Жанр: Электронное издание
wulfila
...ое уморить и в рабы к ромеям податься.
И чего мы тут сидим и ждем?
Вскочили и к городу отправились.
Ку-у-да-а? Не велено!
Прочь с дороги, мы - вези!
Гляди ты, вези. Много мы таких видали и все с веревкой на
шее.
Слово за слово, и вот уже мелькают в воздухе кулаки и
дубины. Римлян-то было раза в три больше, чем буйных готов.
Девятерых повалили и руки им скрутили; десятый же вывернулся и
убежал, но не потому, что трусом был.
Фритигерна с Алавивом в лагере не было, они с Лупицином
пили. И некому было остановить вези, чтобы лишней воли себе не
давали.
Точно весть о долгожданном освобождении из узилища
услышали они в крике молодого парня с губой порванной и синяком
на весь глаз:
- Наших бьют!
Ух ты! Радости-то! Вскочили, за мечи схватились, понеслсь,
только пятки сверкают. До первой же римской заставы добежали и
с разгону всю заставу перебили. Посмеиваясь, взяли себе доспехи
римские, забрали деньги, какие нашли. А они что, на полном
серьезе считали, что городишко свой надежно охраняют?
Впервые за все то время, что от гуннов бежали, было легко на
душе у везеготов.
Лупицин уже задремывал среди пиршественного шума, уже
похрапывал слегка и слюну от расслабленности изо рта пускал. С
кувшином к нему раб подкрался, слегка подтолкнул господина
своего, чтобы пробудить. Лупицин заревел:
- Да как ты смеешь!
И снова в сон погрузился.
Раб склонился к нему и настойчиво зашептал в самое ухо.
Как ни пьян был Фритигерн, а сценку эту приметил. От раба
за версту несло тревожными новостями. Такими, которые ждать не
могут. И насторожился чуткий князь, а насторожившись, и родича
своего Алавива к тому же призвал. Взял мосол и ловко через
пиршественные ложа метнул, прямо в лоб Алавиву попал. Пока
ромеи над дикой выходкой варвара смеялись, Фритигерн Алавиву
глазами на выход показал: что-то тут затевается, так что будь
начеку, родич.
Был бы Алавив зверем, уши бы торчком поставил. Но и так
расслышал звон мечей. У стен претория бились.
А там действительно шло сражение, и поворачивалось оно не в
пользу везеготов - единственно потому, что их-то было всего
двадцать, а римлян - значительно больше.
Как только Лупицину донесли о нападении на заставу, тот
спьяну распорядился дружину варварскую перебить: "как они с ннами,
так и м-мы с н-ними!.." Римским легионерам эти варвары за
несколько часов совместного их дежурства у здания претория уже
успели глаза намозолить. Весть о гибели своих товарищей
восприняли с горечью и потому приказ пьяного комита пришелся
как нельзя кстати. Перебить у князя лучших дружинников - все
равно что зубы у волка вырвать.
Первого вези врасплох застали, ударом в спину убили.
Девятнадцать их осталось, и дорого они себя продали. Весь двор
кровью залили.
Из лагеря фритигернова под стены Маркианополя хлынули
вези, гремя оружием и крича, что вождей их предательски убили
на пиру. В ужасе смотрели сбежавшие за стену таможенники на
это разгневанное людское море. Чего боялись, то и подступило.
В пиршественной зале ничего этого слышно не было. Толстые
стены у здания претория, много комнат отделяют триклиний от
выхода. Только один звук и донесся - еле слышный звон металла,
какой ни с чем не спутаешь.
Алавив вскочил, уронив на пол толстого грека, меч из ножен
выдернул. И Фритигерн уже на ногах, в глазах радостное
ожидание.
И сказал ему Лупицин, ворочая немеющим языком:
- Фритигерн, дукс мой! Не пугай меня. Ты же пьян, как свинья.
Фритигерн действительно был пьян. И радостен, и яростен.
Ему смеяться хотелось.
А Лупицин слабо заплакал, как обманутое дитя.
В триклиний четверо легионеров ворвались, к готским вождям
бросились. Фритигерн сопротивляться не стал, дал себя за руки
взять. Только крикнул во все горло:
- Ну, убейте меня! Увидите, что будет!
