Жанр: Электронное издание
wulfila
...ее радости посещать литургию, маялась, точно
заблудившийся в пустыне от жажды. И вот, в середине февраля,
переломив себя, уступила нескольким своим приближенным,
поставила подпись на письме их к Амвросию. Те обращались к
епископу с нижайшей просьбой передать арианам одну маленькую
базилику на кладбище, за чертой города. Ибо есть у Амвросиевой
паствы уже базилики - Ветхая, Новая, Великая, а еще построена
для них Апостольская. Перечитала Юстина это письмо несколько
раз, губы покусала и подмахнула. После сыну дала и тоже
подписать велела.
Амвросий отказал.
Что, должен он у детей отнять и собакам кинуть? Так, не
стесняясь, спросил в ответном послании своем. Указами государя
Феодосия запрещены еретикам публичные богослужения. Есть у
императрицы дворцы и роскошные термы, есть у нее цирки и парки
- вот ими пусть и распоряжается по своему усмотрению; храмы же
должно оставить епископу. Ибо существуют области, где не
император епископу - епископ императору приказывает.
И даже самой ничтожной кладбищенской капеллы не отдал
Амвросий - тот самый Амвросий, что, не моргнув глазом, передал
освященные серебряные церковные сосуды варварам Фритигерна в
обмен на пленных, захваченных на землях Фракии, Мезии и
Македонии.
Юстина официально, через чиновника, вызвала упрямого
пастыря ко двору. Амвросий присланных за ним от государыни
ждать заставил. Те возле храма терлись, а из настежь раскрытых
дверей голос Амвросия доносился (хорошо обучили этого потомка
знатных римских родов искусству риторики). Сообщил пастве своей
Амвросий, что ко двору призывают его, ибо угодно императрице
(Иродиаде, Иезавели) отобрать у кафоликов храм, пусть и малый, и
на злые дела употребить. Так ярился, будто императрица по
меньшей мере иудеям предалась и императору Валентиниану
обрезание сделать задумала.
После голову вскинул и сквозь толпу прошел, в руки
поджидавших его чиновников предался. Со стороны так выглядело,
будто арестовать его пришли и на мученическую смерть уводили,
не меньше.
Юстина сперва ничего этого не подозревала. Хотя должна
была, ибо неистового Амвросия уже не первый год знала. Приняла
епископа сдержанно, однако вполне милостиво, надеялась на
спокойный разговор. Предложила хорошего вина, мозельского, с
родины епископа - из Тревира.
Заговорили, конечно, о законах. Разумеется, Феодосий издал
уже несколько свирепых указов против ариан, но ведь Феодосий -
на Востоке, в Константинополе. А Грациан, который в последние
годы поддерживал соправителя своего в делах религиозных, мертв,
о чем не перестает сокрушаться Юстина, ибо тяжело ей бремя
власти. Но время идет вперед, невзирая на скорбь нашу, и времена
меняются, заставляя забыть об усопших. Теперь в Западной части
Империи другая власть. Здесь, в Медиолане (ногой потопала по
полу: здесь!) - иной владыка. И царственным жестом на сына своего
указала.
А государь Валентиниан отменил некоторые эдикты
соправителя своего и издал другие, более мягкие. Да и как не
снизойти к просьбам, если они исходят от самой государыни и
опоры ее наивернейшей - доблестных воинов германского языка,
которые также исповедуют арианство? (Другой царственный жест -
в сторону франка Бавда).
Франк, который был язычником, ухмыльнулся.
Императрица язык прикусила. А Амвросий - аристократ до
мозга костей! - сделал вид, что даже не заметил промаха. И от
великодушия этого презрительного вздрогнула Юстина, порозовела.
А тут и легат Сальвиан явился и доложил о мятеже. Так, мол,
и так, ваше величество, у ворот дворца собралась огромная толпа.
Угрожают ворота снести, во дворец проникнуть, растерзать
императорскую семью с чадами и домочадцами ее.
Что же тут удивительного? Верные прихожане помчались
отбивать своего епископа у супостатов. Небось, чают снять его с
пыточного колеса, если не похуже. Мечтатели.
