Переводчик ушел.
Ибн Халдун запер дверь толстым засовом, как запирались на ночь, и,
схватив из угла свою палку, покопал в очаге. Поддетая палкой, высунулась
из-под пепла рукопись.
Он поднял, стряхивая золу, черновик «Дорожника». Счастливою
случайностью было, что в те теплые дни не топили очаг и готовили пищу
внизу в кухне.
Строку за строкой он перечитал весь черновик. Дорога по Магрибу снова
прошла перед его глазами.
Из того, что сперва он неосторожно написал, многое было вычеркнуто и
не упомянуто в чистовом «Дорожнике», поднесенном Тимуру. Но здесь
вычеркнутое читалось разборчиво, и пронырливым людям нетрудно было это
прочесть.
Он достал из кожаного джузгира листы плотной бумаги. В раздумье
проверил ногтем кончик тростника.
Он писал в Фес.
Он перечислил тамошнему султану все города, все дороги,
неосмотрительно вписанные в «Дорожник»:
«Он силой вырвал у меня названия городов, направления дорог, места
оазисов. Ему я назвал...»
Сверяясь с «Дорожником», подолгу щуря усталые глаза, он не хотел
пропустить ни одно название из вписанных в книгу городов, крепостей,
замков, оазисов.
Назвав это и проверив, что ничто не пропущено, он продолжал:
«Но утаил...»
Ибн Халдун перечислил все, что вычеркнул в черновике, припомнил
глухие, малоприметные селения, заслоненные песками от караванных дорог.
Он перечислил эти места: там можно скрыть от нашествия, от огня, от
меча, от равнодушия невежд и от корысти злодеев все, что надлежит из века
в век хранить, то, без чего народ останется как путник без рубища на ветру
веков.
«И еще я утаил...»
Теперь он вспоминал те, какие знал из самых дальних, укромных, глухих
селений, уединенных колодцев, покинутых карфагенских руин и руин римских,
— места, что могут стать тайниками, убежищами.
Дописав, долго припоминал, не осталось ли мест, которые сразу не
вспомнились, но могут пригодиться.
Он снова сверил письмо с черновиком.
Когда все сошлось, он понял, что это письмо нужно послать в Магриб
скорее, прежде, чем войско, отстоявшись, двинется дальше. Ведь никто
заранее не знает, куда пойдет отсюда Тимур. Случалось, выйдя на запад и
тем утешив султанов на востоке, он внезапно сворачивал на восток, где его
уже не ждали, и это облегчало ему расправу над зазевавшимися султанами. А
чтобы легче одолеть врагов на западе, прикидывался, что идет на восток.
Никто не мог сегодня сказать, куда он пойдет завтра. Даже из старейших его
соратников не все понимали такие начала походов:
«Не может, что ли, сразу сообразить, в какую сторону ему надо?..»
Ибн Халдун приметил: Магриб привлекал Тимура. Он уже многое вызнал о
Магрибе. Это значило, что завоеватель завтра же может двинуться туда.
Проницательный Ибн Халдун подумал и другое: Тимур не скрывал своего
влечения к Магрибу, а если Тимур еще до начала похода говорит, что намерен
пройти через Магриб к океану, не отводит ли он глаза приглядчивых врагов
от иных дорог, о коих помалкивает, но куда готов нагрянуть?
Ибн Халдун собрал все листки черновика, кое-где потемневшие от золы и
сажи, и вернул их в очаг.
Собрав с полу перед очагом щепки, припасенные на растопку, он
забросал ими черновик и, привычно, быстро посверкав кресалом, раздул
огонь.
Сухие щепки вспыхнули. Бумага зажглась. Сквозь розовые лепестки огня
снизу от бумаги поднялись, завиваясь, бурые, густые струйки дыма, пока и
весь черновик не вспыхнул живым пламенем.
Когда от рукописи остались черные лоскутки пепла, похожие на вороньи
перья, Ибн Халдун взял из угла палку и перемешал весь пепел с золой.
Постояв у очага, словно отдышавшись, он послал слугу звать человека
от Бостан бен Достана.
Вошел нестарый, приземистый, круглоплечий, широкоголовый коротыш с
круглыми растопыренными ушами, с пепельно-серыми обветренными губами. На
его низком насупленном лбу чернели глубокие морщины и вздулись серые бугры
— не лоб, а пашня, изрытая сусликами. Жидкая круглая бородка, красная, со
странным бурым оттенком, как бы опаленная пламенем.
