Жанр: Электронное издание
Molnienosnyy_Bayazet
...нулся допрос казначея: завоеватели спешили
узнать, где же тут лежат мешки с двумястами тысячами динаров, ибо Бостан
бен Достан затерялся среди воинов при въезде в город.
Тимур оглядывал казначея, любуясь его упорством.
— Я не брал из ваших рук ни золота, ни серебра, ни дерьма! Как же я
отдам то, чего вы мне не давали?
Палач заботливо раскладывал и готовил для дальнейшей беседы
разнообразные клещи, шипы, кольца. Палач умел давлением на ноги приводить
в движение языки, пересчитывая пальцы, оживлять память у собеседников.
Опытный палач приготовился. Но, видно, недаром столь надежны здешние
тайники: тайники дотоле крепки, доколе их тайна нерушима, вскрой тайну, и
тайник нарушится. Замком замыкают дверь, но тайну замком не замкнешь.
Тайну может хранить только тот запор, к которому нет ключа. А таким
запорем может быть лишь человек. Тем и крепка тайна сокровищниц, что ее
таят крепкие люди.
Тимур перехватил пренебрежительный взгляд казначея, покосившегося на
палача. На опытного палача казначей взглянул, как на самонадеянного юнца,
готовый его обыграть в поединке, даже если выигрышем окажется смерть:
смерть станет выигрышем казначея, ибо тайна останется скрытой.
Тогда Тимур раздосадовал палача, велев ему убрать все свои игрушки.
Тимур не мог вспомнить имени Бостан бен Достана, но описал купца так
кратко и точно, что его сразу нашли и привели.
Тимур поставил его перед казначеем.
— Вот, казначей отнекивается от золота, взятого у тебя.
— Э, воин! — заспорил казначей. — Зачем перевираешь? Я говорил, что
не брал у тебя. А принял ли я от него, он спросит сам.
Бостан бен Достан сказал:
— Ты взял двести тысяч динаров. Отдай их.
— Я не брал двести!
— Я из рук в руки тебе передал.
— Сто, а не двести.
— Отдай сто.
Тимур нетерпеливо прикрикнул на обоих:
— Разберитесь-ка, где же остальные сто?
Бостан бен Достан напомнил:
— Ведь ты брал и еще сто!
— Из твоих рук?
— Нет. Но при мне.
— При тебе, да не от тебя.
— Я при том был тут понятым. Забыл, а?
— Понятым? Я помню: был.
— Вот я и говорю. От имени тех, кто при мне принес тебе: отдай и те
сто.
— А они? Ты был одним из пяти.
— Из тех я один цел. Ключ вот он, у меня.
— Как один?
— Тех убили.
Казначей помолчал, опустив глаза.
— Я только говорю: не ты их мне дал. А как тех уж нет, бери, возьми.
Тебе отдам, когда они тебе ключ вручили.
Тимур, перебив его, спросил:
— А где сокровища мечети? Где сокровищница?
Казначей недобрым взглядом покосился на Тимура. Таким же жестким,
упрямым взглядом, каким прежде смотрел на палача.
— Сокровища мечети от аллаха. Он один им хозяин.
— Здесь всему хозяин я.
— Э, воин! Идешь против бога? — и, не дожидаясь ответа, позвал Бостан
бен Достана: — Иди возьми эти двести. Тебе отдаю.
Когда внесли плоские кожаные мешки, желтоватые, прошитые по шву
белыми жилами, Тимур не стал переспрашивать казначея, а приказал осмотреть
всю мечеть: в тайнике, где хранились двадцать мешков, в каждом по десять
тысяч динаров, больше ничего не оказалось. Но могли быть другие тайники!
Умелые воины скоро нашли лестницы, хранимые ключарем Константином.
Влезли на вершины столбов, долго там отпирали неповоротливым ключом замки
в дверцах кладовых. Тщетно дергали в нишах решетки из кованых прутьев.
Наконец взломали или отперли и вломились в то, что казалось каменными
башенками, а оказалось ризницей, сокровищницей, хранилищем приношений от
верующих и остатков кладов, некогда хранимых здесь в разные времена.