У Юстины - легионы, большая армия, почти вся состоящая из
остроготов и алан. У Амвросия - народ медиоланский, за него
умереть готовый. И не чаяла бедная маленькая базилика, что такие
силы вокруг нее схлестнутся.
И схлестнулись! Застыли над самой пропастью гражданской
войны. Не на жизнь, а на смерть схватились.
И вдруг у Юстины губы задрожали. Стала будто меньше
ростом перед хрупким этим человеком. Годы проступили сквозь
мгновенно померкшее сияние красоты ее. Сказала глухо:
- Отдай мне храм тот, Амвросий. Так давно не служат у нас...
И осеклась.
Амвросий не шевельнулся. Глядел на Юстину холодно, как
прежде, в бытность свою губернатором, на какого-нибудь
проворовавшегося чиновника глядел. Наконец молвил спокойно,
будто с бабой обычной разговаривал:
- Отступись от своих заблуждений, Юстина. Покайся в грехах
своих. Оставь гордыню и смиренно входи в мой храм.
Краска залила лицо Юстины, будто пощечину ей дали. Вместе
с гневом вернулась и дивная ее красота.
За спиной Юстины мальчик Валентиниан процедил сквозь зубы:
- Дерзкий поп!
Амвросий и бровью не повел. Только развел в стороны свои
слабые, тонкие руки и слегка поклонился юному императору:
- Велите меня казнить, ваше величество, но не просите
невозможного.
Бавд оглушительно захохотал, оскорбив сразу и епископа, и
императрицу. Бесцеременно втиснулся между ними, разрушая
тонкую паутину ненависти, сплетенную из прочнейших нитей.
Валентиниан перехватил взгляд Бавда, кивнул подбородком
Сальвиану.
- Мы велим нашему легату разогнать толпу. Пусть объяснит
этим людям, что с их епископом ничего не случится.
Сальвиан не двинулся с места.
- Они кричат, что готовы умереть за веру, ваше величество.
Амвросий сжал губы в тонкую полоску.
- Велите казнить меня, ваше величество, если я вам неугоден, -
повторил он.
Угроза прозвучала столь откровенно, что всех, включая Бавда,
покоробило.
Амвросий стоял среди своих врагов один - он был меньше
ростом всех, даже мальчика-государя, что очень бросалось в глаза,
- и слегка улыбался. Как будто сказать хотел: с настоящим
римским аристократом вам не тягаться, господа варвары. Ибо
хамить так, как потомки квиритов, не умеет никто. Для этого,
милые мои недруги, нужно иметь за плечами множество поколений
дерзновенных, богатых предков, получивших хорошее образование.
Наконец вымолвила Юстина, величаво выпрямившись:
- Мы просим тебя, Аврелий Амвросий, выйти к толпе и
успокоить ее. Ни одна из базилик не будет взята у тебя - ни
добром, ни силой. Пусть эти люди, твои прихожане, разойдутся по
своим домам. - Гневно шевельнула ноздрями. - Ты же отобрал у
меня Пасху. Радуйся, Амвросий!
Епископ невозмутимо простился с малолетним императором, с
государыней и вышел следом за Сальвианом. Аланской работы
кожаный занавес скрыл обоих.
Муторное дело в оцеплении стоять. Лошади то и дело
начинают пятиться, когда кто-нибудь из толпы их напугает.
Неподвижно сидят на высоких своих конях рослые аланы,
варварская гвардия, наследство грацианово. Развалились в высоких
седлах, на толпу глядят, как на скот. Даже не на саму толпу, а
куда-то поверх голов, ибо скучны им лица горожан медиоланских.
Волосом аланы белы, как готы, но отличаются от них и речью, и
обычаем.
Вся площадь перед базиликой лошадиным навозом завалена.
Спасибо, мух еще мало. Ранняя весна в Медиолане.
Эй! Куда тебя несет, баба бестолковая?
Из толпы протискивается женщина. Плащ на ней из грубой
шерсти, волосы кое-как под плат убраны, в руке корзина. Упрямо
пригнув голову, семенит к оцеплению.