С ним вошел мальчик, ничем на него не похожий, очень бледный, бледный
до синевы, с иссиня-черными длинными глазами, с пухлыми влажными губами.
Коротыш подошел ближе. Остановился, переваливаясь с ноги на ногу. Ибн
Халдун ему сказал:
— Чтоб хозяин твой скорей шел на Прямой Путь. Там рабат перса. А как
тому подворью названье, не знаю.
— Перса? Я тот хан знаю.
— Знаешь?
— Я сызмала с караванами.
— Что-то ты на араба не похож.
— Меня на базаре купили. А откуда привезли на продажу, продавец
запамятовал. Из добычи я. И потому мое имя — Добыча. Хорошо, а? Добыча!
Лучше, чем прежде звали.
— А как звали прежде?
— Прежде? Никто не знает. Да не может быть, чтоб было лучше. Добыча!
Вот это да!
Добыча. Так переводится его имя — Ганимад.
— Ну спеши, спеши. Передай мое слово хозяину.
— И передам, и приведу. Без меня он туда дорогу не разглядит: я его
так притулил, сам он оттуда не выберется. Сызмалу сюда хожу, как пророк
Мухаммед! Слыхал? Он тоже сюда с караванами хаживал. Тоже небось
торговать.
Ибн Халдуну не понравилось такое братанье караванщика с пророком.
— Ступай. Дела ладятся, пока быстро деются. Тогда скорей удаются.
— Вот верно! — согласился Ганимад. — Тогда ладятся. Спешу. А?
— Не забудь, что сказать.
— Я? Я сто караванных дорог помню. Иные и не видны на земле, когда
через пески. Я их, не глядя, помню. А тут и помнить нечего. Бегом приведу.
На Прямой Путь.
И обернулся к мальчику:
— Посмотрел? Вот он и есть большой человек из Каира.
Ибн Халдун заметил нездешний облик мальчика.
— Чей он?
— Мой. Покупка. Теперь ему имя Иса.
— Откуда?
— Когда я пошел хорошо жить — караваны вожу, везде всех знаю, —
надумал себе купить мальчика, как прежде меня купили. Я знал, чего надо
такому: помню, чего хотел себе, то и даю ему. А купил на том самом рынке,
у самого того торговца, который прежде продал меня. Мальчик добыт пиратами
на румском корабле. По-нашему не понимал. Купил его, и теперь я уже не
один.
— Святое дело — выкупать невольников.
— Святое? Не знал. Купил, и вот он!
Ганимад ушел, переваливаясь, отставляя широкий зад, привыкший к спине
осла на долгих дорогах.
Мальчик, оглядываясь на худощавого белобородого старца, последовал за
Ганимадом.
Вскоре Ибн Халдун взял свою палочку, опаленную в очаге, кликнул Нуха
и слуг и пошел к Сафару Али.
Прошел через Дамаск. Жизнь смолкла. Люди нашумелись. Завоеватели
наликовались. Напраздновались. Награбились. Завоеванные навопились.
Наплакались. Кто уцелел, примолк. Погибшие еще лежали среди щебня. В
городе становилось нехорошо.
У ворот не оказалось хозяина: привратник сказал, что Сафар Али
прихварывает, отлеживается у себя в маленьком закутке над воротами.
Но тут же за воротами на каменном уступе под сводами сидел Бостан бен
Достан. Ганимад не обманул: доставил купца быстро.
Ибн Халдун, зорко оглянув двор, приметил уединенный угол и повлек
туда за собой Бостан бен Достана.
Прошли мимо прикрытых и мимо приоткрытых дверей, где в полутьме келий
разные люди таились, жили настороже — прислушивались, приглядывались ко
всему двору.
Проходя, Ибн Халдун увидел воротца во второй двор, забросанный
зеленовато-золотой соломой. На соломе стояли и возлежали незавьюченные
верблюды, жуя пенящуюся жвачку.
Резко свернув с пути, Ибн Халдун вовлек купца в этот двор,
остановился между жующими, покряхтывающими, поревывающими верблюдами.
— Я вас позвал.
— Наконец-то!
— Вы желаете уйти отсюда?
— Некуда. Кругом заставлено.
— Если в ту сторону, какую скажу?
