Жанр: Электронное издание
Molnienosnyy_Bayazet
...ших.
Слуги подносили ему блюда с различными кушаньями, но при входе гостя
они остановились, держа блюда на вздетых руках.
Мимо них Ибн Халдун приблизился к Тимуру, и Тимур протянул к историку
руку. Ибн Халдун поцеловал руку Тимура. Тимур пригласил Ибн Халдуна сесть.
Подогнув ноги, историк сел.
Движением бровей Тимур подозвал одного из людей и указал ему сесть
около Ибн Халдуна.
Этот оказался законоведом хуруфитского толка. Он владел и фарсидским,
и арабским.
Ибн Халдуну показалось, что этого переводчика-хуруфита где-то он
встречал. Эти глубокие, как прорези, впадины на щеках, глаза, запавшие под
лоб так глубоко, что лоб казался козырьком византийского шлема над
глазами.
Видел его, но не теперь, не в Дамаске. А где же еще он мог его
видеть?
Хуруфит говорил на арабском языке на сочном багдадском наречии и не
смотрел на Ибн Халдуна, однако чутко улавливал каждое его слово.
Ибн Халдун, наслышавшись о склонности Тимура к истории, ожидал
расспросов о своих книгах.
Тимур спросил о другом.
— Много путей пройдено вами по дорогам Магриба, — сказал Тимур. — Я
слышал.
— Каждый человек проходит лишь те дороги, которые ему предназначил
аллах.
— Я еще не прошел по Магрибу. Значит, аллах мне не предназначил?
В этих словах историку почудилась угроза.
— Но кто знает предназначения аллаха! — выскользнул из-под вопроса
историк. — Никто не знает. Хотя каждому надо быть готовым к ним.
— Кто же может готовиться, не зная, чего потребует от него аллах? —
лукаво спросил Тимур, уверенный, что загнал историка в тупик.
— Аллах заведомо дает знать людям, побуждая в них влечение к тем или
иным делам. К тем или иным путям. А потом подвизает человека на эти дела,
направляет на эти пути. Человек только должен прислушаться к влечениям,
какие влагает в него аллах, и следовать этим влечениям, славя аллаха.
— Весомые слова! Но мне надо подробно знать эти пути, ибо меня влечет
к ним! — твердо сказал Тимур.
— Чем эти пыльные пути могут привлечь великого человека? — удивился
историк.
— Мне надо выйти на берег океана, где кончается мыслимый мир, где
аллах положил предел путям человека.
— Но там живут только бедные люди в тяжком труде над бесплодной
землей! От них нечего взять.
— Бывает полезно взять не от людей, а самих людей, если аллах
просветил их знанием или ремеслом.
— Бедные берберы бродят среди колючек пустыни, озираясь, чтобы их не
растерзали львы. И это вся их жизнь.
— Озираясь на львов, они построили Фес и перешагнули в Кордову! Бродя
среди колючек, воздвигли дворцы и в бесплодной пустыне подняли мраморные
водометы!
— Из этих слов можно сложить стихи! — торопливо похвалил Ибн Халдун с
умелым восхищением, вдруг догадавшись, что Тимур хорошо знает дорогу до
океана и теперь только испытывает, можно ли верить историку.
«Однако все ли он знает?» — колебался Ибн Халдун.
А пока они говорили, слуги одно вслед за другими подавали блюдо за
блюдом.
И вдруг Ибн Халдун так резко узнал хуруфита, что даже вздрогнул: это
был тот человек, которого султан Баркук отпустил к Тимуру, чтобы Тимур
узнал, как Баркук наказал посла за дерзость.
«Но помнит ли он меня, как я стоял справа от Баркука в ряду
законоведов? Я стоял, когда убивали посла. Помнит ли меня хуруфит, узнал
ли?..»
Хуруфит бесстрастно переводил, не глядя на историка.
Тимур ничего не ел. Не прикасался к блюдам. Все, что предлагали ему,
он отсылал наружу, гостям, заполнявшим поле перед рабатом.
Наконец он резко поднял голову:
— Мне надо знать эти пути. И вам надлежит описать их. Подробно!