Тимуру снесли оттуда и перед ним расставили тяжелые серебряные персидские
блюда, две золотые сельджукские чаши с длинными надписями, книги в
драгоценных окладах, блюдо, на коем оказалась вычеканена острорылая свинья
с десятью поросятами и небрежно написанное имя — Антиох.
Оклады с книг срывали. Из золотых кружев на окладах кинжалом
выковыривали драгоценные камни. Пергаменты древних рукописей, выпадая из
окладов, рвались и разваливались, попадая под каблуки расторопных воинов.
Казначей притих, стоя на коленях неподалеку от Тимура. Но вдруг
вскрикнул:
— Это же святыня! Это халифа Османа!
— Эка! — насмешливо отозвался воин, уверенный в поощрении Тимура.
Но Тимур строго сказал:
— Подними-ка. Неси сюда.
Казначей не унимался:
— Это ж святотатство! Грех!
Но Коран уже лежал среди прочей добычи.
Изнутри мечети тоже слышались глухие удары, треск, дребезг. Там тоже
срывали украшения со стен, тяжелые светильники, лампады с надгробия Иоанна
Крестителя.
— Грех? — переспросил Тимур, глядя, как один из барласов пробует на
зуб ризу византийской лампады — серебро ли это; как другие выковыривают из
окладов изумруды и лалы, торопясь поспеть до прихода новых воинов, хотя
добыча, кому бы первому ни досталась, вся шла десятникам, от десятников —
сотникам и, наконец, пройдя через многие руки, в сундук Повелителя.
Тимур покачал головой:
— Какой же грех? Мои руки чисты. Не я граблю. А разве где сказано,
что на чужое грехопадение смотреть грех? А?
Он не знал, что накануне, тревожимый тем же вопросом о грехе, так же
рассуждал Ибн Халдун в своей келье. Но Ибн Халдун не стерпел разбоя во
дворце, а Тимур вот смотрел, не чая в том ни греха, ни позора.
— Грех? А?
— Я не учился законам, — отвернулся казначей.
— То-то!
Казначей стоял, отвернувшись и от воинов, и от Тимура. Но Тимур
смотрел на него холодно, не мигая.
— А ты крепок! Я тебя вот увезу с собой. Будешь мою казну беречь. Она
у меня потяжелей здешней.
Казначей даже пошатнулся.
— Не надо! У нас тут, у халифа Валида, семь поколений из моей семьи.
Наш род от дочери халифа Валида. Кто был тут ключником, а кто казначеем.
Семь поколений тут прожило, один другого сменял. Семь поколений. Да,
может, еще и прежде, при византийцах. Я восьмым поколением. Нас и
называют, старших сыновей, Валид да Валид. И я Валид ибн Валид. И отца так
звали. Нет, отсюда я никуда.
— Ты крепок. Такому можно доверять. Можно верить.
— Э, воин!..
Переводчик застеснялся переводить столь грубое обращение и, покривив
душой, сказал:
— О амир!
Казначей заметил эту поправку, но, не дрогнув, досказал:
— Ты и верь! Дашь мне что-нибудь убрать, приберу, спрячу. Другой у
меня чужого не выклянчит, силой не вырвет!
— Я вижу. Верю, потому и зову к себе.
— Нельзя мне!
— Ну оставайся.
Не раз случалось, что люди, не зная его в лицо, говорили с Тимуром
запросто. И ему это напоминало далекую молодость, когда все говорили с ним
запросто, ибо он ничем и не отличался от прочих людей. Но, помилуй бог,
вздумалось бы теперь вельможе заговорить с ним запросто, без поклонов!
Он отпустил казначея. Брать его в слуги силой было незачем: силой
верность не обретешь.
Казначей ушел, и больше никогда Тимур его не видел и не узнал, сколь
завидные сокровища и ценности дамаскинов остались сокрытыми в неприметных
тайниках у Валида ибн Валида.
В мечети можно было жить. Кельи разместились вдоль двора и наверху.