— Только б уйти! Куда?
— Магриб.
— Кто ж туда пустит?
— А как пустят, пойдете?
— А мой товар?
— С товаром.
— Для моих товаров лучше Магриба места нет!
— Я вам помогал? Теперь ваш черед.
— Пешком товара не вынесешь! А верблюдов моих давно отняли.
— А вот эти?
— Сытые скоты. Да ведь не наши!
— А когда найдем?
— Навьючусь и айда!
Солома под ногами пружинилась, дышала. Они переступали с ноги на
ногу.
Бостан бен Достан забеспокоился.
— И товар цел, и верблюды найдутся, и коней купим, и караванщик
опытен, да кто ж выпустит?
— Скажите твердое слово: мое дело первей, а ваше дело с товарами
после того.
— Только б выйти!
— Путь буду открывать для моего дела.
— Сколько ни ходит купец, а домой вернется. А дом — это Каир. А в
Каире — это базар. А над базаром староста. А ему судья вы, господин! Разве
могу вас обмануть?!
— Верю. Посидите здесь, от чужих глаз с краю.
Ибн Халдун вышел, словно никого с ним и не было. Прошел к воротам.
Привратник показал ему ступеньки к Сафару Али.
Перс привстал с узкой постели в темном углу.
— О! Ко мне? Есть дело?
— Дело не без выгоды.
— В чем оно, господин?
Ибн Халдун плотно притворил за собой дверцу. В келье свет померк. Оба
присели возле узкого окна. В окно видна улица перед воротами, там
непринужденно расселись слуги Ибн Халдуна вперемежку с людьми Бостан бен
Достана.
Это не понравилось историку:
«Не распускали б зря языки!..»
Но уходить туда, к слугам, чтоб постращать их, было не время.
Ибн Халдун, косясь на окно, медлил.
Перс повторил:
— В чем же суть?
— Вы налюбовались на ту медяшку. Наигрались ею.
— Люблю играть.
— Время ее продать, пока есть цена.
— Кому это?
— Мне.
— Я знаю, слыхал: вас отпускают домой. А когда отпускают, без всякой
медяшки проводят до застав.
— А вам она на что? Завоеватель уйдет отсюда. А без него ее сила
сгинет: здесь останутся базары без товаров. Стены без хозяев. Мертвецы без
могил. Вот и весь Дамаск. Идя до вас, на этот Дамаск нагляделся.
— Дорого она стоит.
— Сколько?
— Завоеватель уйдет, цена ей станет не дороже воробья. А пока их
здесь сила, ей цена тяжелее табуна лошадей.
— Пересчитайте табун на золото.
— Золото? Она дороже: мне она спасла мое золото. Без нее меня
прикончили бы. А при ней даже по дому не шарили.
— Легче отсчитать пригоршнями золото, чем пригнать сюда табун
лошадей.
— Когда золота много, а жить осталось мало, на что золото старику?
— Чем же мне платить?
— Цена ей... Для какого дела она нужна, то дело ей и цену определит.
Вам ее не надо. Кому же ее надо?
— Верному человеку.
— Уйти от завоевателей?
— Уйти прежде завоевателей. Впереди них.
— Опередить их?
— Опередить.
— Им во вред?
— Себе на пользу они бы сами послали!
— Значит, во вред?
Ибн Халдун промолчал.
— Я понял. Старею, а понял.
Сафар Али, упершись ладонями в пол, поднялся. Опираясь о стену,
выпрямился.
Пройдя худенькими босыми ногами по постели, из-под одеяла достал
пайцзу.
— Вот она!
— Сколько же за нее?
— Я без нее беззащитен останусь. Пока они уйдут, беззащитен. Но когда
это им во вред, берите.
— Сколько же?
— Ничего, когда им во вред! Задаром.
— Значит, для нашего дела?
— Была б нам польза!
— Будет! Многим будет!
Сафар Али с размаху, как в детской игре, влепил пайцзу в ладонь
историка.
— Держите! Айда!
Ибн Халдун спрятал ее и спросил:
— На дальнем дворе у вас... Верблюды. Продаются?
— Дешево не отдам.
— Почем же?
— До нашествия почем они шли? Породу видели? Это ведь гейри! Самые
быстроногие.
— Корить не могу. За гейри всегда дорого дают. Да ведь гейри хороши
для езды, а не для вьюков!