Солдаты лупициновой когорты очень быстро сообразили - что
именно будет. Убрали руки.
Фритигерн брезгливо поежился, плечи потер. Алавиву кивнул.
И к выходу побежали оба, оттеснив римлян и опрокинув в коридоре
какого-то холуя с подносом.
Увидел Фритигерн убитых дружинников своих и побелел. Двое
их только и остались в живых. Алавив к ним на помощь бросился.
Фритигерн же завопил, как резаный. Сам не понимал, что кричит,
лишь бы на него внимание обратили и остановили битву.
И действительно, услышали и оружие опустили. Алавив дрожал
с головы до ног, готовый разрыдаться, как будто от женщины его в
неурочную минуту оторвали.
Торопясь и путая ромейские слова, сказал Фритигерн:
- Вас убьют наши вези - те, что за стеной. Я остановлю их.
Дайте нам уйти.
Поразмыслив, ромеи согласились. И вместе двинулись к
воротам, бок о бок, только что сражавшиеся друг с другом враги, и
одинаково разило от них потом и кровью.
Только за ворота с вождями везеготов не вышли легионеры.
Остановились. А четверо вези дальше пошли.
Заорали готы от радости при виде князей своих. Фритигерн
мгновенно выхватил взглядом в толпе римские доспехи - первая
добыча на ромейской земле. И поклялся в душе Фритигерн: не
последняя.
Вождям подвели коней; и умчались, подняв тучу пыли, от стен
Маркианополя вези со своими вождями. Оседала та пыль и вместе с
тем ложилось дурное предчувствие на ромейские души.
Вечером Алавив сказал Фритигерну:
- Я боялся, что они нас заложниками задержат.
Помолчав, признался Фритигерн:
- Я тоже.
И видно было в свете угасающего костра, что князь улыбается.
Развернув боевые стяги, принялись вези шарить по
окрестностям Маркианополя. Обожрали всех, до кого дотянулись,
не разбирая: и римских колонистов, и греческих поселенцев, и
местных даков и мезов, давно уже утративших былую
воинственность.
Долгий кровавый след протянулся за Фритигерном, пока гулял
вокруг неприветливого городишки. Разом ульфилины наставления
позабылись; поросло быльем общее желание мирно сесть на
ромейской земле и растить пшеницу.
Лупицин спешно войска собирал. К Максимовой когорте
добавил еще гарнизон Одессоса, раздел, можно сказать, город.
Пытался у Эквиция одолжить центурию-другую, но Эквиций отказал
наотрез. Сам кашу заварил, сам и расхлебывай; а я тебе своих
солдат на растерзание не дам.
Максим же, вместо того, чтобы врага отражать, проявил
безволие и запил.
Выступили из города в конце злосчастной весны. По
распаханным полям протопали и на юг двинулись - защитники
области, последняя надежда оборонить имущество и домы от
грабителей. К вечеру заняли удачную позицию, по выбору
Лупицина, - на склоне холма. Выставили караулы; организовали
костер. Лупицин ролью полководца не на шутку увлекся; переходил
от солдата к солдату, всех отечески распекал, головою качал и
всячески бранил проклятых разбойников-вези.
Искать же врага долго не пришлось. Фритигерн отряду
лупицинову окопаться не дал. Выскочили из-за холмов везеготы,
точно из-под земли; конями разметали палатки римского лагеря и
костры; после солдат стали с коней мечами рубить. Слабое
сопротивление, какое те сумели оказать, даже и сопротивлениемто
не назовешь. Почти все полегли.
Лупицин же, выказав недюжинную смекалку и решительность,
еще в самом начале битвы вскочил на коня и умчался в сторону
города. Исчез во мраке, только его и видели.
Побросал Фритигерн в костер римские сигна. Победители
снимали с убитых доспехи. Всю ночь гремели, спать мешали. Ибо
весьма ценили домовитые и хозяйственные вези добротные вещи.
Мечи у ромеев дрянь, щиты больно тяжелы, таскать упаришься, но
вот кирасы...
Для вези это хороший день был. И предвещал он еще лучшие.
Утро настало мирное, ласковое и уже к полудню жару
обещало нешуточную. Роса блестела на остывших лицах мертвецов,
на разбросанном повсюду оружии, на густой траве.
