Жанр: Электронное издание
wulfila
...ик в
этом мире, а где мыслями блуждал - неведомо.
Делами же молодой заправлял; к нему хозяин слуг и направил.
Фритила сперва лошадь выпряг, слуге помогая, после старика в
комнату устроил отдыхать. И только потом вниз, к хозяину,
спустился. Каши с мясом спросил.
- Отец твой? - между делом поинтересовался хозяин и головой
наверх мотнул.
- Вроде того, - нехотя ответил Фритила.
Ох и огромен приезжий, особенно если четырьмя стенами его
оградить. И голос громкий, как ни старается приглушить. Уму
непостижимо, сколько места варвары занимают.
Фритила длинные волосы шнуром завязал, чтобы в плошку с
кашей не падали. Ел торопливо, орудуя ножом. Наголодался без
горячего за пять дней.
- А что отец твой ужинать не идет? - спросил хозяин. - С
дороги голодный, небось.
- Велел не мешать, - проворчал Фритила. - Молится он.
Но от хозяина постоялого двора за здорово живешь не
отделаться. Впился пиявкой. Расспрашивал о том, об этом. Откуда
едете-то в такое лютое время? Не боитесь ли разбойников? Или,
может быть, вези проклятые вас разорили, с насиженного места
согнали? Многих эта напасть коснулась...
Фритила с набитым ртом сказал назойливому ромею, что никто
их с Ульфилой не разорял, а уж тем паче - вези, ибо сами они того
же племени.
Но и после столь досадной промашки хозяин не подумал
умерить любопытство. Раз не убил его вези на месте, стало быть, и
не сердится.
Тяжко, небось, со стариком по дорогам таскаться. Капризный
они народ, старики-то, а твой, похоже, с норовом.
Тут Фритила как рявкнет - в окне бычий пузырь едва не
лопнул, такая силища в голосе: "Не твое, ромей, дело!" И
кулачищем по столу ахнул, вся посуда подпрыгнула.
Хозяин и тут нимало не смутился. С другого бока заход
сделал. Обиженным представился.
- Я не по глупому делу ведь болтаю. Вижу, путешествует
почтенный старец с сыном...
Фритила не отвечал, только глядел хмуро.
Хозяин рукой махнул.
- Неспокойно сейчас разъезжать-то.
- У нас и взять нечего, - снизошел до ответа Фритила.
Наелся, ножом в зубах ковырять стал.
- Время страшное, - повторил хозяин. - Сейчас и за просто
так пропасть можно.
- Не девки, чтобы за просто так пропадать, - сказал Фритила
и на том разговор оборвал.
Однако слова хозяина поневоле зацепили готского клирика. В
тяжкие раздумья погрузился. Во двор вышел - лошадь проведать, а
в голове все мысли крутятся невеселые. Силена зачем его в
Константинополь отряжал? Епископа защищать. "Чудес, знаешь ли,
не бывает, - сказал при прощании Силена. Спохватился: - То есть,
бывают, конечно, но в самых крайних случаях. Так что лучше взять
меч и лук со стрелами и с их и Божьей помощью вершить чудеса
самостоятельно..."
Фритила знал: ежели с Ульфилой по его недосмотру беда
случится, домой ему лучше не возвращаться.
Нет в общине человека важнее, чем Ульфила. Сколько себя
Фритила помнил, столько и Ульфила в общине был. И никогда не
менялся Ульфила, всегда оставался одним и тем же: беловолосым и
темноглазым, с острым носом и острым подбородком, с торчащими
скулами. Ульфила в представлении Фритилы, как и многих
"меньших готов", пребывал вовеки. Что епископ родом не вези, то
Фритила уже в юношеских годах узнал и долго тому верить не
хотел.
К вечеру загремели по двору копыта, понеслась веселая брань
- солдаты. Фритила как услышал, сразу вниз спустился -
посмотреть, что и как.
На дворе суетились, разводили коней. Кого-то по уху
наградили, чтобы разворачивался проворней. Потом один за другим
в комнату солдаты вошли, всего их Фритила восемь человек
насчитал. Холодный воздух следом влетел. Резкий запах пота
заполнил комнату, тесно в ней стало от шумных разговоров.