— Полегче навьючить, так и они пойдут. Нынче они в четыре раза
дороже.
— Не дорого ли?
— Не уступлю: на подвиг человек и пешком пойдет, а караван подымают
для корысти.
Бережно прижимая к груди пайцзу, Ибн Халдун снова пошел на дальний
двор, ворча:
— Цена высока!..
Бостан бен Достан ждал, не скрывая ни беспокойства, ни нетерпенья.
— Собирайте караван, дорога открыта.
— О господи!
— Клятву помните?
— Первое дело ваше. Мои дела после того.
— Помните!
— Клянусь небом!
— Держите!
Ибн Халдун тихо, бережно, словно пайцза могла рассыпаться, протянул
ее купцу.
Двери многих келий замерли, приоткрытые во двор. Но Ибн Халдун, не
чая вблизи никаких соглядатаев, не таясь, отдал пайцзу Бостан бен Достану.
Напряженным глазом Мулло Камар заметил, как, сверкнув синим
отблеском, она перешла к купцу.
— А верблюды... Цена высока!
Бостан бен Достан отмахнулся:
— Мне б только вывезти товар: распродавшись, я могу любых верблюдов
прочь прогнать, все равно останусь при выгоде.
Они вышли вместе и прошли наверх к персу торговать верблюдов — двое
каирцев, что-то тут затеявшие на глазах у людей.
2
Бостан бен Достан побывал в келье Ибн Халдуна.
Там, в келье, взяв письмо, купец снял с себя бурнус, снял исподнюю
холщовую рубаху. Словно наложил заплату на рукав, между складками холстины
зашил плотно сложенный листок письма: на заплату никто не позарится.
Из мадрасы Аль-Адиб Бостан бен Достан пошел в хан к персу осмотреть
верблюдов, где Мулло Камар уже бессменно следил за всем двором.
Прислушивался к шагам и шорохам. Двор жил. Люди передвигались. Верблюдов
уводили со двора. Уводили, как уводят на водопой, по два, по три верблюда.
Но Мулло Камар знал: тут, на скотном дворе, есть колодец, откуда кожаным,
мятым ведром черпают воду вдосталь для пойла.
Верблюдов в этот ранний утренний час, пока было прохладно, переводили
на задворки старого базара, где, казалось, давно все дотла расхищено.
Заслоненные руинами разоренных улиц, верблюды уходили в просторное
подземелье, куда прежде съезжавшиеся на базар крестьяне ставили на день
ослов и лошадей.
Вожатый, привыкнув проводить верблюдов без помех, не поостерегся, не
насторожился, когда следом увязался из этого хана жилец, трудолюбиво
топоча мелкими шажками.
В глуши подвала, пропахшего перепрелым навозом и клевером, хранились
вьюки Бостан бен Достана.
Верблюдов вьючили, бережно вынося вьюк за вьюком из темноты склада.
Вьючили безмолвно, быстро, умело.
Если кто из верблюдов вздумывал пореветь, ему торопливо накидывали на
голову бурнус либо колючий волосяной мешок, и верблюд смолкал. На этот
случай бурнус лежал поблизости поверх вьюков.
В подземелье, в хлопотливой тесноте, Мулло Камар протиснулся между
верблюдами, спеша юркнуть куда-нибудь в самую темень.
Его бы никто не приметил, не столкнись с ним Иса. Незнакомый человек
встревожил мальчика, привыкшего к неизменным караванщикам, среди которых
он рос.
Видя, куда скрылся Мулло Камар, Иса сказал о нем Ганимаду. Караванщик
не прервал дела, но велел мальчику:
— Пригляди.
Мулло Камар, сев во тьме распахнутого склада, откуда только что
вынесли последний вьюк, присматривался к сборам каравана, спеша понять:
чей караван, что за поклажа, куда пойдет?
Говорили по-арабски. Мулло Камар этого языка не знал.
Вдруг он сообразил, что этот караван можно остановить и свою пайцзу
можно возвратить, если кликнуть сюда Тимурову стражу, если объявить ей,
что украдена пайцза и ею завладел коротыш караванщик, намеренный увезти из
Дамаска законную добычу завоевателей. Так будет объяснена потеря пайцзы,
начисто будет снят позор за ее потерю, а Повелителю преподнесена изрядная
добыча: опытным глазом глядя на вьюки, Мулло Камар понимал, что дешевый
товар не вьючили бы так помалу, да и вьюки не были бы увязаны столь
бережливо.