Чтобы, слыша вас, я видел Магриб ясно, будто сам там побывал.
— Ваше желание соответствует воле аллаха! — привстав, поклонился
историк. — Повинуясь вам, я повинуюсь воле аллаха.
— Милостивого, милосердного! — подсказал Тимур и из поднесенных блюд
задержал чаши с лапшой, приказав поставить их между ними.
Хотя без ложки было непривычно есть похлебку, однако Ибн Халдун по
опыту своих скитаний между берберами догадался, как это делать.
Лапша оказалась наваристой, душистой от приправ и овощей, но
пресноватой. Однако он быстро опустошил чашку и похвалил:
— Ах!
Это понравилось Тимуру. Он велел поставить им и другое блюдо, явно
нравившееся ему самому, — фазана, запеченного в рисе.
Отведывая, оба выражали друг другу удовольствие от такого
замечательного кушанья. Но ни о чем другом не говорили.
Оба за едой украдкой присматривались друг к другу. Но когда Тимур
замечал, что историк поднимает глаза, чтобы взглянуть на него, он поспешно
опускал глаза к фазану. А когда Ибн Халдун ловил на себе пытливый,
пронзительный, как удар стрелы, взгляд Тимура, он умело делал лицо
улыбчивым, приятным для собеседника, придавая своим морщинам благообразие
и мягкость. Долго глаза их не встречались, и, похваливая фазана, умело
приготовленного кабульскими поварами, каждый высказывал это как бы самому
себе, а не собеседнику.
На этом закончилась их первая встреча.
От Тимура его повели уже не в прежнюю палатку, а в новый шатер,
накрытый плотной полосатой шерстяной тканью, не пропускавшей ни дождя, ни
зноя. Пол застелили коврами и постель покрыли теплыми одеялами.
Глядя на это, Ибн Халдун понял, что его не намерены отпускать в
Дамаск.
Он понял, что понадобился Тимуру, дабы проверить путь через все
города Магриба, а может быть, и до Кастилии!
Но это будет путь уничтожения, гибели всего, что создано арабами за
восемь веков со времен пророка Мухаммеда. И своими руками историк
прочертит этот путь по руинам родины!
Тимур предупредил или только проговорился, что уже знает Магриб.
Любой караванщик мог ему начертить любую дорогу, но не каждый караванщик
знает, где хранятся главные ценности народа — его знания, его заветные
сокровища.
Надо было обозначить все дороги, но миновать тот путь, который ведет
к душе народа.
3
В субботу утром перед историком снова возник Анвар бен Марасул и
принес листы александрийской бумаги, наточенные тростнички в серебряном
пенале и серебряную, украшенную бирюзой чернильницу, где лежал пучок
пакли, пропитанный коричневатыми чернилами.
Все это подношение Анвар бен Марасул сперва показал Ибн Халдуну,
чтобы он оценил, сколь все это добротно.
Ибн Халдун попросил поискать ему писца с быстрым и разборчивым
почерком.
Анвар вызвался сам и, поспешив, возвратился со своими пеналами,
чернилами, со своей бумагой.
Ибн Халдун заговорил, удобно сев, перебирая пожелтелые костяные
четки, припоминая дороги от Александрии до Рабата.
Одни из дорог шли берегом моря, и старик вспомнил многие радостные
места, где так счастливо жилось ему в юные годы.
Вспомнил дорогу через Кейруан, где велики святыни для верующих и
весьма изобильны караван-сараи для путников.
Вспомнил латаные паруса быстрокрылых кораблей за причалами острова
Джербы, где в былой карфагенской крепости среди мраморных стен ютятся
пираты, деля добычу и взимая дань с кораблей, приходящих с моря.
Вспомнил мир юности и, говоря о дорогах, не раз еле сдерживал
рыданья: как счастлив там был! Как счастлив! В те годы много раз лишь
случай сохранял ему жизнь, а бедствия, разорения, бегства, вся пережитая
горечь тех лет казались ему теперь, сквозь жемчужный туман времени,
розовыми минаретами между серебряными облаками.
