Жанр: Электронное издание
vlads
... ли бежать из огненного
кольца, пока есть шанс спастись...
Когда бежали через площадь, по головам и плечам больно стучали
падающие с неба горящие головни. Олаф сыпал проклятиями, кожа на сапогах
стягивала ноги хуже колодок палача. Владимир терпел молча: он получил
сапоги разношенными, только теперь нога не болталась, а сапог сидел как
тугая перчатка, давил, правда, но не до крови.
— Она вся,-- повторил он на бегу счастливо.-- Головня ли, удар ли
меча... Или еще что... Эх, придет время.
— Ты все о том же,-- рыкнул Олаф.-- Быстрее!
Ветер переменился, понес огонь и дым в сторону. Под ногами с хрустом
рассыпались горящие угли, но дышать стало легче. Пожар остался слева. Там
еще гореть и гореть: кварталы Арастана, Турана, дворцы и храмы, склады,
лавки, откуда уже сейсас несет вместе с чадящим дымом и драгоценными
ароматами ладана, мускуса, масла, орехов — мало кто успел спасти от огня
мешки с благорониями.
Славянский квартал был огромен, но не столь как квартал персов или
иудеев. Иудейский вовсе огорожен и заперт, туда допускали только сборщиков
налогов да городскую стражу, а квартал славянского мира был открыт для
всех. Тут заодно и торговали прямо со складов, продавали оптом то, что не
удалось сбыть сразу с кораблей.
Даже не стряхнув пепел с одежды, Олаф с разбега прыгнул в фонтан.
Воды было до колен, сверху плавала серая масса пепла, но вода охладила
ноги, и Олаф процедил сквозь зубы:
— Это они придумали неплохо... Фонтаны — вещь!
Топтался, разминал ноги, кривился, съежившаяся кожа сапог, судя по
всему, наконец отпустила истерзанные ноги. Вылез с широкой улыбкой:
— Боги Асгарда! Как немного человеку, на самом деле надо! Всего лишь
сапоги по ноге.
Владимир все оглядывался на страшное зарево. Ветер понес огонь на
кварталы, что спускаются к морю. Если и там такие же дома, то погорельцы
завтра не отыщут даже места, где стояли их жилища.
— Готов? — спросил Олаф.-- Пошли. А ты, к слову, стал на араба еще
похожей.
— Сейчас и ты араб,-- буркнул Владимир.
Перепачканный в саже викинг выглядел не арабом, а самим чертом,
вынырнувшим из ада. Лицо покрыто черными пятнами копоти, волосы посерели,
одну бровь подпалило огнем. И без того рыжая, она сейчас словно бы
приподнялась в игривом изумлении.
— Уже близко,-- сказал он.
Владимир шел, склонив голову. Надо держаться по-ромейски, да не
увидят в нем русича слишком рано. Иначе не выбраться...
Олаф с любопытством осматривался, потянул носом:
— Ого, русы и здесь устроились как у себя. Русским духом пахнет!
Владимир ощутил запах заношенных онучей. На каменной стене из
массивных глыб лежали поверху свежевыстиранные, а в корыте громоздилась
целая груда. От них шел пар, оскорбленное солнце все-таки ради этого
продрало дыру в тучах и спешило высушить, чтобы не оскорбляли своим видом
стены, которые возводили великие зодчие эллинов.
— Это славянский, а не русский дух,-- огрызнулся он.-- У русов
вязанные носки, а не онучи.
— Да? Ну да все равно — хороший знак,-- определил Олаф.
— Какой? — съязвил Владимир.-- Запах нравится?
— Солнышко, не видишь?
— Им оно светит тоже,-- ответил Владимир напряженно.-- А здесь
недругов побольше...
Олаф с неудовольствием повел плечами:
— Не все же враги?
— Наше счастье.
Дома ромейские, с теми же барельефами, статуями старых богов,
низвергнутых новым: славянские купцы покупали готовые дома и склады, а
обветшалые лишь подновляли по старым образцам, но речь звучала славянская,
а народ попадался сплошь выше ростом, золотоволосые, широкие, с прямыми
взорами и не привыкшими гнуться спинами.