Сидел Фритила, жесткое мясо в плошке ковырял, разговоры
слушал, молчал.
Это были солдаты Шестой вспомогательной Дунайской когорты,
отряженные из Тилиса, что на реке Тонеж, в Адрианополь и Визу.
От Визы до Константинополя рукой подать, так что Фритила решил
непременно в попутчики к ним набиться. И ближе подсел, чтобы
минуту улучить и в разговор вступить.
Среди солдат, как водится, один балагур нашелся, ни слова
никому вклинить не давал. Все болтал и потешал товарищей своих.
Верзила был с копной черных волос на буйной голове. Заливаясь,
рассказывал байку за байкой; остальные же от хохота булькали.
Вел с середины; видно, еще на дворе начал:
- ...Притащили девку-то эту к палачу в комнаты, чтобы,
значит, перед казнью еще ею попользоваться. Времена тогда были
звериные, вроде нынешних; только сейчас христиане христиан
поедом едят, а тогда язычники христиан истребляли. Ну, вот. Сидит
девица, трясется. А сторожить ее был один солдат поставлен из
верных христиан, только об этом не знал никто. Он говорит: "Что
плачешь?" Та в слезы и кулачком его в грудь бьет: "Хотите убивать
- убивайте, а позорить-то зачем?" Солдат подумал немного и
говорит: "Меняйся со мной одеждой. Я, как и ты, в Единого Бога
верую; спасти тебя, девка, хочу. И вправду: казнь - это почетно, а
позорить зачем?" В общем, уговорил он ее и поменялись одеждой.
Девица в солдатском обличии убежала, а солдат в ее бабьих
тряпках на кровати сел и ждет, что будет.
Тут рассказчик выдержал большую паузу. Мясо жевать
принялся. Жесткое оказалось; когда его дожуешь-то? В зубах так и
вязнет.
Дальше давай, Маркиан, рассказывай. И по спине балагура
постучали кулаком, чтобы не подавился. Маркиан и продолжил с
набитым ртом, между жалобами, что поесть человеку спокойно не
дадут.
- Тут как раз насильники входят. Уже и слюни пустили,
жребии поделили - кто вслед за кем девицу пользовать будет. А на
койке вместо девы - мужик грубый. Что за незадача? "Ты как здесь
оказался?" А солдат тот, христианин-то, притворными слезами
залился и просить стал, чтобы девичества его не лишали.
Перепугались тут язычники. "Мы-то, дураки, - говорят, - не верили,
что ихний Иисус воду в вино обратил. А он вон что умеет. Давайтека
уносить отсюда ноги, пока он и нас во что-нибудь не
превратил". И убежали...
Солдаты захохотали. Фритила, хоть и нашел историю довольно
скабрезной, хмыкнул тоже. А Маркиан, балагур, вина дешевого
прямо из кувшина отпил и на Фритилу уставился ясными, веселыми
глазами.
- Угощайся, брат.
И кувшин ему протянул.
Фритила выпил, поперхнулся с непривычки. Редко когда в
горах Гема вино пробовал, а из гор выходил и того реже. И
Ульфила не одобрял, когда клирики в стакан заглядывали.
Слово за слово; назвался Фритила и старика своего назвал,
спутника. Солдаты рты пораскрывали.
Готы? Мирные? Ты, брат, еще раз повтори. Может,
ослышались мы? Когда это готы не разбойничали, не грабили,
пепелищ по себе не оставляли?
Мы христиане, пояснил Фритила. Насупился. Маркиан-балагур
добродушно за плечи его облапил. Кто же теперь не христианин,
брат! Теперь в кого ни плюнь, непременно в христианина попадешь.
И снова рассказывать начал, но уже не своим товарищам, а
Фритиле, по какому делу посланы в Визу.
Государь император повелел ереси повсеместно искоренять.
Указы соответствующие выпустил. Две из них вследствие особой
злокозненности смертью караются, а именно - манихейская и
авдианская, обе с востока, чума на этот восток!