Казначей подослал ключаря Константина к вельможе, ведавшему постоем,
предложить келью на случай, если Повелитель Вселенной пожелает приютиться
здесь.
Тимуру часто приходилось в походах останавливаться в мечетях, в
монастырях, в ханаках, как звались пристанища для паломников, и даже в
банях, и он велел стелить ему здесь, а во дворец Аль Аблак послал людей
проверить, вправду ли Иби Халдун заблаговременно, ожидая Тимура,
приготовил ему дворец.
«Ключ из-за пазухи? А он не от кельи ли в мадрасе Аль-Адиб? Не от его
ли кельи?»
Надеясь, что в тепле затихнет боль, Тимур оперся о шею барласа, и
двое привычных воинов подняли его и отнесли в предназначенное ему место.
Глубокую каменную нишу тут называли кельей. Она оказалась тесна,
темна. В ней по обе стороны темнели над самым полом низенькие печуры, от
которых пахло подвалом, словно под кельями был подвал.
Постель постелили в одной из этих печур, так что свод нависал над
самым изголовьем. Понравилось: укромная постель.
В очаге, как он любил, разожгли дрова. Пахло дымком и не то медом, не
то воском. Поскрипывала маленькая двустворчатая дверь с желтой медной
щеколдой. Щеколда снаружи. Изнутри запереться нельзя. А если запиралось
снаружи, значит, прежде это была не келья, а склад. А может быть, лавка:
торговали в церковном дворе. У христиан это можно...
Он лег навзничь, подвернув ногу под стеганые одеяла.
Дамаск был взят. Не приступом, а измором и обманом, без подвигов, —
был сдан городскими старейшинами на милость победителя, на его милосердие.
«А я обещал им милость?» — пытался он вспомнить, засыпая. И заснул.
А за дверью молча встали ждать, пока он проснется, воины, которых
посылал проверить ключ и осмотреть дворец Аль Аблак.
Ключ пришелся к большой двери дворца. Внутри все оказалось чисто
прибрано, ждало гостей. Но обо всем этом сказать Тимуру они могли лишь при
его пробуждении. А он спал.
В стороне от барласов, присевших у кельи, где спал Тимур, у того
камня под навесом между римскими столбами, где днем он сидел, стояли
казначей и ключарь, два араба — мусульманин и христианин. Зайдя за столб,
поглядывая, нет ли поблизости чужих ушей, перешептывались.
Валид ибн Валид допытывался:
— Ты слышал, брат Константин? Не ослышался ли я, этот Бостан бен
Достан, которому я вернул двадцать мешков золота, сказал: тех четверых уже
нет, их, говорит, убили.
— Нет, не ослышался. Он это сказал. Верно говорю: он это сказал.
— А из них трое, прежде чем пошли из Дамаска, скрыли у меня все свое
достояние — и золота, и серебра, и камней... Динары они для Хромого
отложили, чтоб главное сберечь, а до того на всякий случай побывали тут.
Из их приноса никто ничего не сыщет: туда хода нет.
— Я знаю: у тебя не сыскать.
— Вот, что лежит от этих троих, убитых, сохраню. Что есть от других и
по воле аллаха тоже явится выморочным, тоже сохраню. Когда эти от нас
уйдут, что наберется выморочного, отдам городу. Дамаск надо наново
строить. Кругом грохот. Рушат. Рубят. И незачем, а рушат. Размахались,
удержу нет. Дым отовсюду — жгут! А он взял это, да и заснул.
— У свечника Михаила, где прежде лампадным маслом торговали, свечи
складывали. А только тебе признаюсь: я знаю тайник, куда ход через свечную
лавку.
— Откуда знаешь?
— Нечаянно видел: ты туда вьюк нес да на скорую руку ход закладывал.
Я, думаешь, не понял, какую известку ты от рук отмывал?
— Мы и постелили там постель, дабы добытчики там не шарили: закладка
еще не вся просохла, не приметили б. Пускай спит. А я его бы не узнал.