Мимо бабы этой глупой глядя, один алан копье вперед
наклоняет. Вроде и не смотрит, а целит точнехонько ей в грудь.
Остановилась. Залопотала. То на корзину покажет, то куда-то
вдаль махнет, то подбородком вперед кивнет, на площадь перед
базиликой, а под конец умильный вид приняла и алану улыбнулась.
Хмурое, красивое лицо у алана.
Ничего он из ее объяснений не понял. Она шажок вперед
сделала - так, для пробы. Он копьем ее отогнал. Она снова свое
залопотала. Оглянулся алан назад. Что такого бабе понадобилось?
Ибо явно не в базилику она прорывалась.
Долго до аланов доходило. Не землепашцы они. По иным
руслам мысли у них текут. Готы - те сразу бы поняли: навозу баба
домогается. Столько дарового навоза на площади лежит, пропадает
зря.
Что и говорить, отчаянная баба. В толпе языками цокали,
головами качали.
Аланы спорить с бабой, ее наречия не понимая, быстро
соскучились и обидели ее смертно, прогнали прочь, лошадью
наехав, а в разбирательства входить не стали.
Уже три седмицы стояли тут оцеплением, всем богам насмех.
Эти, кто в Бога Единого веруют, между собой опять перегрызлись.
У них как Пасха - так едва до войны не доходит.
Ночами жгли костры аланские конники. Всю площадь у
базилики запятнали навозом, кострищами, объедками. Государыня
распорядилась подвозить продовольствие прямо сюда, на позиции.
Аланы - кочевники, им такое житье в привычку. Пригнали десяток
кибиток, чтобы ночевать, и жили не тужили.
И вправду на войну похоже было то, что происходило в
Медиолане весной 386 года. И непонятно, кто против кого мятеж
поднял: императрица против Амвросия или Амвросий против
императрицы?
Прошлой весной отступилась Юстина. Уехала в Аквилею,
оставив Милан Амвросию. Все лето в Аквилее сидела. И Меркурин
Авксентий при ней был, пастырский долг выполнял, а после
наставлений в духовном совершенствовании пиво пил с
остроготами. Про Фритигерна им рассказывал. Их истории слушал
про Алатея с Сафраком. И про нравы аланские немало потешного
узнал от собутыльников своих. Смешило остроготов, что аланы на
землю садиться не хотят, все бродят со своими стадами взадвперед,
с пастбища на пастбище.
Сам же почти неотступно об Ульфиле думал. Но в битвах с
Амвросием Медиоланским Ульфила - не советчик. Ульфила в
сражения не вступал. Он уходил. Поворачивался спиной - бей, если
смеешь! - и уходил без единого слова. И оставался противник
ульфилин разиня рот стоять, не понимая: признал себя Ульфила
побежденным или же дураком его перед всеми выставил? И бежал
за Ульфилой: остановись, объясни...
До мяса сгрыз ногти Меркурин. Амвросия ульфилиным
маневром не проймешь. Да и как ни поверни, а против Амвросия
одного Меркурина мало.
Вдвоем с Юстиной закон сочинили для всей Гесперии -
Империи Западной. Отныне в той части державы ромейской, что
находится под милостивым управлением Валентиниана Второго,
объявляется свобода отправления культа для тех, кто исповедует
христианское вероучение, как оно было определено на Соборах в
359 и 360 годах. А кто свободе этой воспротивится или
ограничивать ее вздумает, тому смертная казнь.
Долго формулировки оттачивали, изощрялись в изяществе
слога. Довольны остались. Ну, что теперь Амвросий запоет? Против
закона пойдет?
Амвросий взбесился. Закон новый кровожадным обозвал. У
еретиков одна свобода есть: покаяться; прочее же - сплошная
тирания.
И пригрозил, не таясь: будет вам свобода!
И стала полная свобода в Медиолане. Базилика оцеплена,
толпа каждый день собирается, заранее прицеливаясь, как
прорываться будет.
Мальчик император самолично по ланитам нескольких
царедворцев отхлестал, крича, что знает он черные души
приближенных своих, которым лучше бы на рудниках гнить; только
и ждут, пока Амвросий-епископ им свистнет, чтобы черни его,
государя законного, выдать на растерзание. Кричал со слезой, на
визг сорвался.