Он говорил сквозь слезы, а писец быстро записывал, ибо вслух Ибн
Халдун называл только города, селенья, крепости и дороги между ними. И он
сжимал губы, когда вспоминал самое дорогое для народа — его святыни, его
книгохранилища, его сокровищницы. К таким местам он не назвал путей,
словно запамятовал, словно эти места недостойны памяти.
Прошло немного дней. Еще Ибн Халдун не успел досказать писцу этот
дорожник по Магрибу. День ото дня он диктовал медленнее, порой
задумываясь, и, закрыв глаза, что-то припоминал. Получался дорожник по
всей долгой жизни историка. Он стал осмотрительней и порой не знал, где
остановиться, что назвать, о чем умолчать. Так хотелось вспомнить, что от
Габеса в пустыню уходит неприметная тропа, по которой можно дойти до
источника, обросшего пальмовой рощицей. И там черные шатры и небольшая
белая-белая мечеть, где он был счастлив. Но зачем называть эту рощу, где
притаится народ в случае нашествия? Пусть никто не узнает об этой тропинке
через пески, кроме тех, кто уйдет по ней к спасению, а хотелось назвать
это место, ведь и Габес мил ему только из-за той тропинки, уводящей через
пустыню к тенистому оазису.
А неподалеку от Барды в развалинах карфагенской дачи уцелели подвалы,
где прежде язычники выдерживали вино. Путь в укромное место неприметен для
чужеземцев, и при нашествии многие ценности будут укрыты там. Нет, нельзя
назвать это место. Многое надо понять прежде, чем назвать то или иное
место, ведь, написав, вычеркнуть уже ничего нельзя, писец спросит:
«Зачем? Если такое место есть, зачем вычеркивать?»
И его нечем будет переубедить.
Когда дорожник записали едва до половины, историка позвали к
Повелителю.
Было утро. Уже не раннее, пасмурное. В день оно еще не перешло. Дуло
сырым, еще ночным холодом, и не видно было, что распогодится.
В прошлый раз он шел туда с любопытством и волнующими предчувствиями,
теперь — с тревогой. Теперь он шел, пытаясь угадать, о чем его спросит
Рожденный Под Счастливой Звездой. Теперь, как те вельможи, он не мог
одолеть страха от бессилия угадать: зачем он понадобился там в неурочное
время?
Он шел, тяжело переступая, через поле, где нынче, в будний день, не
было ни ковров, ни гостей. Только стояло много лошадей, и не на приколах,
а на смыках. Влажные холодные ремни смыков из десяти поводков держал один
воин. Так держат лошадей, когда собираются вот-вот в дорогу.
Из-за лошадей Ибн Халдун не сразу увидел вход в рабат Повелителя, а
то еще издалека среди людей, толпившихся перед ковром, узнал бы пятерых из
каирских мамлюков, вельмож султана Фараджа.
Они, окруженные людьми Тимура, стояли парадные, праздничные, чванно
подняв подбородки в чаянии высочайшего собеседования с Повелителем.
Их не беспокоила задержка перед глухим ковром, молчание в ожидании:
их сюда позвали, они не напрашивались.
Но вдруг они встрепенулись в смятении, в растерянности: их ожгло
страхом, когда увидели тяжелую, спокойную поступь Ибн Халдуна. Много
говорили и шептались по всему Дамаску, обнаружив исчезновение визиря.
Был слух, что он убит, но спорили — дамаскинами ли из ненависти к
каирцам, Тимуром ли из ненависти к дамаскинам. Но что его нет в живых,
было каждому ясно, ибо, если бы был жив, не ушел бы от своей кельи в
мадрасе Аль Адиб, когда все его неприкосновенные вьюки оставались там.
И откуда теперь он явился сюда, проходя через татарский стан, как
через свое магрибское владение, уверенно и сановито?
Мамлюки, кланяясь ему, стыдливо прикрывали на себе ладонями
драгоценные наряды и украшения — золотые пряжки на поясах, сверкающие
разноцветными огнями камней перстни на пальцах.