Владимир чувствовал, как пытливые взгляды обшаривают его одежду,
лицо, пытаются вывернуть карманы. Здесь все знают друг друга, и всякий
незнакомец в мире, где, как говорят местные: homo homini lupus est, может
оказаться не просто волком, а очень опасным волком.
Олаф шепнул:
— Вон тот... с мордами!
Глава 36
С каждым их шагом вырастал массивный каменный дом в три поверха,
угрюмый, чем-то уже не ромейский, хотя у входа из каменной стены выростали
огромные морды двух львов, а навес поддерживали два атланта. Олаф ревниво
оглядел их вздутые мышцы, украдкой пощупал себя за широкую пластину на
груди, довольно ухмыльнулся.
— Ничего мужики были,-- сказал он покровительственно.-- Мелковаты в
кости, правда, но все же не та мелочь, что топчет здешние земли ныне...
Что скажем?
— Мы торговцы,-- напомнил Владимир.-- Торгуюсь я, а ты только сопи и
хмурь брови. Иногда кивай.
— В знак согласия? — переспросил Олаф.
— А как можно кивнуть еще? — прошипел Владимир. Ему показалось, что
за ними наблюдают.-- Не прикидывайся дурнем.
— Ладно-ладно. Головой кивать?
— А чем можно кивнуть еще?
Массивное медное кольцо было холодным и липким. Пальцы Владимира
раздавили крупные водяные капли, он погрюкал кольцом о медную доску,
прислушался, постучал снова.
По ту сторону двери глухо бухнуло, будто с дерева спрыгнул годовалый
бык. Послышались тяжелые шаги. Обоим показалось, что земля подрагивает.
Дверь однако осталась на месте, скрипнуло. Владимир отшатнулся от
неожиданности и мощного запаха чеснока с жареным мясом. Из окошка в двери
угрюмо смотрела бородатая харя, широкая, с перебитым носом, крохотными
свиными глазками.
— Нам нужен Листоверт,-- сказал Владимир быстро.-- И не задерживай
нас долго.
Глазки оглядели его с растущей злобой. Владимир чувствовал, что все
делал и говорил правильно, но есть люди, которые на любого смотрят со
злобой.
— Зачем? — проревел низкий бас.
— Только Листоверт узнает,-- ответил Владимир еще торопливее.-- Ты
хочешь, чтобы весь город видел, кто пришел?
Волна чесночного аромата едва не сшибла с ног. Окошко закрылось,
Владимир хотел стучать снова, рядом хмыкал Олаф, но дверь внезапно
отворилась быстро и бесшумно. Там стоял громадный мужик, на полголовы выше
Владимира и Олафа, массивнее, с длинными руками-лапами. Он оглядел улицу
подозрительно, других нет, а эти двое не выглядят особо опасными.
— Быстро,-- проревел он.-- Через двор, а там вас встретяят.
Он пропустил их через узкий проход, это оказался еще не дом, и
Владимир подумал, что когда-нибудь стоит узнать, зачем Листоверту
сторожка, какую не всякому городу под силу поставить на главных воротах.
Дверь захлопнулась. Двор огорожен стенами столь высокими, что не
выскочить, даже встав друг другу на плечи. Олаф искоса посматривал по
сторонам, стараясь держать спину по-ромейски согнутой.
На той стороне внутреннего дворика дверь была еще массивнее. Два
дюжих мужика сидели на ступеньках. Оба в ромейской одежде, вооружены, но
Владимир по неуловимым признакам признал славян. Ворона и в павлиньих
перьях остается вороной. Острый клюв не спрячешь, а спину гнуть так и не
научились угодливо, как велит здешний христианский бог.
Оба встали. Один громыхнул:
— Куды?
— К Листоверту,-- ответил Владимир. Добавил значительно.-- По
важному делу.
Он чувствовал ощупывающие взоры. В нем заподозрили или даже признали
русича. Владимир видел, как все повисло на тонком волоске. Двери закрыты
как спереди, так и сзади. За ними наверняка кто-то наблюдает еще. Даже
если убьют этих стражей, то из дворика живыми не уйти...