Между тел павших пробирался человек. Несмотря на жару,
был он одет в римский дорожный плащ с капюшоном и широкими
рукавами. Шел не спеша и все-таки довольно быстро. Это был
Ульфила.
За ним, поминутно оступаясь, бежал Меркурин - золотистые
волосы взъерошены, взгляд со сна ошеломленный: вскочил, не успев
проснуться, и в происходящем мало что соображал.
Наконец догнал, схватил за руку, остановил.
Стоят вдвоем среди павших лицом к лицу. Молодой тяжело
дышит, старик будто и не дышит вовсе. Впереди холмы, позади
фритигернов лагерь. Над головой небо лучезарное. И тихо вокруг,
как будто все люди на свете оглохли.
Ульфила выдернул руку.
- Ты уходишь? - задыхаясь, спросил Меркурин. - Один? Куда
ты?
- Не знаю.
Никогда прежде не видел Меркурин его таким. Конечно,
случалось Ульфиле и раздражаться и гневаться. Мог и
прикрикнуть. Но ни разу не помнил епископа злым. Сейчас же
Ульфилу трясло от ненависти. Только со стороны и казался
застывшим; на самом же деле каждая жилка содрогалась в нем.
И в страхе отступил Меркурин.
Ульфила скрипнул зубами. Сказал на языке своего детства -
по-гречески, со смешным каппадокийским выговором:
- Все, что я сделал здесь, - напрасный труд. Я опозорил себя.
И голову опустил, стыдясь.
- Что? - переспросил Меркурин. Он не понял. Но пусть бы
только говорил Ульфила, пусть бы не молчал.
- Все было напрасно, - повторил Ульфила по-латыни.
- Почему? - спросил Меркурин. Он растерялся.
Не то чтобы Меркурин всегда мог ясно понимать своего
епископа - да и кто решится судить побуждения и поступки
Ульфилы? - но во всем, что делал и говорил Ульфила виден был
внятный каждому смысл.
Сейчас же Ульфила неожиданно предстал непостижимым.
Меркурин угадывал боль, которая рвала его сердце на части, но не
мог назвать ее по имени.
- Всю жизнь ты провел среди воинов, - осторожно заговорил
Меркурин. - Что так задело тебя сегодня? Разве внове тебе видеть
их поступки?
Внезапно Ульфила упал на колени. Меркурин отшатнулся,
прижал ладонь ко рту, чтобы не ахнуть.
- Прости меня, - сказал Ульфила глухо, как из-под воды. -
Кроме тебя, нет здесь христиан, и некому выслушать меня.
Меркурин, не стыдясь, разревелся.
Как будто и не видел Ульфила этих слез. Заговорил через
силу, будто в гору поднимался с тяжелой ношей:
- Возгордился я выше всякой меры, когда позволил себе
считать, будто обратил в истинную веру целое большое племя. Вот
стою во прахе среди трупов, и спешу уйти, пока они не распухнут
от жары. Мои дети сделали это. Как же глуп, как самонадеян я
был, думая, что они послушают моих слов.
Заливаясь слезами и шумно всхлипывая, Меркурин схватил его
за плечи и потащил, стараясь поставить на ноги, но не смог.
Повалился головой Ульфиле на колени. Несколько минут Ульфила
смотрел на содрогающуюся от рыданий спину своего ученика,
после вздохнул и положил на нее ладонь.
- Ох, - вымолвил он совсем тихо. - Видать, на то и поставлен
епископом, чтобы не на кого было перекладывать с души тяжесть.
Ведь ты не можешь простить меня, Меркурин?
- Не за что тебя прощать, - пробубнил Меркурин, убитый
горем.
Еще раз вздохнул Ульфила, встал, помог подняться парню.
Привычно высморкал ему нос, как делал еще в те дни, когда тот
был ребенком. Теперь епископ был строг и печален, непонятная его
ярость исчезла.
- Напрасно я говорил с тобой так, - сказал он. - Эту боль я
должен был нести один.