Когда Ибн Халдун прошел ко входу, степенный широкобородый барлас,
пойдя впереди Ибн Халдуна, крикнул внутрь шатра имя историка.
Не дожидаясь отклика, барлас откинул полу ковра, и следом за ним
вошел Ибн Халдун, а следом за Ибн Халдуном впустили оробевших мамлюков.
Тимур сидел в высоком легком кресле, обитом зеленой кожей, в красном
праздничном халате, какой он надевал редко. Кресло было высоким: когда
вошедшие, и среди них рослый Ибн Халдун, остановились, Тимур, сидя в том
кресле, оказался с ними вровень. Он часто наклонялся, чтобы потереть ногу,
нестерпимо разболевшуюся от сырой погоды.
Он показал им сесть, кивнув Ибн Халдуну на место между собой и
мамлюками. С другой стороны опустились на колени переводчики. Теперь Тимур
сидел высоко над ними.
— Мир вам, о амир! — воскликнул Ибн Халдун, скользнув по бороде
ладонями.
— И вам мир! — милостиво ответил Тимур, не отнимая ладони от больной
коленки.
Наступило молчание.
Тимур ждал, глядя на мамлюков.
Понимая, что больше молчать нельзя, кося глазами не на Тимура, а на
историка, старший из них заговорил:
— О великий государь! Справедливейший! Милостивейший!..
— Милостив един лишь бог! — прервал его Тимур.
В этом было его предупреждение: «Милостей не обещаю!»
Мамлюк его понял, сбился с продуманной речи и, видно уже сам себя не
слыша, досказал:
— Раскрываем перед вами ворота Дамаска!
— Кто раскрывает?
— Мы приказали нашему войску не противиться вам.
— А вы дадите двести тысяч золотых динаров, чтобы заплатить за наши
труды при вступлении в город, как я вас о том предвозвестил?
— От купцов Дамаска, ожидающих неприкосновенности, мы за эти дни
собрали только сто тысяч.
— Где же они?
— Мы храним их у верных людей в мечети халифа Валида, в сокровищнице.
— Сто тысяч — слишком тонкая стена, ее станет ли, чтобы заслонить всю
слободку купцов? Тонка такая стена! Я сказал: двести!
— Но у них этого нет!
— Это Дамаск! Если я скажу — триста, завтра они найдут и триста.
Купцам нужна защита, чтобы уберечь остальное.
— Купцы Дамаска пришли с нами. Они ждут снаружи.
— Впустить купцов! — приказал Тимур.
Теснясь в попытке заслониться один другим, купцы вошли и поклонились
Повелителю.
Он не предложил им сесть, но стремительно, как в битве, оглядел их
всех.
— Хотите уцелеть?
— О Повелитель!..
— И с семьями?
— О!
— И сохранить имущество?
— О аллах! Еще бы!
— Триста тысяч динаров. Найдете?
— Откуда бы! И так тяжело!
— Это сто-то вам тяжело?
— Не сто, великий Повелитель, мы собрали двести.
— Где эти двести?
— Вручены сим благочестивым властителям из Каира.
— Каирцы! Как же вы сказали — сто?
— Запамятовали.
— Сколько же динаров прибрано в мечети?
— Сто тысяч! — ответил старший мамлюк.
— А еще сто вы разделили между собой? Хотели обсчитать меня?
Мамлюки молчали, слыша, как все в них слабеет, как все в них
опускается.
Тимур обратился к Ибн Халдуну:
— Это ваши соратники?
— Только попутчики в походе!
— Что вы о них сказали бы нам?
— Лжецам не должно быть снисхождения. О амир! Можно ли лгать перед
лицом великого провидца, пронзительным взглядом проникающего сквозь суть
вещей и сквозь разум собеседников!
— Их нельзя казнить, пока они не признаются, куда скрыты остальные
сто тысяч. А если они скажут, казнить их будет не за что!
Старший из мамлюков кинулся лбом вперед к ножкам кресла.
— О милостивый!.. Они все в одном месте.
— Не успели разделить?