Переглянувшись, мужики в нерешительности потоптались, потом один
рыкнул:
— Пошли. Хозяин сейчас за трапезой.
Олаф тоже чуял, что уйти не удасться, если задерется, держался как
овечка, только что не блеял. Один страж открыл дверь, там в полутемном
помещении отодвинулся еще один, поперек себя шире, явно прислушивался.
— Заходите, гости дорогие.-- прогудел все тот же страж за их
спинами.
Второй молчал, Владимир чувствовал его тяжелый пристальный взор. Из
коридора пахло горящей нафтой. Светильники полыхали ярко, мощно, воздух
был сухой и горячий.
Их привели в небольшую комнату, обставленную просто, хотя и богато.
Страж буркнул:
— Ждите. Он зайдет.
Владимир надеялся, что оба уйдут, но они как два столба встали у
двери. Держались с ленцой сытых волков, сильных и уверенных. Раздобревшие
на ромейских харчах, оба сохранили молодецкую стать. Олаф взглядом указал
Владимиру, что берет правого. Лицо викинга было очень серьезным.
Наконец вдали хлопнула дверь. Владимир бессильно выругался, Топот
послышался сперва сдержанный. потом разросся, словно по коридору гнали
конский табун. Голоса сильные, мужские. И, худшее, их становилось все
большее.
Дверь распахнулась. Впереди двигался крепкий приземистый мужик.
Владимир мгновенно признал в нем купца-воина, разбойника, что никак не
уйдет на покой, хотя уже есть и достаток, и слуги, и сундуки с
награбленным добром. Из-за спины Листоверта выглядывали другие разбойничьи
рожи, наглые, веселые, смеющиеся.
Страж за спиной Владимира поспешно сказал:
— К тебе, хозяин.
Листоверт остро кольнул Владимира острыми глазами, скользнул взором
по Олафу, снова обратился к Владимиру.
— Ну-ну... с такой-то рожей здесь гостей еще не было.
Владимир сказал сумрачно:
— Пожар.
— Да ты и без пожара хоть куда.
— Я бы не пришел, кабы не нужда.
— Ого, как гутаришь по-нашему.-- удивился Листоверт,-- Какая нужда?
Владимир замялся. Листоверт проследил за его взглядом, цыкнул:
— А ну, все за работу!
Рожи за его спиной исчезли, дверь поспешно закрыли. Владимир вздохнул
свободнее, но оставались еще двое за их спинами.
— Говори,-- велел Листоверт.-- Какое тайное слово?
Мороз пробежал по коже Владимира. Он кашлянул, указал глазами на
стражей. Лмстоверт махнул рукой, мол, свои. Владимир сказал нерешительно:
— Для твоих ушей только...
Листоверт нахмурился:
— Это двое допущены.
Владимир слышал, как недовольно завозились за спиной могучие стражи.
Один хрюкнул недовольно, другой оскорбленно засопел. Владимир закашлялся
громче, согнулся, торопливо подхватил полу длинного пеплоса и стыдливо
вытер губы. Разогнулся уже с мечом в другой руке, и ударил с поворотом, не
глядя, взмолившись Роду, чтобы страж оказался там, где его определили уши.
Меч вошел мягко, наткнулся на препятствие, скользнул глубже.
Выдергивать времени не было, Владимир прыгнул на Листоверта. Тот уже
выхватил нож. Они покатились по полу, над головами был хрип, надсадное
дыхание. Владимир ломал руку с ножом и никак не мог сломать. Листоверт
оказался крепок как старый дуб, сопел и дрался по-звериному, даже не
завопил, созывая на помощь, а когда наконец раскрыл рот для вопля, на
голову обрушился тяжелый кулак.
Владимир подхватил обмякшее тело, вдвоем с Олафом усадили на лавку.
Листоверт открыл глаза, еще мутные, прохрипел:
— Кто? Из-за чего?
Владимир прорычал:
— Ты уже знаешь, кто я.
Листоверт отшатнулся. В глазах страха не было, только безмерное
удивление:
— Ты?.. Ах ты, байстрюк...