Взыграв надеждой, он рванулся отсюда неприметно, как неприметно вошел
сюда.
Неподалеку еще стояли вьюки, прислоненные один к одному. Он видел
бурнус, брошенный в пылу работы поверх вьюков.
Заслоненный вьюками, он стянул бурнус на себя и, прикрываясь им,
затесался между хлопотливыми караванщиками, одетыми в такие же бурнусы.
Так он дошел до выхода из подвала и, помахивая коротенькими руками,
деловито заспешил мимо арабов.
Но мальчик Иса показал Ганимаду на ускользавшего купца.
На этих задворках, в глуши руин, завоеватели опасались появляться.
Поэтому здесь арабы расхаживали вольнее, чем на больших улицах, где
дамаскины были беззащитны перед своеволием завоевателей.
Арабы, видя незнакомца в арабском бурнусе, заговаривали с ним, о
чем-то спрашивали. Он не понимал и не умел им ответить. Но, отмалчиваясь,
он пугал их: дамаскины сделались боязливы, когда ныне их жизнь стала
дешева. Чем больше опасались за себя, тем они зорче становились:
прикидывался глухим, прошмыгивал мимо, как мышь, но они смотрели ему
вслед.
Спеша, он заблудился в незнакомых развалинах. Приостановился, смекая,
с какой стороны пришел, где скорее встретится конная ли стража или
какой-нибудь воин...
Вдруг в промежутке между руинами в ярком утреннем свете сверкнула
красная косица — царский гонец в лисьей шапке!
Мулло Камар кинулся наперерез гонцу.
Не отставая, вслед за Мулло Камаром бежал Ганимад, на бегу вытягивая
из-за пояса короткий меч, с каким караванщики ходят в дорогу.
Между руинами, по щебню нелегко было Мулло Камару выскочить на дорогу
прежде гонца.
Оступаясь, поскальзываясь, Мулло Камар успел.
Гонец Айяр, ссутулившийся под лисьей шапкой, опередил свою охрану,
хотя и побаивался руин вражеского города.
Взвидев человека в развевающемся арабском бурнусе, рванувшегося
навстречу коню, Айяр, откинувшись в седле, сам взмахнул скорой саблей.
Позже, когда настал полдень, обмотав колокольцы тряпицами, чтобы
лишним звоном не привлекать любопытство прохожих, Ганимад повел караван.
Караванщик выбрал самый жаркий час, когда, разомлев, праздные люди
разбредаются по тенистым закоулкам и ленятся вникать в чужие дела.
В этот белый от зноя полдень Ибн Халдун вышел на каменную крышу
мадрасы Аль-Адиб. Горячий ветерок тихо шевелил тяжелый край лилового
бурнуса, а Ибн Халдун смотрел, как мимо неторопливо шел караван,
предводимый Ганимадом, восседающим на рослом белом осле. Как, не глядя по
сторонам, рядом с Ганимадом на вороном жеребце ехал Бостан бен Достан,
скрыв голову под белое покрывало, прижатое к голове широким черным
ободком. Позади последнего верблюда на мулах проехали слуги-охранители,
вооруженные копьями и короткими мечами, а среди слуг — мальчик на муле.
Так пошло письмо историка к султану в Фес.
Ибн Халдун смотрел им вслед и прислушивался.
Было тихо, Дамаск молчал.
Караван завернул за поворот. Пошел в Магриб.
Обернувшись, Ибн Халдун не разглядел черного Нуха.
Нух взял старого ученого под руку, повел к ступеням.
Ибн Халдун не видел ступенек перед собой, и черный Нух, прежде чем
соступить вниз, ладонью вытер ему глаза.
Гонец Айяр, намного опередив свою охрану, прискакал во двор Пегого
дворца.
Когда он готов был рассечь голову кинувшемуся на него арабу, он вдруг
увидел знакомое лицо, хотя и не успел вспомнить, где случалось его
встречать.
Не успел ударить, а Мулло Камар запрокинулся, мертвея, но все еще
глядя Айяру в глаза.
И лишь когда упал, из его спины показался короткий меч, столь
сноровисто кем-то брошенный, что глубоко вонзился в спину купца из
степного Суганака.
Туго,
...Закладка в соц.сетях