Воин и воин, не глаже других. Вдруг: переводчик мои слова подправляет. Я
персидскому был учен. И понял. А поправляться не стал: иначе он догадался
бы, что я язык знаю. Фарсидский ли, персидский ли — один язык.
— Все они на одно лицо, и стар и млад... Э! Смотри-ка! Сюда идут.
— Новые какие-то, в бараньих шапках.
— Уходи! Тебе надо уцелеть. Без тебя тут никто ничего не сыщет.
— Да и ты поспешай, брат.
Казначей ушел, словно вошел в стену.
Константин не успел: его увидели и окликнули.
Он постоял, пока воины перешли через весь двор, заваленный обломками,
клочьями тканей и пергаментов, осколками битых сосудов, что хрустели,
выскальзывая из-под каблуков. Окружив его, воины потребовали открыть
тайники. Он отнекивался, клянясь, что не знает тут тайников. Ему показали
на кольцо с ключами, свисавшими на ремешке с пояса.
Он схватил за руку одного из воинов и, высоко задирая острую бороду,
подпираемую большим кадыком, повел завоевателей от двери к двери, от замка
к замку, поднимая из связки ключ за ключом.
Воины увидели, что все двери от Константиновых ключей уже выбиты,
выломаны.
Константина отпустили. Едва он отвязался, как не мешкая ушел
неприметными переходами. Затерялся среди столбов, стен, ниш: мечеть
велика.
Но где бы он ни притулился, отовсюду слышен был город. Повсюду не
смолкали вопли и крики убиваемых, пытаемых, разлучаемых, уводимых в
неволю.
Сначала гибли дамаскины из христиан — марониты, армяне, греки: кто
казался зажиточнее других, от тех добивались добычи.
Но вскоре людей хватали без разбора, от каждого ища себе корысти. В
спешке выпытывали, где скрыты их припасы. Ничего не узнав, за это их
убивали. А выпытав, взяв сокровища, убивали, не зная, зачем оставлять им
жизнь, ибо победителям жизнь поверженных казалась лишней обузой.
К вечеру крики истощились.
Уцелело не более трети дамаскинов: двое из троих либо пали, либо
пошли в неволю.
Купеческая слобода оставалась нетронутой: Тимур ждал третью часть
откупа — последние сто тысяч динаров.
Дамаск горел.
Порой над руинами взлетало пламя. Белое, прозрачное или голубое со
странным лихим свистом, словно то пламя взметнулось над углями, где
оружейники, бывало, закаляли сталь.
К вечеру большое зарево высоко полыхало над городом.
В багряном золотом небе в безветрии прямо, слегка покачиваясь,
высились рыжие столбы дыма.
Тимур, всхрапывая, спал в мечети Омейядов.
Ибн Халдун, толстыми стенами мадрасы Аль-Адиб заслоненный от
буйствующего пламени, затворился в низкой келье и, уже не диктуя, своей
рукой писал дорожник по Магрибу. То, прищуриваясь, мыслями уносился в
непроглядную даль, то, сдвинув брови, склонялся над страницей.
2
Когда затих яростный порыв вторжения, пора стало осмотреться.
Большое войско ушло из города в стан: в разоренном Дамаске на всех не
хватало места. Осталась только стража, умело расставленная по всем
слободкам.
При въезде в купеческие слободы поперек улиц нагромоздили перехваты и
стражам указали не впускать, не выпускать никого, будь это даже свои
полководцы. Тимур ждал от купцов остальное золото, чтоб взамен либо дать
им пайцзу на выход из Дамаска, либо оградить их дворы на то время, пока
здесь хозяйничают завоеватели. Выходило, что цена медной караванной пайцзы
достигла ста тысяч золотых динаров.
Лекарь, сгибаясь под низким сводом кельи, положил Тимуру на
незаживающую рану на колене жвачку из кореньев, приглушающую боль.
Никакому иному леченью этот давний свищ не поддавался. Перебинтовали узкой
шерстяной тесьмой, чтоб грела и вытягивала гной.
Едва боль понемногу затихла, Тимур собрался в Каср Аль Аблак. Но
прежде чем покинуть двор мечети, он указал сподвижникам на неотложные
дела.