Впрочем, Маркиан с товарищами в догматы не вникали, ибо
служили за жалованье (один из солдат и вовсе язычник был,
фракийским богам молился), а просто выполняли приказания
начальства. Ехали сейчас из Тилиса, где помогали местному
пастырю распространять надлежащую благодать на тамошних
сектантов. Причащения сподобляли еретиков силою: один солдат за
голову держит, чтобы не рыпался; другой ножом зубы разжимает;
епископ тем временем вино истины в непокорную глотку вливает.
Так вот и искоренили арианскую ересь в Тилисе во славу Божию.
Посмеялись.
У Фритилы душа тяжким гневом налилась. Ей, душе, легкой
быть положено, сосудом света, а она как темный камень стала.
Сказал:
- Насилием влитое вино, даже если это вино истины,
извергнется вместе с блевотиной. - И отрезал как можно громче: -
Арианское учение есть учение об истинном единобожии, а государя
в заблуждение ввели льстецы и завистники. Так мой епископ
говорит.
Насупился, неприязнь вокруг себя воздвиг, точно стену.
А Маркиан будто и не заметил. Улыбнулся ему широко и
весело.
- Какая нам разница? Один Бог, три Бога... - Подтолкнул
плечом сидевшего рядом солдата, который уже задремывал,
разомлев в тепле от вина и сытости: - Эй, Ливий! Как Бога-то
зовут?
Ливий сонно ответил:
- Митра...
Маркиан засмеялся. Ну не отменно ли клирика готского
упиявил? И остальные, кто носом не клевал, усмехнулись: больно
уж мрачно вези смотрит. Зубы скалит, а сделать ничего не может.
И понял Фритила: даже если переломит сейчас себя и
улыбнется этим христопродавцам, Ульфила откажется принимать от
них помощь. Ибо всех, кто не соглашался с ним в догматах,
именовал святой и блаженный вероучитель антихристами,
нечестивцами, безбожникам, обольстителями, обманщиками, псами
и предателями. Одним словом, воистину был волком для врагов
стада своего.
В тот 381-й год впервые перешли Дунай гуннские передовые
отряды. Появились по тонкому льду около Сингидуна и Виминация,
сразу на большом отрезке границы. С виду безобразны их кони, но
быстры, легки и выносливы; всадники под стать коням - от рож
гуннских породистые лошади в истерику впадали.
Куснули гунны сладкий имперский бок, все свои зубы разом
так и всадили. Однако же, когда против них выставили ромеи свои
вспомогательные иллирийские алы, сопротивляться не стали.
Развернули коней и умчались на другой берег, побросав на ходу
захваченное.
Вроде и незначительный пограничный эпизод, а все же крепко
призадумался тогда молодой Грациан. И Феодосия, соправителя
своего, задуматься заставил. Сейчас гунны нас только пробуют, а
лет через пять вопьются - не оторвать будет. Так что давай вместе
думать: силы нам нужны, чтобы границы наши от напасти этой
оборонять. И первым произнес имя злейшего врага Империи:
- Фритигерн.
Фритигерн же, князь готский, и Бавд, военачальник ромейский,
усмирять готское буйство брошенный, столько раз друг друга
взаимно уязвляли, что трудно было с определенностью сказать -
кто кого одолевает. Остановили оба наконец боевые действия,
чтобы отдышаться. А тут и приказ от Грациана скачет: заключай,
Бавд, мир с Фритигерном. Мне против гуннов федераты готские
позарез нужны.
Бавд и сказал Фритигерну: так, мол, и так, помахали мечами и
будет. Давай замиряться.
Фритигерн на это поинтересовался: а как там умные головы в
столице вашей решили насчет Фракии? Ибо в обмен на службу
хотим земли фракийские. И раньше они нам по сердцу были, а
теперь, пока грабили их, против прежнего еще больше полюбили.
Будет вам Фракия, сказал на это Бавд.
- Так вроде бы, болен государь ваш, - совсем уж развязно
заговорил Фритигерн. И улыбнулся.
Смотри ты, за сорок ему, поди, а зубы все целы. Ни старость,
ни зараза не берут его, Фритигерна.
Дерзок князь.
- Что я буду с ним, с Феодосием-то, замиряться? Я с ним
договор заключу, а он возьмет да и помрет - толку с этого
договора...