Олаф вытирал меч о труп своего правого, потом высвободил меч
Владимира. Стражи были убиты мгновенно, Олаф повеселел, его удар не
уступал удару хольмградца. Правда, оба стража пялились как араб вытирает
харю полой халата, но все же, надо признать, его меч вошел почти по
рукоять, а хольмградец всадил только до половины.
Владимир нетерпеливо встряхнул Листоверта:
— Ну, что скажешь теперь?
Листоверт мычал, струйки крови текли из уголков рта. Владимир
приставил острие ножа к горлу, чуть нажал. Кожа натянулась. Листоверт
прохрипел, едва двигая кадыком:
— Ты оказался живучее...
— Ты сейчас умрешь,-- пообещал Владимир.
Он нажал чуть сильнее, но Листоверт, похоже, догадался, почему
соотечественник медлит. Не шевелился, кровь сползала по подбородку, капала
на грудь. Шепнул тихо:
— Да, но Ярополк пришлет другого. Или найдет замену среди здешних
торговцев.
По глазах Владимира понял, что попал в точку. Нож остался на прежнем
месте. Владимир прорычал:
— Справимся и с новыми!
Однако нож не сдвинулся, а глаза оставались по-прежнему тревожными.
Листоверт прохрипел:
— Дай перевести дух...
Владимир убрал нож от горла, но держал наготове. Листоверт откинулся
к стене, не шевелился. Он выгадал время, но этот молодой байстрюк долго
ждать не станет. Просто не сможет. И Листоверт сказал настойчиво:
— Ты убивал моих людей, я присылал новых. И мог бы присылать еще и
еще... Пока бы не сделали то, для чего у меня всегда будут деньги. Теперь
ты добрался до меня. Но и я заменим!.. Ты знаешь, кто посылает людей и
деньги.
Владимир пообещал мрачно:
— Доберусь и до него.
Листоверт покачал головой:
— Ну, тебе виднее. Я — человек Ярополка. Дурного о своем князе не
скажу.
— Даже с ножом у горла? — прорычал Владимир.
Листоверт ответил сдавленно, но твердо:
— Что горло? Имя мое не зарежешь. А честь даже не поцарапаешь.
Владимир с холодным гневом рассматривал купца. Тот уже осторожно
вытирал разбитый рот цветным платком. Двигался медленно, осторожно, но в
движениях уже была растущая уверенность.
— Я не собираюсь требовать отречения от Ярополка,-- пообещал
Владимир.-- Но мне нужно, чтобы ты больше не посылал своих людей.
Листоверт смотрел прямо в глаза молодого воина. Похоже, оба видели
возможную сделку, где на одной стороне его жизнь, на другой...
— Я смогу не посылать... некоторое время,-- ответил Листоверт
осторожно, начиная торг,-- но от меня тоже требуют результаты. Если бы ты
через какое-то время уехал... Скажем, на Кипр, где наших людей сейчас нет,
или же в далекий Херсонес. Туда сейчас набирают в тайне два легиона. Уже
подготовлен указ базилевса, через два дня огласят. Там живут богато, но
руки киевского князя туда не дотягиваются.
Владимир нахмурился, думал. Листоверт замер, от ответа зависит его
жизнь. Внезапно глаза Владимира гордо блеснули:
— Я уеду. Через полгода.
Листоверт шумно выдохнул, закашлялся, выплюнув сгусток крови. Вытерся
платком, голос был полон озабоченности:
— Полгода я не смогу ждать. Ярополк ждет сообщений.
— Сообщи, что пока не удалось...
— Не понимаешь,-- сказал Листоверт с сожалением.-- В нашей работе
бывает и проверка. Уже бывало, что человек, который давно живет в чужой
стране, перестает ее считать чужой. А свою лапотную Русь забывает. Потому,
я знаю, за моим предшественником один присматривал и тайно доносил. Еще
князю Игорю.
Владимир остро взглянул на Листоверта:
— Разве он еще жив?
Листоверт скупо усмехнулся:
— Убили в пьяной драке. Где-то ночью на другом конце города. У
продажных девок.