Надо было пока на глазок прикинуть, какова добыча, каковы пленники,
велики ли потери.
Тимур, опустив больную ногу со скамьи на скамеечку, которую тотчас
подставили под нее, сам сидел на поджатой левой ноге, запахнув простой,
невзглядный халат.
А на ковре, по сторонам от его скамеечки, разместились вельможи. И
как всегда, чем менее они были грамотны, тем сильнее хотели казаться
величественнее, чем менее были значительны, тем более высокомерны.
Как и во всех прежних своих нашествиях, он расспросил о местных
мастерах, знатоках своего дела. И о ремеслах, какие тут славнее и
добротнее, чем в иных краях.
Шах-Малик, пригнувшись грудью к ковру, запрятав свое лицо в пушистую
светлую бороду, прислушивался к ответам, но, не дослушав, перебил
говорящего:
— Первейшие оружейники здесь. А нам не гончары нужны, наши гончары не
хуже; нам не седельники нужны, у нас свои седла неплохи. А оружейников,
равных здешним, нигде нет.
— Оружейники! — подтвердил Тимур. — А кто еще?
Один сподвижник, худощавый, сизый лицом, облизывая толстые влажные
губы, хрипло сказал:
— Искусники по драгоценностям. Исстари. Тут они умеют! Редкостно.
— Было б золота вволю! — ответил Тимур.
Он велел забрать и спросить старосту оружейников о всех мастерах, их
учениках и о семьях их — велико ли число всех.
— Их там каравана на три! — хозяйственно объяснил Шах-Малик, всегда
успевавший раньше других разузнать о главных новостях в городе.
Тимур приказал окружить оружейные ряды на базарах со всеми
оружейнями. И собрать всех мастеров со всеми подмастерьями.
Он приказал наладить немедля три каравана на Самарканд. Дать главе
каравана большую пайцзу на сквозной путь через все завоеванные земли, чтоб
пошел караван не только с оружейниками, а и со всем их снаряжением и
заготовками. А у кого есть семьи, чтоб везти их с семьями. И чтоб единого
дня не медлили. А ряды со всеми горнами захватить сейчас.
— Пока там не попрятались! — объяснил он. — Живо!
О том, как распределить пленников, как разделить обычную добычу между
воинами, как передвинуть стан за городом на более здоровое место; о том,
где пасти табуны несметного множества лошадей и верблюдов, — коротко, ясно
он спрашивал о том, и ему отвечали.
Полководец не может только руководить битвой, ему надо быть хозяином,
чтоб в силе и в холе находились те, кем он руководит, — и воины, и кони.
Он было присел на камень под навесом для недолгого разговора, а
времени прошло много, пока наконец он дал знак, чтобы ему помогли надеть
поверх будничного халата столь же ничем не приметный чекмень и посадили на
носилки.
Носилки крепкие, высокие, обитые красным сафьяном, привозным сафьяном
от татар с Волги, называвшимся по старой памяти булгарским. Тимуру такой
сафьян нравился. Он приказывал обивать им седла, шить мягкие туфли,
красные или зеленые, а также красно-зеленые — из узких лоскутков
вперемежку. Туфли получались пестрые, и он надевал их, отправляясь в баню
или в гарем.
В тот день на нем были тоже мягкие глубокие сафьяновые полусапожки,
не стеснявшие больную ногу.
К краям кресла сафьян прибили гвоздями с большими золотыми шляпками.
Червонное золото поблескивало на солнце. Тимур, сев среди такого блеска,
казался темней, беднее.
Вельможи расступились, склоняясь в знак повиновения и преданности,
когда воины ловко, легко подняли кресло и понесли к широко распахнутым
воротам.
— Сумели ворота открыть! — сердито сказал Тимур. Сказал никому, сам
себе, и потому никто ему не ответил.
За воротами Тимура ждала свита, чтобы парадно и достойно проводить
Повелителя через город во дворец Аль Аблак.
Пойти пришлось не кратчайшей дорогой, а в обход развалин, пожарищ,
еще дымящихся, чадящих угаром и мертвечиной.