Слезы императорские часто кровью подданных заканчиваются.
А кровь проливать Амвросий не давал. Железной рукой удерживал
толпу миланскую, где каждый второй рвался пострадать за веру. И
беспорядков в городе не происходило. Разметать сторонников
Амвросия было невозможно - не к чему придраться. Аланы зевали,
держа оцепление.
Императрица в долгий торг с Амвросием вошла, пытаясь
выпросить хоть малую уступку; тот же на все просьбы ее
неустанно отвечал отказом.
Все это время Меркурин рядом был, помогая Юстине вести
бесконечную переписку с епископом. Видел, как коса раз за разом
находила на камень. И как находила! Искры так и сыпались, грозя
поджечь все вокруг.
Повелеваем отдать нам Апостольскую базилику в центре
города, ибо такова воля наша, согласно закону, опубликованному
23 января сего года...
Нет.
Не желаем кровопролития и потому не прибегаем к насилию,
но надеемся на полюбовное согласие. Отдай мне хоть малую
Порциеву базилику. Из тех, что за городскими стенами!
Нет.
Хорошо же. Давай встретимся, епископ, и поговорим. Соберем
комиссию. Пусть разбирают спор наш десять доверенных лиц, по
пять человек с твоей стороны и по пять с моей. Докажи перед
всеми, что прав ты, так поступая со мной и единоверцами моими.
Не стану ничего доказывать.
И отказался защищаться; но и уступать не захотел. Просто
"нет" и все.
(Тут-то Валентиниан и разразился слезами.)
Чтобы успокоить свое дитя и унять колотившееся сердце,
послала Юстина в город солдат, повелев оцепить все храмы и
патрулировать улицы. Это было разумно, ибо оскорбленные ариане
(по большей части остроготы) и кроткие овечки стада амвросиева
могли поддаться соблазну и начать убивать друг друга.
Только в желании сохранить в городе порядок и сходились
между собою императрица и епископ. И потому был в Милане
порядок. И даже когда в одной церкви народ улучил-таки минуту и
передрался, Амвросий мгновенно потушил пожар - хватка-то у него
осталась губернаторская. И обошлось без крови, хотя у верующих
в Бога Единого так и чесались руки в преддверии светлого
праздника Пасхи. Только нос какому-то арианскому пресвитеру
сломали и двух благочестивых приверженцев Амвросия едва
насмерть не затоптали. Мелочь, если подумать о том, что могло
случиться.
Меркурин Авксентий бродил по весеннему Медиолану. Чужим
был для него этот большой красивый римский город, заложенный
галлами шестьсот лет назад. Все здесь чужим было - и высокие
дома, и мощеные улицы, и мрачноватые, темным камнем и кирпичом
сложенные храмы, где днем и ночью горел свет ламп. Впервые,
может быть, с тех пор, как из гор Гема уехал, пожалел о том.
Домой Меркурина потянуло, в скромное, полное простых трудов
житье, под суровый пригляд Силены, ибо Ульфилы нет больше...
Милан перезимовал. Он был полон предчувствия весны. Шла
страстная неделя. Тяжесть давила на души извне, а внутри, в
глубине этих душ, уже зарождалась радость - еще не созревшая,
еще только зреющая. Еще седмица - и вырвется радость на волю,
разметав бесследно и тяжесть, и грусть, и злобу, что за год
накопились и грузом на душе осели.
Меркурин остановился возле большого храма в центре города
- Великой базилики. Большие, как городские ворота, двери были
затворены, но неплотно, будто приглашая войти. Из окон сочился
свет, слабый, точно устал за ночь. Люди, собравшиеся в храме,
ночь не спали - молились, пели, ждали чуда. Это смутно
надвигающееся чудо могло быть чем угодно. Если бы Юстина
повелела сейчас своим молчаливым аланам спалить храм вместе с
прихожанами, они и это сочли бы долгожданным чудом.