— О милостивый! Возьми их. Они там же, в тайнике у халифа Валида, в
Омейядской мечети.
— Кто из вас знает место тайника?
— Ключ вот у него! — показали они на человека, сидевшего чуть позади
остальных.
— Вот он и останется отдать их нам. С вас же эта вина снята, что
скрыли от меня золото. Но ваш спутник, славнейший ученый Абдурахман Вали
ад-Дин бен Халдун, здесь назвал вас лжецами. А лгали вы мне, а я не прощаю
лжи, ибо сам чужд ей. Потому не за золото, а за ложь вам четырем отрубят
головы. Вы же, купцы, пойдите, сами посмотрите, как этим каирцам отрубят
головы, и подумайте, не вернее ли будет отыскать ту третью сотню тысяч,
которая укроет от бедствий войны вас, и жилища ваши, и скарб ваш, и жен
ваших. Пойдите. Посмотрите... И скажите, найдете ли...
У мамлюков не было сил выйти, они было поползли к выходу, но их бодро
подхватили под локти и выволокли.
Ибн Халдун не взглянул на них. Он был удивлен и восхищен памятью
Тимура, так твердо запомнившего нелегкое имя ученого.
Вскоре же загромыхали барабаны, коими принято ободрять палачей и
заглушать возражения казнимых.
— Четверо лжецов — невелика цена за купеческую щедрость! — сказал
Тимур Ибн Халдуну.
— О амир! Я дивлюсь вашей мудрости.
Переводчики, стоя на коленях, привычно, бесстрастно переводили все
это, когда оставшийся каирец на хорошем фарсидском языке сказал:
— Так им и надо!
— Откуда ты знаешь этот язык? — удивился Тимур. — Ты же промолчал все
это время!
— Я не мамлюк. И не араб. Я персидского рода. Обжился в Каире.
Обжился, но персидского рода. Я купец. Я тут невзначай с ними. Помилуй
бог!
— Я давно его знаю! — сказал Ибн Халдун. — Хороший человек. Его зовут
Бостан бен Достан. Он из моего Файюма.
— Почему они тебе доверили свое золото?
— Они все знают, я не столь жаден, как они сами. Жаден-то жаден, а
все ж не столь.
— Ступай. Спроси себе лошадь и жди нас. С нами поедешь в Дамаск. В
эту мечеть. И вы, учитель, с нами!
— О амир! Я ликовал в предчувствии дня, когда Дамаск будет озарен
вашим вступлением!
— Я наказал лжецов, но я не люблю и льстецов.
— Но у меня есть доказательство этим словам!
— Есть?
— Вот ключ от дворца Каср Аль Аблак. Он подготовлен мною для вас.
Ибн Халдун, как факир на базаре, выхватил из-за пазухи бронзовый
тяжелый ключ и на сомкнутых ладонях почтительнейше поднес его Тимуру.
— Я люблю подарки! — кивнул Тимур. — Но самый дорогой — это когда
человек подтверждает свои слова. Я люблю правду. В правде — сила.
— Но и в силе правда! — ловко подсказал Ибн Халдун, зная этот девиз
Тимура.
Еще не успели смолкнуть зловещие барабаны, как в шатер вошли
торопливо и уверенно, как входят с большой вестью, тот широкобородый
барлас и другой из военачальников Тимура, говоря:
— О великий государь! Весть, весть!
Тимур, мучительно в это время растиравший ногу, сразу забыл о боли,
поднял посветлевшее лицо, слушая.
— Ворота Дамаска раскрыты. Городские власти вышли из города к нам
заявить о сдаче.
— Несите меня! — заспешил Тимур.
В шатер вошли воины, подхватили кресло, в котором сидел Повелитель, и
оказалось, что кресло это особое: у него были ручки, как у носилок, и
воины понесли Тимура, сорвав с двери ковер.
— Сопровождайте меня, учитель! — сказал Тимур Ибн Халдуну.
И тут же, заглушая барабаны палачей, заревели огромные медные трубы —
карнаи. Запели дудки, и уже иные барабаны забили тот размеренный лад, как
будто шагает могучее войско.