У кладбищенских ворот, где бился Содан, когда войско Тимура ворвалось
в Дамаск, родные искали тело Содана среди павших. Он был росл и черен,
приметен. Но тело его не нашли. Оттого ли, что много павших, оттого ли,
что в последние минуты Содан успел скрыться. Для новых битв.
Когда пересекали широкую ровную улицу — Прямой Путь, которую называли
и Большой Дорогой, а запросто говорили еще проще — на Прямой, — Тимур
заметил, сколь она изменилась.
Обгорелые, почернелые стены караван-сараев, их сводчатые ниши,
бойницы над воротами, словно каждый такой постоялый двор мог стать
крепостью внутри города, — все было закопчено, разбито, затоптано.
У входов уцелевших рабатов толпились воины, понуро стояли ряды
заседланных лошадей. На месте иных рабатов торчали балки или нависшие над
развалинами остатки кровель.
На месте, где теснились ряды лавок, тоже громоздились рухнувшие
кровли, провисшие потолки, обгоревшие стены. Остатка сгоревших товаров
нигде не было видно: сгорели лавки, начисто опустошенные, — все, что можно
было взять, все было взято, а что замечали невзятого, воины бесстрашно
выхватывали из огня.
В двух или трех местах среди недогоревших досок и опаленных камней
виднелись останки книг.
Книги не только вмещают человеческие мысли и раздумья — они делят и
судьбу мыслителей. Завоеватель равнодушно взирает на их гибель, а чаще
нарочито бросает их в огонь.
Книги горели, когда богословы и проповедники, уничтожая язычество,
положили на костры вдохновенье языческих поэтов.
Книги горели, когда человечество встало на защиту разума и выбросило
в огонь богословие и схоластику.
Китайцы жгли книги и рукописи, врываясь в древние монастыри Тибета и
разоряя города уйгуров в Кашгаре.
А когда на Китай с севера обрушились маньчжуры, они пустили по ветру
письмена китайских ученых и поэтов.
Когда орда Тохтамыша подступила к Москве, в спешке были совсюду
свезены в Кремль бесчисленные книги, писания, свитки и накиданы до самых
сводов в каменном соборе. Их дотла сжег Тохтамыш, ворвавшись в Кремль,
пока Дмитрий Донской собирал войска в Костроме. И как после ни клялся
Тохтамыш Москве в любви и братстве, Москва об этом доныне не забыла.
Когда знаменосцы новых вер добирались до огнива и кресала, первый
огонь во славу новой власти они зажигали из книг, созданных до их прихода.
Ибо книги хранили человеческий разум, знания и мечты, столь
ненавистные неучам, когда неучи овладевали властью, когда неучи спешили
утвердить свою власть над народами мыслящими и мечтающими.
Тимур знал, сколь дорога книга. Знал, что одни книги содержат истину
и добро, а другие тешат дьявола. Но не умел отличить одну от другой.
Воинства же его, завоевывая вселенную, не делили ничего на добро или зло:
добро — это были они, зло — все, что им противостояло. И Тимур порой
отворачивался от дел, сотворенных его соратниками, как здесь, на Большой
Дороге, отворачивался от этих углей, еще хранящих облик книг, очертания
переплетов. Так завоеватель хитрил сам с собой.
Один из караван-сараев удивил Тимура: сарай не был сожжен, у ворот не
толкались воины, ворота не были сорваны, а лишь гостеприимно приоткрыты.
Тут стоял в порыжелой шапке согбенный старик, обглоданный испытаниями,
изнуренный возрастом, при том легко, как мальчик, забавлялся какой-то
медяшкой — подкидывал и ловил, высоко подкидывал и ловко ловил.
Пробираясь через руины базара, Тимур оказался в рядах оружейников.
Воины уже оттеснили мастеров к неровной глухой стене, а в
незатейливых оружейнях возле очагов и по всем щелям и чуланчикам все было
обшарено и пусто.