Аланы жгли костры у базилики, расположившись вокруг нее,
но не сплошным кольцом, как в первые дни оцепления, а
треугольником: по посту с обеих сторон от входа и еще один пост
сзади, где имелось большое окно. Разворотили камни мостовой,
вбили в землю столбы, устроили коновязь.
Жевали мясо и хлеб, переговаривались, пересмеивались.
Огромные тени аланов тускнели на стенах базилики, ибо уже
занималось утро, и небо постепенно светлело, умаляя яркость огня.
Большой город не желал ложиться спать. Повсюду бродили
люди, словно охваченные смятением. То на алан поглядывали, то на
храм, то друг на друга. И все чего-то ждали. Чего? Штурма?
Общих слез примирения?
Меркурин спрятал руки в рукава римского плаща. Ему было
зябко. Он вышел на улицы, чтобы без помех поразмыслить над
происходящим. Недавно один знакомый гот (из тех, кто слушал
Амвросия больше из любви к острому словцу, чем из каких-либо
иных соображений) передал ему, будто медиоланский пастырь
вовсю честит Меркурина Авксентия и именует его "диаволом".
Стало быть, проняло-таки Амвросия. Это было хорошо.
По совету Меркурина, императрица оставила сутяжничать с
Амвросием и прижала торговцев. Для всех, кто исповедует с
Амвросием одну веру, установила новый налог. И немалый. Пусть
позлятся на своего обожаемого епископа. Не проявлял бы
упрямства, не вынудил бы и государыню за самое чувствительное
место купцов тяпнуть - за деньги. Купцы действительно ворчали, но
на саму императрицу. И деньги покорно принесли.
Бавд, как узнал, раскричался. Какие только мысли гуляют по
женскому умишке Юстины? Правду говорят, длинные волосы бабам
для того нужны, чтобы глупость прикрывать. Да понимает ли она,
что делает? Эти проклятые торгаши!.. С них станется ради своего
Амвросия город голодом уморить. Амвросий опять выходит героем, а
вот Валентиниан потеряет царство.
Башней надвинулся на Юстину консул Бавд: русые патлы до
яиц, усы, как угри, до пупа; скуластое лицо иссечено шрамами и
ранними морщинами.
Отступись, Юстина. Не видишь разве? Амвросий сильнее тебя.
Царство дороже базилики, поверь.
Красивая женщина губу закусила, на глазах вот-вот слезы
проступят. И ненавидела она Бавда смертно в эту минуту, ибо прав
был.
И Меркурин тоже это знал. Прав Бавд.
Для того и пришел сейчас к храму Меркурин Авксентий, чтобы
понять: в чем сила Амвросия? В воздухе она, что ли, разлита?
Рядом с Меркурином еще один человек остановился. Не глядел
ни на грозных алан, ни на уличных зевак, готовых в любую минуту
сплотиться и толпой стать. Жадно, будто голодный на хлеб,
уставился на закрытые двери базилики. Тяжелые деревянные
створки, обитые медными полосами с крупными бляхами на месте
перекрестий полос. Возле дверных колец медь начищена
прикосновениями рук и блестит.
Меркурин вспомнил, где видел его прежде - у Юстины.
Знаменитость. Преподаватель риторики, о котором Меркурин еще
при первом взгляде на него подумал: лишь бы среди сторонников
Амвросия его не было. Ибо сила в том человеке угадывалась
страшная.
Меркурин одолел неприязнь (не любил и не понимал
страстных людей и потому опасался их), заговорил с тем
человеком, имя которого забыл. Спросил его:
- Как ты думаешь, почему все, что бы ни делалось,
оборачивается на пользу Амвросию?
Тот человек повернулся. Он стоял лицом к востоку. Каждая
черта его темного лица была ярко освещена. Темным казалось оно
не потому, что от природы было смуглым; темным делала лицо это
сила, которая таилась в том человеке.
И сказал тот человек - с жадной тоской, точно говорил о
недоступной возлюбленной:
- Потому что Амвросий прав.
В Страстной четверг аланы нежданно-негадано были отозваны,
оцепление снято, а торговцам к Пасхе сделан от правительства
подарок - все выплаченные штрафы были возвращены назад.