Поле перед рабатом все было заполнено всадниками. Все те, что в
пятницу прохлаждались здесь на коврах, теперь восседали в седлах. Не
осталось свободных лошадей, кроме той, которую подвели Ибн Халдуну.
Он поехал позади военачальников, вельмож, царевичей, следовавших за
носилками.
Тимура несли так высоко, что он оказался даже выше окружающих
всадников.
Приостановились ненадолго, лишь за тем, чтобы принять приветствия и
подношения от властей Дамаска.
Пешие, сдав город, они, оступаясь, пошли впереди, а следом несли
Тимура, а вслед за Тимуром, сдерживая нетерпеливых застоявшихся лошадей,
ехали царевичи и свита.
Это был торжественный въезд победителей, а передовые части войск уже
хозяйничали в городе. По сторонам от шествия трещало дерево сокрушаемых
дверей, ухали и грохотали какие-то рушимые стены, загорались первые
пожары. В узких улицах слобод, где ютился простой народ, завязывались
схватки, упорные, безжалостные и молчаливые. Поэтому еще никто не
догадывался, сколь дорогой ценой простые дамаскины уступают Дамаск.
ПЕГИЙ ДВОРЕЦ
Пожары разгорались то тут, то там.
Войско Тимура втекало в город, как вязкое месиво, заполняя все улицы,
все закоулки, все дворы.
Ничто не останавливало их. Отвыкшие внимать мольбам или слушать
вопли, привыкшие бездумно давить всякое сопротивление, они вваливались в
дома, душа, убивая, заграбастывая все, что приглянется.
В узких переулках, если по обе стороны поднимались гладкие стены, а
ворота оказывались наглухо заперты, завоеватели застревали, как в ловушке;
спереди и сверху их били, чем могли, — оружием, тяжестями, кипящим
варевом, — и непросто бывало вырваться из тех узилищ назад.
Город гордо и отважно сопротивлялся во всех переулках и улицах, в
слободах ремесленников, в базарных рядах, во дворах, в мечетях — всюду,
где сплотились сообщества простых людей.
В отместку, едва одолев, воины уничтожали всех живых, в остервенении
даже по безучастным стенам сеча мечами, валя все, что удавалось свалить. В
тех развалах немало оставалось и воинов в мирозавоевательных доспехах,
задохнувшихся, обваренных, с пробитыми черепами, недаром сотни лет на весь
мир славились дамаскины своей сталью, своим оружием: чтобы выковать
достойное оружие, надо знать, каково оно будет в битве, а значит, надо
самому мастеру бывать в битвах, чтобы это познать.
Тимур поперек всей толчеи, огня и смрада проехал через широкий,
заваленный дымящимися бревнами, ограбляемый Прямой Путь в обширную знатную
Омейядскую мечеть халифа Валида, хранившую двести тысяч динаров из
трехсот, которые Тимур потребовал от купцов Дамаска за спокойствие и
безопасность их слобод и подворий.
Тут, на повороте улицы, Ибн Халдун свернул с пути Тимура. Никогда не
думал Ибн Халдун, что когда-нибудь вступит в арабский город, следуя за
седлом завоевателя; направился в свою келью, в мадрасу Аль-Адиб, к своим
книгам, увязанным во вьюки, к своему гнедому мулу в темном стойле. Не
легче ли стало бы на душе, если бы так, не останавливаясь, проехать через
весь гибнущий Дамаск, через все его пределы на вольный простор, уйти
отсюда прочь.
«Нет! Невыносимо смотреть на это, но немыслимо и отвернуться от
бедствия».
Но под низкими, угрюмыми сводами ворот мадрасы толпились завоеватели,
успевшие захватить приглянувшиеся им кельи. Черные, красные, белые бороды
самаркандцев. Победители уже увидели Ибн Халдуна, и у историка не осталось
другого пути, как вступить во двор, пройти мимо конюшни и перешагнуть в
свою келью.