— На другой день,-- сказал Владимир понимающе,-- едва ты узнал, кто
за тобой смотрит и тайно доносит? Давай так, через три месяца ты повторишь
попытку. Ну, пошли людей куда-нибудь. Я даже покажусь. А то могу
встретить, прибить еще пару. Посылай таких, кого не жалко.
Листоверт отмахнулся:
— В Царьграде людишек как грязи. Здесь никого не жалко. Даже своих.
А что потом? Я не могу тянуть долго.
— А через полгода я исчезну.
Листоверт испытующе смотрел в лицо молодого витязя. Совсем ееще юн,
но на лбу пролегли две глубокие складки, глаза смотрят строго, будто идет
по веревке над пропастью.
— Вряд ли сумею растянуть на полгода,-- сказал Листоверт с
сомнением.-- Попробую. Но как получится.
Владимир кивнул, повернулся к двери, уже не опасаясь подставить
спину. Правда, Олаф начеку, сопит как дракон, устрашает. Когда Владимир
был на пороге, услышал странный смешок. Оглянулся, бросая ладонь на
рукоять меча, но Листоверт лишь помахал рукой:
— Я просто подумал...
— Что?
— Да так... Потом как-нибудь, при случае. Или ты сам его найдешь.
Будь здоров... князь!
Через полгода службы обоих зачислили в ипасписты. Этих избранных из
избранных, даже базилевсы знали в лица и по именам. Из их числа
назначались командующие армиями, флотом, здесь растили будущих
полководцев, наместников провинций и даже императоров.
Однажды Владимиру намекнули, что его имя мелькнуло в списках
претендентов на должность префекта всех палатийских войск. Власть префекта
была безгранична. Бывало, что префект, невзлюбив императора, сбрасывал с
престола и отдавал его другому, а то и занимал сам. Если, конечно,
чувствовал, что может заручиться поддержкой палатийских войск, раздав им
достаточно золота.
Владимир отшучивался, отвергал даже намеки на такую непомерную честь.
На него стали смотреть с подозрением. Хочет стать базилевсом сразу? Как
стал Анастас, дворцовый солдат, которого императрица возлюбила за его
удивительные глаза: один голубой, другой — карий? Тот убил базилевса за
столом и взял власть с помощью его жены. Но сейчас на троне сразу два
брата-базилевса, а жен у них нет... Правда, по дворцу уже поползли первые
слухи о внимании, которым младшая сестра базилевсов одаривает этого
замкнутого этериота с проницательными глазами...
Владимира больше беспокоили две попытки убить его. Один раз, когда
стоял на входе в императорский дворец — напали трое, имитируя пьяных,
лишь выучка и скорость спасли от длинных ножей, а второй раз уже внутри
дворца, что обеспокоило больше всего. Если это все еще люди Ярополка, то
либо Листоверт не держит слово, либо у Ярополка здесь есть и второй,
подобный Листоверту. Правда, такое расточительство маловероятно. Если же
тут замешаны ромеи, опасающиеся его чересчур быстрого взлета, то дела
намного хуже... Теперь надо опасаться всего на свете, ибо ромеи чаще
пользуются ядами, чем честным булатом.
Анна при тайной встрече спросила:
— Ты отказался войти в список на должность префекта?
— Список — еще не должность.
— Но уже это дает шанс... Ты должен быть сильным, Вольдемар! Со
слабыми не считаются.
Владимир оскалил зубы в хмурой усмешке:
— Но как же тогда Русь?
— А что тебе крохотная Русь? Ты мог бы стать здесь императором.
— Гм... Всего лишь императором... А став князем на Руси, я мог бы
взять Константинополь и стать властелином Руси и Восточно-Римской империи
сразу.
Отшучивается, подумала Анна. Или нет? Голос все-таки звучит серьезно.
Внезапно она ощутила, как по коже пробежал озноб. А что, если это как раз
ему предназначено взять их город, а с ним — империю? Но для этого ему
надо вернуться в свои дикие земли, полные свирепых сильных людей, выжить
там, стать у них вождем, убить других вождей и стать верховным
властелином, а затем уже двинуть несметные войска сюда...
— А что ты собираешься делать на Руси? — спросила она, едва дыша.
— Там меня ждет трон,-- ответил он просто.