- Какую боль? - выкрикнул Меркурин. - Ромеи заслужили
своей участи! - Он ударил ногой по иссеченному римскому щиту,
валявшемуся под ногами. - Ромеи - они лживы, они воры, они
смеялись над нашими бедами. Разве ты не видел, что они делали с
людьми Фритигерна? И то чудо, что вези столько терпели их
издевательства. Разве не водил я тебя к собачьей яме?
- Фритигерн убийца, - ровным голосом сказал Ульфила. -
Алавив убийца. Они будут убивать, пока кровь не проступит сквозь
поры этой земли и не отравит колодцы. До конца жизни я запятнан
тем, что они сделали и сделают.
Меркурин, который Фритигерном восхищался, - а кто из вези
не восхищался героем? - побледнел.
Ульфила повернулся и зашагал прочь своим легким бродяжным
шагом, как ходил по земле всю жизнь. И Меркурин побежал
следом.
В то утро Фритигерн и Алавив не спали. Радовались победе и
богатой добыче, все перебирали снятые с убитых украшения и
оружие.
- Больно долго разводили мы сопли с этими предателями, -
сказал Алавив. - Раньше нужно было их за горло брать, еще на
берегу.
- Мы хранили верность договору, - возразил Фритигерн. Но
видно было, что и он доволен тем, как обернулось дело. - Теперь
императору не в чем упрекнуть нас.
Алавив только рукой махнул, кольцами сверкнул.
- Император - такое же дерьмо, как его комиты.
Фритигерн плечами пожал. Был он человек осторожный.
- Среди его комитов могут найтись один-два толковых.
Алавив расхохотался и очень похоже изобразил тявканье
рассерженной лисицы. На ноги вскочил, потому что веселье
рвалось из его груди. Хотелось бегать, кричать, драться. Вдруг
прищурил глаза, вытянул шею, приглядываясь.
- От нас уходит кто-то.
Фритигерн тоже встал.
- Где?
- Вон, у холмов. Сейчас уйдут. Два человека.
Фритигерн пригляделся, светлые брови, на загорелом лице
заметные, сдвинул.
- Мародеры? - жадно спросил Алавив.
Но Фритигерн головой покачал.
- Это Ульфила со своим певцом.
Алавив метнул на родича быстрый взгляд.
- Я остановлю их.
Фритигерн разом омрачился.
- Если Ульфила решил уйти, тебе его не остановить.
Алавив фыркнул. И без слов ясно было, что означает это
фырканье: молодому воину в расцвете силы не составит никакого
труда справиться со стариком, каким бы крепким и жилистым тот
ни был.
- Ульфилу можно только убить, - сказал Фритигерн задумчиво.
- Остановить нельзя.
Алавив обиженно дрогнул ноздрями.
- Раз он такой гордый, что ушел, даже не простившись, -
хочешь, я убью его для тебя?
Ульфила и его спутник уже скрылись за холмом. Фритигерн
все смотрел туда, где они исчезли.
- Не хочу, - сказал он наконец. - Пусть епископ Ульфила
поступает так, как сочтет нужным.
Так ушел от Фритигерна Ульфила.
Вези двигались на юг, во Фракию обещанную и желанную. В
небе горело круглое солнце, по хорошей дороге гремели колеса
телег и копыта конские. Вперед, за несколько верст, высылались
передовые дозоры, дабы избежать неприятных неожиданностей в
местности незнакомой.
Вот возвращается один из дозорных, издали видать -
улыбается, зубы на загорелом лице сверкают. С князем поравнялся,
коня остановил.
Князь подбородком кивнул: ну, что там?
Деревня там, впереди.
Обрадовался князь известию. Рукой махнул, чтобы ромея
пленного к нему позвали.
Имя ромея того было Фирмий; захвачен в самом начале
готской напасти и в живых оставлен для той причины, что указывал
дорогу и сообщал важные сведения о встречаемых поселениях:
стоят ли там солдаты, есть ли ходы потайные или засады. За это не
убивали его вези, кормили и охраняли. Фирмий сперва за жизнь
свою трясся, но очень быстро в новых условиях освоился и даже
тучен стал в готской неволе.
И вот князь призывает. Подбежал Фирмий к Фритигерну, пот с
лысинки отер - спешил на зов, вот и запыхался. Сейчас отдышусь и
отвечу на все вопросы твои, светлейший. Деревня впереди? Не
иначе, как Квинтионис. Стало быть, город уже близко.