Бавда от откровенности такой покоробило. Тем не менее,
сдержал негодование и так отвечал:
- Государь Феодосий, благодарение Богу, поправляется.
И стал собираться в Константинополь Фритигерн. Самолично
хотел с императором встретиться. Если уж становиться щитом
Империи, так хотя бы знать, что не дурак в Константинополе сидит,
вроде злосчастного Августа Валента.
Править же своими вези поручил Алавиву и перед отбытием
слезно просил родича в неприятные истории с ромеями не
встревать. Покуда он, Фритигерн, в столице ромейской находится,
ему, князю, и платить за горячность вези придется. А ромеев в
столице столько, что даже дружина фритигернова не вызволит
князя своего, если в беду попадет.
И, сделав надлежащие наставления, отбыл.
Ромейская столица Константинополь предстала поначалу
глазам Атанариха гигантским торжищем. Только головой вертеть
поспевай.
Впиваются в низкое фиолетовое небо стены
константинопольские, грызут его зубцами, и вязнут на тех зубцах
облака. Залив Золотой Рог так сверкает, что глазам больно. И
ужаснулся вдруг Атанарих, увидев, как всплывает из пучины вод
мировой змей, сообщник хитрого бога Локи. Не за ним ли послан?
Но вот объяснили ему предупредительные слуги государевы:
это огромная цепь, которой перетягивают горло залива, чтобы
преградить вход чужим кораблям. Перед тем заходили в порт
мирные торговые суда, заплатившие пошлину, и цепь перед ними
опускали; теперь же снова подняли.
Быстро глянул по сторонам Атанарих: не заметил ли кто
неуместного страха его, не вздумал ли кто над ним, князем,
потешаться?
Медленно ехал Атанарих, в окружении дружинников, вверх от
порта. Какая пыльная трава на склонах, занятых складами и
бараками. Топчут ее босые ноги - загорелые на солнце или от
природы черные. Воздух полон пыли, запаха пота, корицы, перца,
теснятся в нем, перекрикивая друг друга, голоса, грохот, звон воды
о корабельные днища.
А выше громоздится Город, великое творение рук
человеческих. Толпы людей самых разных народов наполняют его.
Центральные улицы замощены камнем - экая диковина! Срединная
улица рассекает его, как старый шрам лицо дружинника.
Глинобитные дома, расцвеченные сохнущими на веревках
одеждами, сменяются каменными - в два, три этажа. Чем выше
поднимаются вези от порта, тем прекраснее Город и даже самая
жара, кажется, уменьшается по мере приближения к
императорскому дворцу.
Закусил губу гордый Атанарих, ибо восхищение против воли
проникло в его сердце, и больно делалось ему от предстающей
глазам красоты.
Вокруг варварского вождя так и вертятся торговцы и женщины,
одна другой лучше, наперебой предлагая свой товар. И всяк на
свой лад выпевает. Кое-кто и по-готски знал, только сильно
коверкал слова.
Медленно шли варварские кони. Несли седоков мимо церквей
и статуй, мимо богатых домов с садами и фонтанами. В
ослепительном солнечном свете ничто из роскоши городского
убранства не ускользало от взора. И захочешь не заметить, а все
равно равно в глаза бросается. Все так и кричало в
Константинополе: взгляни на меня, восхитись же мною!
И восхищался Атанарих, как малое дитя, радуясь. И боль в его
сердце на время утихала, поскольку так решил про себя Атанарих:
император ромейский действительно земной бог. Не чванством было
со стороны государей Империи объявить себя божествами, но
одним лишь признанием неоспоримой истины. Кто поднимет руку на
того, кому подвластно все это великолепие - неприступные стены и
гавань, множество солдат и наемников, толпы подданных, и все так
богато разодетые?
Впервые, быть может, понял Атанарих, как велика, как
необъятна Империя, простершаяся от туманной Британии до
Африканского побережья. Поистине, кто посягнет на ее величие,
умрет злой смертью, и винить в этом должен будет только самого
себя и неразумие свое.
Видел перед собой Атанарих кого-то неизмеримо более
сильного, чем он сам, и надламывалась его горделивая душа.