По этому случаю Амвросий разразился огромным посланием, в
котором расписывал свою победу всеми цветами радуги. Эпистола
была адресована его старшей сестре Марцеллине, которая жила в
Риме. Частный характер послания совершенно не препятствовал
многочисленным копиям этого письма гулять по всему Медиолану.
Меркурин Авксентий, разумеется, эту эпистолу читал.
Сочинение амвросиево, то гневное, то забавное, то
тяжеловесное от подробностей (набил ими рассказ свой епископ,
точно корзину камнями), не отпускало, заставляло дочитывать до
конца. Будто историю сплел, вроде тех, какими готы друг друга за
пивом развлекают. И о чем бы ни писал Амвросий, какой бы темы
ни коснулся, - все к своей правоте вел.
Долго сидел задумавшись Меркурин Авксентий. Амвросия не
свалить ему было - не по зубам камень сей. От бессилия бесился,
от отчаяния трусил. И хотелось, как в детстве, к Ульфиле бежать.
Помоги мне, Господи, ибо я сирота.
Резким движением таблички к себе придвинул. На воске еще
остались не затертые строки - черновик последнего письма
императрицы к Амвросию: "...Скажи прямо, епископ, чего ты
добиваешься? Какова цель твоя? Не захватить ли власть в
Медиолане, дабы править здесь единолично и тиранически?.."
Амвросий даже не соизволил дать на это ответ.
Меркурин старательно затер императрицыно письмо. Начал:
"Давно просил ты меня, любезный Палладий, рассказать, каков
был Ульфила, епископ готский, истинный отец для нашего народа, -
ибо кем, как не отцом, считать того, кто составил азбуку для
записи готской речи и переложил на наш языческий язык
боговдохновенные письмена..."
Палладий был один из тех арианских священнослужителей, кто
потерял кафедру в Иллирике из-за своего еретичества. Меркурин
не знал, почему обратил письмо именно к нему. Имя Палладия
первым пришло на ум; на самом же деле - как и все, что он делал
в эти дни, - эпистола адресовалась Амвросию.
Ульфила - вот самый сильный довод в споре с пастырем
медиоланским.
"Я знал его с детства моего (торопливо писал Меркурин,
сажая одну грамматическую ошибку за другой, - писец юстинин
потом поправит). Столько сделал он для меня, взяв от родителей
моих и окружив заботой, точно собственного сына..."
(...синяки и ссадины, бесконечные драки, краденые яблоки и
тайком выпитое у соседей молоко, порванная одежда, ложь и лень,
нежелание работать и учиться, дерзости и препирательства...)
"...Не одним только словом учил он народ наш, но и всей
жизнью своей, которая вся была подражанием жизни Господа
нашего Иисуса Христа и святых Его. С детства просвещенный
светом крещения, вышед из среды угнетенной, в одночасье
возвысился до сана епископского, не по земному бытию своему, но
по высотам духа. Ты спросишь, кем был он в дни молодости своей?
Ничего труднее этого вопроса не придумаешь. Ни раб, ни
свободный (ибо не было у него земли), сперва чтец, а после сразу
епископ, рождением каппадокиец, но истинный вези и духом, и
сердцем, и умом - таков был он, таким и вошел туда, где нет ни
"еллина, ни иудея".
Он умирал в Константинополе на руках моих и еще одного
пресвитера готского по имени Фритила. В те дни государь
Феодосий объявил нас вне закона и запретил нам собрания хотя бы
и за чертой города, о чем тебе известно не хуже, чем мне. Зная,
что наше вероисповедание имеет немало подвижников и мучеников,
сам претерпевший страшное гонение от Атанариха, князя готского,
обратился тогда Ульфила к государю, и тот обещал ему собор "о
вере". Чем завершился собор тот, помним мы слишком хорошо.
Но не только поражение от Феодосия и единоверцев его, не
только ужасные последствия засухи и неурожай, так что думали,
будто настает конец света, не только набег от гуннов претерпели
мы в том году. Унес тот год и жизнь Ульфилы.