Адрианополь.
Стоит ли внимания деревня сия? И весьма, светлейший!
Богатый там люд сидит, хозяйства зажиточные, погреба от тяжести
припасов ломятся, едва в аид не проваливаются. Солдат же там
нет. Солдаты за тобой, князь, по пятам гонятся.
Улыбнулся Фритигерн. И перебежчик, голову пригнув, робко
улыбнулся в ответ - а в животе аж похолодело: не зарубил бы
варвар за дерзость-то такую. Но Фритигерн Фирмия молодому вези
поручил: приглядывай, ибо от предателя всего ожидать возможно. И
увел молодой вези Фирмия.
А Фритигерн уже кричал, приказывая семьям готским на
телегах оставаться; воинов же собрал, и двинулись на деревню.
Вылетели из-за поворота дороги - стая всадников, кто в
доспехе римском, на солнце как жар горит, кто в лорике кожаной,
кто кольчугой разжился. Кони - по полям, сминая зеленые всходы,
только комья черной земли летят. Точно огненное дыхание
разгневанного божества опалило вдруг деревню. Кричали на скаку
вези, гнусаво пели их роги.
К домам выскочили и с налету посекли мечами бегущих
ромеев; кто сумел убежать от слепой расправы, за теми гнаться не
стали. Спешились. С конями десяток воинов оставили и по домам
шарить принялись.
Всего набрали: полотен для одежды, украшений золотых и
серебряных, посуды красивой, зеркал медных для женщин своих,
зерна для сева, сметаны и молока детям. Забрали свиней и коз,
чтобы мясом угоститься. Какие ромеи мешать им в том пытались,
тех сразу убивали. Насчет прочих думали. Правда, недолго.
Ворвался Алавив в дом, как зверь, по сторонам огляделся и
первым делом хозяину голову снес; после старика заметил и
зарубил - не нужен старик. Остановился с мечом в руке, на
женщину молодую посмотрел в раздумьи. Та и ахнуть не успела,
как переступил варвар длинными ногами через труп ее отца,
схватил за руку, потащил прочь из дома. Побежала за ним,
спотыкаясь; заплакать же времени пока что не было. Вывел ее
Алавив на деревенскую улицу, дернув, остановил и ловко руки ей
скрутил за спиной; после же сказал, обернув к себе белое ее
лицо:
- Спросят - "чья?", говори: "Алавива".
И подтолкнул туда, куда коз, свиней и лошадей, для верховой
езды пригодных, уже согнали.
Но в ту пору рабов они захватывали еще мало. За рабами
пригляд хороший нужен; кроме того, лишние рты в походе - помеха;
пользы же от рабов, пока на землю не сели, немного. Наложниц,
однако, брали охотно, ибо женщин, как всегда, не хватало.
При помощи услужливого Фирмия Фритигерн отыскал квестора
деревенского. Вытащил его из дома, за горло взял.
Квестор оказался крепким стариком. Прежде в легионах
служил. Богатую землю в Квинтионис по выходе в отставку получил
от самого императора.
Обида глодала квестора, когда перед варваром стоял, точно
должник, и тот жилистое его горло пальцами тискал. Столько
биться с алеманнами, столько крови пролить из ран ради земли
этой - и все, получается, для того, чтобы в дом к нему вошел этот
грязный варвар с сальными белыми волосьями, из-под шлема
висящими.
- Руки-то убери, - сдавленно сказал квестор.
Фритигерн освободил его. На Фирмия косой взгляд бросил. С
квестора глаз спускать не стоит - хоть и немолод, а воевать еще ох
как горазд. Пока убить такого успеешь, немало дров наломать
может.
- Точно ли в этой деревне он главный?
Фирмий закивал.
Квестор от гнева багровой краской залился.
- Что ты с предателем разговариваешь, - сказал он на сносном
готском. - Мог бы и меня спросить.
Если Фритигерн удивился, то виду не подал.
- Кого хочу, того и спрашиваю. Ты мне вот что ответь,
квестор: есть ли в деревне рабы нашего языка?
Квестор указал несколько домов, где такие были. Добавил:
куда больше их на руднике.