А Феодосий на белом коне навстречу едет. И все мысли
выскочили из головы Атанариха, когда увидел государя ромейского.
Прямо, как изваяние, сидит на коне молодой испанец; попона с
золотыми кистями пыль метет. Золотом и пурпуром сверкает
император. Черные волосы уложены локонами, золотой обруч
отягощает их. Черные глаза на бледном лице горят, будто зажгло
их неугасимое византийское солнце. Показался он сперва
Атанариху хрупким и драгоценным. Но в следующую минуту
опытным глазом отметил Атанарих и уверенную посадку молодого
государя, и то небрежное, привычное движение, каким коснулся
рукояти меча.
Остановились друг против друга.
И улыбнулся молодой Феодосий Атанариху - горе жира и
золота. Лицо у князя варварского медным загаром окрашено, от
пота блестит; тяжелые плечи опущены - гнетут годы Атанариха.
Назвал Феодосий Атанариха братом и объятия ему раскрыл. И
принял старый князь объятие это. Выкатилась слезинка из угла его
глаза и на кончике сивого уса повисла, сверкая на солнце, -
лучший перл в короне Феодосия.
И так, улыбаясь и плача, с фанфарами и приветственными
кликами глашатаев и толпы, в окружении дружинников своих и
феодосиевой гвардии, вступил Атанарих в императорский дворец,
бок о бок с императором ромеев, третьим на его памяти.
Епископ Ульфила прибыл в столицу ни для кого не заметно и
остановился на постоялом дворе, на что потом ласково пенял ему
государь Феодосий. Где это видано, чтобы муж, столь почтенный,
гостеприимством императорским пренебрегал? Послал Феодосий
слуг, велел старого епископа этого, наследство, еще от Констанция
доставшееся, приветить, как положено.
Невзирая на прискорбное еретичество его. Ибо, в отличие от
изгнанного Демофила, обладал Ульфила великим богатством. А
Империи это богатство позарез нужно было.
Крепко помнил молодой государь: не оборонить ему
протяженных границ великой Империи без федератов готских.
Силы же ульфилины не заканчиваются хрупким телом старика -
далеко за пределы его простираются. Не только мирные "меньшие
готы" его продолжение, но и грозные вези Фритигерна.
И потому поднес к лицу своему ладонь Феодосий, сын
Феодосия, пальцы растопырил - и так, сквозь пальцы, на
заблуждения этого Ульфилы глядеть стал. Хотел в единый кулак
стянуть все силы, какие только могут послужить к пользе великой
державы, отданной под его управление. Готы же самой сильной
силой были из всех, что нынче под рукой его ходили.
И то сказать: под рукой ходили! Как волка ни корми, а он все
шерсть на загривке дыбит.
Едва только увидел Феодосий Ульфилу, так сразу понял: этот
из его рук есть не будет. Недаром епископа Волчонком всю жизнь
зовут, иного имени не дали.
Старым показался он Феодосию, ветхим.
И бесстрашным, ибо жизнь его была уже прожита.
С императором, как с равным, говорил Ульфила. Государю
иного не оставалось, как с дерзостью его смириться. Да и тот
готский клирик, верзила с лошадиным лицом, наготове разъяснять: в
своем праве епископ делать все, что ему заблагорассудится.
Понятное дело, во дворце не позволили бы этому Фритиле даже
размахнуться, как следует, а все же внушителен был он и, хочешь
не хочешь, почтение к себе вызывал. И к епископу своему - тоже.
Ибо такая любовь, какой Ульфила среди своих вези окружен был,
даром не дается.
Говорил с Ульфилой Феодосий недолго. Государя заботы
ждали; патриарх же стар был и нездоров; так что у обоих время
сочтено. Да и приятности в патриархе готском, сухаре этом
черством, император Феодосий нашел немного. По правде сказать,
совсем не нашел.
Сказал ему Ульфила:
- Говорят, ты князя Атанариха, как брата, принял.
Глаза прищурил, губы в полоску сжал.