Старцы и отроки, первейшие мастера и те, что лишь пробуждают в себе
знания, перенятые от предков, — вместе стояли они, толпясь, одетые в
тяжелые черные шерстяные бурнусы, накрывшись глубокими черными колпаками.
Оттесненные к стене, покрывшейся поверх грузных камней, как древняя
серебряная чаша, золотисто-серебряным загаром.
Нынче уведут отсюда стариков. Заберут как добычу. Юношей тоже, ибо,
как наследники мастеров, они, даже еще не овладев опытом, уже имели навык.
Один, по имени Самиг абу Кахр, был удивительно кудряв. Кудри
скрутились вперемежку — один завиток красновато-черен, другой бел, как
иней. Он упрямо сидел на корточках перед очагом, где между тлеющими углями
теплился огонек. Как ни оттаскивали отсюда его, как ни пинали, он вставал
на ноги, возвращался и снова приседал перед углями, словно на привычном
месте хотел что-то додумать.
Тимур приметил немолодого оружейника с зеленоватой кривой бородой.
Слева эта борода была сожжена. Видно, в увлечении он слишком низко
склонился над жаровней либо ослабел глазами и, разглядывая клинок, не
разглядел жара под клинком.
Жар в очагах. В иных между углями еще теплились, вспыхивали голубые
либо зеленые огоньки. Очаги, где не остывали угли десятилетиями, а то и
дольше. Розоватый млеющий жар, над которым было столько сотворено и
отковано булатов, протянуто тончайших стальных нитей, тонких, как девичьи
волосы, длинных, как косы красавиц, серебристых, как волосы старух.
Стальные пряди, коим суждено было соединиться в единый клинок и с лихим
свистом рассекать воздух, единым взмахом пересекать шелковую шаль,
подкинутую кверху.
Дамаскины умели из стальных волос выковывать мечи и сабли.
Но они умели это здесь, на очагах, сложенных отцами и праотцами во
славу Дамаска.
А таким ли будет огонь на чужой земле, над иными углями? Над новыми
жаровнями вспомнится ли прежнее мастерство?
Как их ни оттесняли к стене, как ни заслоняли от них черные стены
оружеен, они смотрели, не отводя глаз, на то, что существовало перед ними
всю жизнь, на что теперь смотрят в последний раз.
Тимур запомнил их такими: неподвижными, безмолвными, сплошь в широких
черных одеждах, под островерхими куколями, надвинутыми ниже бровей; а
вокруг них бесновались воины в стальных переблескивающих кольчугах, в
панцирях, в стальных скользких шлемах.
Среди того беснованья оружейники, отстранясь от всего, стояли крепче,
были увереннее в себе, чем воины, суетливо спешившие чем-нибудь показать
себя при проезде Повелителя. Но сумели выразить усердие, лишь кинувшись
без причины нагайками хлестать оружейников: вот, мол, как мы тут строги!
Тимур их окрикнул:
— Эй, не сметь! Берегите их!
И воины присмирели.
Лишь годы спустя объявилось, сколь бесплодно было это переселение.
Мастера ли, ученые ли, оторванные от родины, в дальних краях не прославили
чужой Самарканд. Не заблистало там оружие, каким славили оружейники родной
Дамаск; нет книг, написанных учеными, свезенными в Самарканд, а слава их
была высока в просвещеннейших городах Индии, Ирана, Армении, Аравии, на их
родине.
Тимур проехал через весь длинный оружейный ряд, когда оказалось, что
старанием мирозавоевательного воинства выход из узкого ряда завален
отвалом стены, дабы пленные не ухитрились скрыться с той стороны через им
одним ведомые щели и закоулки.
Пришлось Повелителю возвратиться. Он рассердился: не возомнили бы
оружейники, что он сюда из любопытства заехал, полюбоваться на них!
И снова, пересекая Прямой Путь, Тимур увидел каменный караван-сарай и
старика в изношенном персидском кафтане, безбоязненно подбоченившегося у
приоткрытых ворот.
— Какой это рабат? — спросил Тимур. — Почему свободен?
Никто ему не ответил, но тут же послали разузнать об этом
...Поділитися у соцмережах