И с насмешкой спросил Фритигерн у старого солдата:
- Зачем ты мне это говоришь, квестор?
- Хочу, чтобы дом мой ты не тронул, - прямо сказал старик.
И Фритигерн обещал ему.
Дом квестора действительно жечь не стали. Старого же
солдата вместе с многими другими зарубили, чтобы в тылу у себя
не оставлять.
С рудника народ сам валом повалил, едва только слух
пронесся, что вези по Империи безобразничают. Не одни только
вези, от нужды в рабство проданные за глоток скверного вина или
меру тухлой муки; пришли и прочие рабы и рабочие. И даже
десяток солдат ромейских из охраны рудника дезертировали.
Все сильнее становился Фритигерн, все богаче.
Когда встали перед ним стены фракийского города
Адрианополя, что на реке Тонеж, запретил предусмотрительный
Фритигерн своим вези на эту добычу замахиваться - а те уж в
азарте хотели на город броситься. "С крепкими стенами у меня
крепкий мир", - сказал им князь.
И увел южнее - продолжать победоносную войну с хижинами.
Дела говорят громче слов о поступках человеческих.
Страшные следы оставлял за собой Фритигерн весной и летом 377
года и на пути своем не раз Ульфила шел по этим следам.
Старик-бродяга и с ним парень - не то сын, не то слуга.
Выглядели они ромеями, уроженцами Дунайских провинций. Взять с
них было нечего; потому шли, не встречая помехи. Когда приходили
к человеческому жилью, находились для них ночлег и хлеб. Никто
не спрашивал, откуда они идут и куда направляются. Тем летом
много таких скиталось по ромейским дорогам и фракийскому
бездорожью - бездомных, обеспамятевших от горя.
Меркурин только об одном мечтал: поскорее домой вернуться.
Но Ульфила, как нарочно, кружил по разоренной готским
нашествием Фракии, все смотрел и смотрел, точно хотел вбить в
свою больную память все содеянное Фритигерном, за которого
поручился перед Богом. И Меркурин не решался оставить его, хоть
и страху натерпелся и нужды хлебнул.
Раз чуть не столкнулись с Фритигерном нос к носу. Ночевали
в лесу, набросав на сырой мох и папоротники веток, чтобы не
промокнуть.
На рассвете разбужены были запахом дыма. Ульфила
поднялся, умылся водой из ручья, обтер лицо рукавом. Меркурин
спящим притворялся; только разве проведешь епископа такой
нехитрой хитростью? Ульфила даже и разговаривать не стал.
Толкнул ногой и сунул кусок хлеба из тех небогатых запасов, что
при себе носил рядом с книгой.
Наскоро перекусили, чтобы не такими слабыми быть, и к
деревне вышли.
Грабители уже собирались уходить, пожитки грузили.
Наваливали на телеги добро, зачерпывая, как песок, с земли, где
оно было сгружено в беспорядке, - видать, из домов повытаскивали
да так и набросали в кучу.
Проворно и ловко сгоняли захваченных в рабство людей, точно
скотину. Горело несколько домов.
Рослый парень в куртке мехом наружу подхватил горящую
головню и бросил в раскрытую дверь одного из ближайших домов.
Почти мгновенно запылала соломенная крыша.
Ульфила стоял на краю деревни.
Смотрел.
Всадник, прекрасный, как архангел Михаил, разметав по
плечам длинные волосы, шагом ехал по деревенской улице. Справа
рассвет озарял его золотом; слева пожар красил лицо багрянцем.
Будто из огня он появился.
- Фритигерн, - еле слышно прошептал Меркурин. Глядел
влюбленно.
Ульфила губу прикусил.
Всадник сказал что-то своим, улыбнулся. И тотчас обоз
тронулся по дороге в сторону леса, откуда Ульфила с Меркурином
вышли.
Путники едва успели спрятаться в овраге за кустами. Гордые
вези по сторонам не глядели и по кустам взором не шарили.
Прошли их кони, унося воинов. Первым Фритигерн ехал.
Телеги прогремели. Следом полон потащился.
Ульфила больно стиснул руку Меркурина.