Феодосий на то отвечал прямо:
- Все знаю о том, как гнал тебя Атанарих. Не в оскорбление
тебе принял его в столице своей. Только лишь для пользы
государственной. Верь мне, Ульфила. Старый враг твой ныне
укрощен, и зубы у него вырваны.
- Не о том тревожусь, целы ли зубы у Атанариха, - сказал
Феодосию Ульфила. - Язычника привечаешь, а у единоверцев моих
храмы отобрать велел. Ты еще на свет не народился, Феодосий,
сын Феодосия, когда я уже был епископом и носил по Дакии-Готии
Слово Божье.
И сказал Ульфиле Феодосий:
- Ты лучшего достоин, Ульфила. От души сожалею о
заблуждениях твоих.
Может быть, самое смелое из всего, что сказал этому
Ульфиле, перед которым внезапно оробел. Воистину, языческого
князя, дикаря Атанариха, легче приручить, чем этого яростного
арианина.
Ответил Ульфила Феодосию:
- А я о твоих.
Малый срок был отведен императору Феодосию и епископу
Ульфиле для разговора, но большего и не потребовалось: успел
переломить Феодосия Ульфила, вытребовать то, ради чего и в путь
столь долгий пустился: собор "о вере". Вселенский.
Чтобы все собрались в столице ромейской: и ариане, и
кафолики. Чтобы споры свои раз и навсегда разрешили. Пусть
большая война между ними будет, чтобы потом, наконец, воцарился
долгожданный мир.
Верил Ульфила, что такое возможно. И хоть противился
Феодосий любым спорам, хоть пуще огня боялся, что церковники
опять отношения выяснять начнут, а и Феодосия принудил Ульфила
поверить: возможен мир после войны. Справедливый мир,
последний.
И не было в тот час рядом с Феодосием ни Григория, епископа
Константинопольского, ни императрицы Флакиллы, чтобы
остановить его, отсоветовать подобные обещания еретику Ульфиле
давать. Никого из твердых духом друзей рядом с мягкосердечным
Феодосием в тот час не оказалось.
Только старик-вези рядом был и глядел неотрывно звериным
своим взором, сердясь на него, императора.
Феодосий повелел Ульфилу во дворце разместить со
всевозможным почтением, окружить патриарха готского
всевозможными удобствами. Не подобает гостю императорскому по
постоялым дворам мыкаться.
Фритила доволен повелением этим остался: ближе к лекарям
царским. И Ульфила был рад: ближе к библиотеке.
Скоро еще одна радость Ульфиле приспела: Меркурин
Авксентий из Доростола прискакал.
Едва лишь прослышал, что обожаемый его Ульфила в
Константинополь прибыл, что по настоянию его в Константинополе
собор собирается, - так сразу все дела свои бросил и примчался
очертя голову.
На подступах к сорока годам поредели золотые кудри
Меркурина, со лба отступили, открыв залысины. Но большой рот
все так же улыбчив, в светлых глазах все те же искры пляшут.
Ворвался в ульфилины апартаменты, на ходу звонко стражу
обругав, чуть с ног епископа своего не сбил - тот навстречу
поднялся. Расцеловал Меркурина Ульфила, усадил рядом с собой,
улыбкой просиял.
Меркурин с Фритилой мельком переглянулся - ревниво и
неприязненно; поздоровался с готским пресвитером, сторожевой
собакой при волке епископе, а после с разбегу о делах своих
затараторил.
И как указы государевы против ариан, один другого свирепее,
у себя в Доростоле ловко обходит.
И как у него в Доростоле двух манихеев выловили и без
худого слова повесили.
И как он, Меркурин, с одним доростольским землевладельцем
судился из-за беглого раба, который в церкви укрывался.
Поначалу Фритила от негодования так и кипел. Безмолвно
кипел, сохраняя невозмутимое выражение на грубом лице своем. От
себялюбия меркуринова Фритилу чуть наизнанку не выворачивало.
Только и звону, что "я", "я", "я"!..
А Ульфила слушает - голову приклонил, глазами в одну точку
уставился. Лицо у патриарха даже поглупело как будто. Еще бы,
дитя любимое вернулось.