Хотя умирал посреди крушения надежд своих, это была
светлая кончина - благая и радостная, ибо шел на свидание с Тем,
ради Кого трудился всю жизнь не покладая рук.
Зная, что скоро земные уста навсегда замкнет печать смерти,
обратился ко мне, дабы я записал последнюю его волю. Не о
земных благах пекся, ибо никогда не имел таковых; завещал то
драгоценное, что в душе хранил..."
...Шел Меркурин Авксентий к Ульфиле - тот умирал уже - и
Фритигерна повстречал. Хмурился князь, будто обидели его или он
кого-то обидел; что прилюдно заплакать боится Фритигерн - то и в
голову Меркурину не пришло.
На Фритилу, как петух, наскочил Меркурин. Кричал на
верзилу пресвитера - шепотом, чтобы Ульфилу не тревожить. Как
только мог Фритигерна к епископу допустить? Знал же, что не
выносит Фритигерна епископ! Для чего князю через порог
переступить позволил? Не для того ли, чтобы он Ульфилу в гроб
вогнал!
Фритила этому Меркурин Авксентию одним ударом кулака
шею переломить мог; просто Ульфилу расстраивать не хотел: знал,
что привязан старик к драчливому и вздорному епископу
Доростольскому. Фритила поступки ульфилины не то что судить -
обсуждать не смел, ибо любил его слепо, не рассуждая.
Авксентий Фритилу распекал, пока из соседней комнаты, из-за
занавеса, глуховатый голос Ульфилы не донесся:
- Меркурин.
Меркурин Авксентий Фритилу оставил и к Ульфиле вошел.
Остолбенел.
Впервые увидел то, что прежде замечать отказывался:
Ульфила действительно умирал. Лежал в постели, точно в гробу,
кожа на скулах натянулась, рот ввалился. Смерть еще не
завладела им, но уже изменила это лицо, с детства любимое.
И испугался Меркурин Авксентий.
После нежелание свое замечать эту близость смерти
приписывал большой любви, какую к Ульфиле испытывал; на самом
же деле проистекало все от детского себялюбия - боялся Меркурин
без Ульфилы остаться.
Смотрел Ульфила на него, будто из далекого прошлого. Из
того дня, когда из готского села в Македоновку дохлая корова
приплыла. Сравнивал, прощался. Был тогда вороватый мальчишка,
ни на что не годный; стал муж благообразный и красивый - и
обличием внешним, и внутренним светом.
Хотел было спросить Авксентий, зачем лис-Фритигерн
приходил. Но не посмел.
Ульфила на столик махнул, где дощечки восковые лежали.
- Возьми.
О, как понимал сейчас Евсевия! Не уйти без наследника на
земле, среди людей, - вот первая забота. Прочие же - боль в
груди, слабеющие руки, угасающая воля влачить на себе это
измученное тело, эту бренную помеху, истинный гроб для
огромной, крылатой, на волю рвущейся души, - эти заботы как
будто и не гнетут его вовсе.
Авксентий в ногах постели стоит, дощечки в руках прыгают.
Хотел бы Ульфила утешить его, но не мог. Никогда не умел людям
слезы вытирать. А сейчас еще и некогда ему было.
"Не плачь" - хотел бы сказать Меркурину, а вместо того велел:
- Пиши.
Будто ребенку, которого грамоте обучал.
И начал было:
- Ik, Wulfila, gudja jah...
После рукой махнул. И снова начал, по-латыни, чтобы слова
его в Империи ромейской всем внятны остались:
- Ego Ulphila episkopus et confessor semper sic credidi...
...Я, Ульфила, епископ и исповедник, всегда веровал так...
И продиктовал символ веры своей, чтобы сомнений не
оставалось, ни сейчас, ни потом: Ульфила-гот веровал так.
Все остальное может порасти травой забвения, но только не
это, ибо вот единственное из всего земного наследия, о чем не
следует строить ни догадок, ни предположений.
И еще велел написать Ульфила, что завещает народу своему и
князю Фритигерну, которого благословил, мир и любовь. Но места
на табличке больше не было, и Меркурин хотел после записать
слова эти; после же забыл...
"Не к так
...Поділитися у соцмережах