Когда Тимур достиг мечети, ворота, окованные большими позеленелыми
бляхами, на заржавевших петлях, не поддавались привратникам, отвыкшим
отворять их, ибо богомольцы входили во двор через высокий порог в
небольшой калитке, прорезанной сквозь толщу одной из воротных створ.
Потоптавшись перед неподатливыми воротами, носильщики пригнулись —
пришлось пригнуться и Тимуру — и его кресло втиснули в калитку.
Но кресло застряло.
Назад его столь же трудно стало вытащить, как и протолкнуть во двор.
Калитка закупорилась. Внутри этой закупорки в ярости ворочался Тимур,
терзаемый болью в ноге, а еще более — нестерпимым стыдом: застрять в
воротах на виду у злорадных привратников!
Кресло треснуло.
Дощатое сиденье развалилось. Из обломков Тимур на карачках выбрался
во двор.
Под сводами ворот постоял, озираясь.
Тяжело оседая на правую ногу, потел по яркому двору. Облака сошли,
утреннее солнце, еще слабое, чтобы обжигать, ослепляло.
Пошел один, так резко припадая вправо, что казалось, опущенной рукой
достает землю. Ему не на кого было опереться: пока через калитку
проталкивали обломки кресла, никто не мог сюда пройти.
Шел, разглядывая древнее здание, еще не тронутое нашествием. Строгое
здание. Разглядывая, отвлекся от гнева. Оставаясь один, он успокаивался
быстрее, а на людях нередко раздувал гнев, даже когда в душе гнев уже
утихал.
Знающим глазом он разглядел и оценил ковры, дары верующих,
разостланные по двору перед входом в мечеть. На этих коврах молились,
когда по праздникам внутри мечети не оставалось места, а по будням в
промежутках между молитвами здесь занимались ученики улемов.
Тимура удивили две каменные башенки по обе стороны двора. Каждая
держалась на коренастых мраморных столбах, или, как говорили византийцы,
колоннах. А на верху колонн помещалась как бы беседка, разукрашенная
мозаикой, темнея кованой дверцей.
«Как туда ходят?» — подумал Тимур, глядя на эти странные башни.
Он остановился у водомета среди мощеного просторного двора.
Чистая шаловливая вода, виясь, струилась по желобу.
Тимур помыл в ней руку, ополоснул лицо.
Только тут и настигла его свита.
Двор был ярок, солнце било в глаза. Только вдали под навесом,
опирающимся на древние столбы, было тенисто и свежо.
Тимур прошел туда через весь двор.
Сел на холодноватой темной плите, видя в другой стороне двора ворота
и калитку, через которую сюда втиснулся.
Теперь через эту калитку вваливались завоеватели.
Тимур приказал удалить их, оставить только сотню охраны,
военачальников, переводчиков.
Привели настоятеля мечети и христианских священников, служивших у
саркофага Иоанна Крестителя. Надгробие Иоанна блистало под множеством
свисающих над ним лампад там же в мечети, справа от входа. Привели и
казначея мечети, и христианина ключаря, удивительно тощего высоченного
человека с императорским именем Константин Длинношеий.
Тимур, потирая ногу, слушал допрос.
Ему переводил пожилой законовед-хуруфит Ар-Рашид, некогда побывавший
у султана Баркука.
По преданию, мечеть халифа Валида построена на месте византийского
храма, а храм стоял на месте тех финикийских тайников, куда еще царь Дарий
Кадаман запрятал сокровища Персидского царства, выступая на Александра
Македонского. Отсюда и забрал эти сокровища Александр, сокрушив Дария.
Позже хранились тут баснословные богатства славного Саладина, свезшего их
сюда при нашествии крестоносцев. Крестоносцы долго осаждали Дамаск, не
смогли одолеть защитников, но Саладин умер в одной из келий мечети, не
решаясь отдалиться от своих богатств и зная, что нигде нет тайников
надежнее этих.
Хранитель сокровищ в тайны хранилищ не посвящал не только слуг, но и
ни мусульманских, ни христианских священнослужителей.
Выяснив это, священнослужителей отпустили с несмертельными
повреждениями. Длительнее тя
...Поділитися у соцмережах