И чем дольше глядел Фритила на своего епископа, тем крепче
понимал: коли любит он Ульфилу, так и Меркурина полюбить
должен, каким бы суетным и вздорным тот ни был. И, вздохнув
тишком, за тяжкий труд этот в душе своей взялся: Меркурина
любить.
Как утомился от болтовни Меркурин и от Ульфилы вышел,
чтобы по городу прогуляться, Фритила следом пошел.
Нагнал.
Поговорили немного о том, как дела в столице идут. Атанариха
помянули. Его в другом здании обширного дворца разместили
вместе с дружиной, чтобы с Ульфилой не встретился по
случайности. Об императоре поговорили - каков из себя и как в
беседе держится.
Вдруг спросил Меркурин Фритилу (а сам глаза отвел):
- А что, Ульфила будто нездоров?
За вопрос этот сразу простил Фритила Меркурину изобильную
его болтливость. И, простив, тут же попрекнул.
Спросил:
- Неужто заметить успел, за разговорами-то о персоне своей?
Покраснел Меркурин до корней золотых волос. Еще милее он
Фритиле стал.
- Успел, - пробормотал Меркурин Авксентий.
И сказал Фритила то, ради чего, собственно, и нагнал
епископа доростольского, когда тот из ульфилиных покоев вышел:
- Ульфила умирает. Со своими, как уезжал, навсегда
прощался. Удержи его здесь, на земле, Меркурин Авксентий. Ибо
тебя он любит и, может быть, не захочет оставлять.
Меркурин Фритилу за руки взял, обещал торжественно. Видел
Фритила, что не на шутку взволнован Меркурин Авксентий, а
потому успокоился.
На самом же деле в то, что Ульфила может умереть,
Меркурин не поверил. И потому вскорости все дурные мысли из
головы выбросил вон, а вместе с ними - и обещание, Фритиле
данное.
Да и то сказать: кому под силу удержать на земле душу
праведника, когда она уже разворачивает крылья свои?..
- Атанарих!..
От возбуждения так и трясся Меркурин Авксентий, когда
ворвался к Ульфиле с новостью - рано утром, с рассветными
лучами. Епископ не спал, писал что-то, яростно царапая стилосом.
Когда Меркурин помешал ему, резким движением переломил
табличку. Обломки в угол бросил.
Меркурин извинился за вторжение и сделал было попытку
улизнуть - епископ явно был не в духе. Но его остановили,
сердитым кивком велели сесть и выкладывать, в чем дело.
Меркурин пристроился на складной табурет - слишком низкий по
его росту (видимо, предназначен для женщины, а в покоях,
отведенных Ульфиле, оказался по недосмотру дворцовой прислуги).
- Что случилось? - спросил Ульфила.
Меркурин буквально видел, как Ульфила свернул шею своему
гневу, точно цыпленку.
- Атанарих, нечестивец и гонитель, которого Феодосий принял
как брата... - Запнулся и одним духом выпалил: - Он умер!
Ульфила вздрогнул всем телом.
- Что?
Меркурин Авксентий уже посмелел, успокоился.
- Да, умер. Вчера. Его с перепою хватил удар, так говорят
слуги следом за врачами. Но я думаю, что это рука Господня
покарала его за все то зло, которое он причинил нам...
Говорил еще долго, захлебываясь и торжествуя. Ульфила
почти не слушал. Он никогда не встречался с Атанарихом лицом к
лицу. Соприкасался только с последствиями: испуганные люди,
бежавшие от гонения, следы пыток на их телах. И все они в голос
твердили: Атанарих зверь, Атанарих жег людей в церквях,
Атанарих не щадил ни детей, ни женщин, своими руками мучил и
убивал; на его черной совести сотни жертв.
И сказал Меркурин Авксентий, епископ Доростольский, такое
надгробное слово князю готскому Атанариху:
- Хотел сделать нас трусами и отступниками, но когда
случалось так, чтобы грехи грешника не пали на его же голову?
Те, кого унизить мнил, возвысились настолько, насколько пал
гонитель их. Думал сделать нас предателями, а сделал мучениками.
И сейчас лежит во прахе, а вера торжествует.
И сказал епископ Ульфила:
- Я хо
...Поділитися у соцмережах