- Смотри, - сказал он шепотом. - Видишь этих людей,
пленных? Так и родичей моих пригнали вези из Садаголтины
Каппадокийской, с веревкой на шее, со связанными руками. Два
поколения сменилось, пока рана эта болеть перестала.
- Но если бы не случилось этого, не было бы и тебя в готской
земле, - осторожно возразил Меркурин. - Кто бы тогда читал готам
Священное Писание?
- Не нам судить Промысел Божий, - согласился Ульфила. - Он
благ и не постижим для человеков. Но мы - просто люди и, по
неразумию своему, страдаем.
Они выбрались из укрытия и пошли по деревне в поисках
живых.
Только к вечеру все уцелевшие собрались на пепелище. Ктото
припасы спасенные вынес для общей трапезы.
Меркурин на Ульфилу косой взгляд бросил: неужели епископ
хотя бы молитву не прочитает? Так и подзуживало сказать
погорельцам, кто с ними делит трапезу.
Но Ульфила молчал и Меркурину дал понять: раскроет рот
лишний раз - один останется.
Выискался доброволец колодец очистить, ибо кто-то видел, как
вези бросили туда нескольких - кого убитыми, кого еще живыми.
Долго лазил тот человек, пока его держали, привязанного за
подмышки прочной веревкой.
Наконец, подергал, чтобы поднимали. Потянули, пыхтя, - и сам
не из легоньких, да еще труп держит. И вот над краем ямы
показалась бледная женщина с синими губами, мокрые волосы к
лицу липнут - утопленница.
Пока глазели, доброволец терпение терять начал. Пошевелил
трупом и крикнул снизу глухим голосом:
- Да берите же ее скорее, держать скользко.
Опомнились, подхватили тело.
- Там еще есть, - сказал тот же замогильный голос. -
Опускайте меня снова.
Вытащил еще троих. Выбрался сам, дрожа от холода. Чьи-то
руки набросили ему на плечи теплый сухой плащ.
- Вроде бы, всех поднял, - сказал тот человек. - Дайте выпить.
Неужели вина не сберегли?
На месте сгоревшего дома расчистили пепел, на горячую еще
землю постелили ветки. От листьев поднимался парок. Ночевали,
тесно прижавшись друг к другу, - десяток человек, слишком
уставших, чтобы горевать.
Утром выкопали большую яму, собрали по деревне тела
убитых. Но трупов отыскали мало, ибо почти все погибшие сгорели
в домах.
Ульфила не стал дожидаться конца похорон. Поблагодарил за
еду и ночлег и прочь пошел.
Когда они с Меркурином были уже в нескольких верстах от
деревни, тот решился наконец спросить:
- Почему ты не сказал им ни слова в утешение?
Не оборачиваясь, ответил Ульфила:
- Мне нечего им сказать.
Валент все на свете проклял, слушая эти вести. Льстецов, что
присоветовали внять просьбам Фритигерна с Алавивом, давно уже
казнил; но легче не становилось. Спешно послал вместо себя в
Персию магистра конницы Виктора, чтобы тот переговоры вел (хоть
от персов бы на время избавиться!). Сам же вынужденно обратился
вниманием на запад, к этим вези.
Пока император из Антиохии выступить собирался, пока двор
императорский от подушек тяжелую задницу отрывал, выслал
вперед себя войска, поручив командование господам Профутуру и
Траяну.
Оба эти господина в мыслях заносились весьма высоко и мнили
себя выдающимися, но вряд ли того довольно было, чтобы
бешенство вези обуздать.
Легионы, выведенные из Сирии, браво протопали весь путь от
Константинополя до гор Гема. Наскочили на вези и без труда
прогнали дикие полчища за горы (со стороны Фракии эти горы
обрываются почти отвесно, так что и захочешь, не проскочишь).
Сами заняли узкие проходы, как бы замуровав супостатов в
теснине.
И вот, весьма довольные собою, сидят Профутур с Траяном (и
сирийские легионы при них), точно коты у мышиной норы. Ждут,
пока варвары перемрут, ибо из этой западни не вырваться.
А из Паннонии к ромеям уже помощь спешит. Владыка
Западной Римской Империи Грациан оторвал от забот своих
паннонские и трансальпинские когорты.
Ме
...Поділитися у соцмережах