— Ты не шутишь?
— Нет. Правда, на нем пока сидит другой человек...
— Другой?
— И он уступать его не желает.
Она засмеялась, но по его глазам поняла с холодком, что воин с Севера
все-таки не шутит. Но если он вырвет из рук другого власть в своих землях,
то этот человек в самом деле бросит свирепые войска на империю!
Но не потому лишь, что поклялся взять ее?
— Я не такой уж и патриот,-- сказал он серьезно.-- Мог бы оставить
хоть Русь, хоть другую землю... Я убежден, что человек должен жить там,
где ему хорошо...
— Но разве здесь не лучше?
Он задумался, заговорил медленно, колеблясь и подбирая слова:
— Что есть лучше? Когда богаче? Когда земля лучше родит, а зима
теплее? Но как же тогда наши деды... Мне рассказывали волхвы про нашего
давнего предка Скифа... Дескать, однажды всем племенем, перевалив через
горы, пришли в цветущую долину. Зеленая сочная трава до пояса, дичи
видимо-невидимо, в лесу полно ягод, в реках тесно от рыбы... Племя зажило
счастливо. Кони стали сытыми и крепкими, женщины рожали по двое-трое
детей, мужчины пасли стада, где каждая кобылица приносила по трое жеребят,
овцы ягнились пять раз за лето... И тогда вышел как-то из шатра Скиф,
воскликнул с мукой: как мы живем? Мужчины стали тучными как женщины,
забыты бранные подвиги, забыты честь и слава, никто не проливает кровь за
родину, за детей, за любовь...
Она слушала, едва дыша. Лицо северного варвара было печальным. Ее
сердце замирало от нехорошего предчувствия.
— И... что ему ответили?
— Ничего. Мужчины, разошлись, повесив головы. Эта ночь во всем
племени была тягостной. А к утру во многих шатрах слышался женский плач.
Когда взошло солнце, многие мужчины уже седлали коней, чинили давно
прогнившие от безделья повозки. В их сытых потухших глазах снова сверкала
прежняя удаль, они выпрямляли спины и подтягивали животы. Их ладони снова
любовно гладили потемневшие рукояти мечей-акинаков. Мужчины племени знали,
что уйдут в трудное неведомое, оставив теплые обжитые места, многие
погибнут в боях, умрут от ран и болезней... И еще неизвестно, найдут ли
землю лучше. Но только так достойно жить для мужчин.
— Но это... это просто неумно!
Он пожал плечами:
— А когда человек жил умом? Разве что, когда раб. Свободный человек
слушает свое сердце.
— Не понимаю,-- прошептала она, но уже скорее из упрямства, ибо в
странной речи варвара смутно ощущала неведомые ценности, которым они
отдают души.-- И снова ушли всем племенем?
— Да. Потому что для человека, особенно для мужчин, всегда есть
что-то выше, чем покой, богатство, даже его шкура. Потому я все же вернусь
на Русь... потому что... потому что мне там в самом деле лучше! Как стало
лучше племени Скифа, когда из теплых и безопасных земель ушли навстречу
солнцу.
Олаф застегивал доспехи весело, посвистывал, взревывал песенку, потом
вдруг остановился посреди комнатки. В голосе было неподдельное сочувствие:
— Я слышал о таком в песнях, но чтоб вот так на самом деле...
Владимир чувствовал в висках колющую боль, а в затылок будто вбивали
длинные тупые гвозди.
— О чем ты?
— Взгляни в зеркало,-- посоветовал Олаф.
Из отполированной бронзы на Владимира недобро смотрел худой воин с
желтым нездоровым лицом. Глаза запали и лихорадочно блестели. Бледные губы
сжались в плотную линию.
— Что-то съел, наверное,-- буркнул он.
Олаф поднял палец, прислушивался. Со двора раздавался голос певца,
жалобно звенели струны. Лейла и Менжнун, великие влюбленные, о которых
никто не может слышать и сохранить глаза сухими. Когда их разлучили,
Менжнун начал бледнеть и желтеть, еда не шла впрок, он медленно чах, все
усилия лекарей оказались зряшными. Он умирал от любви, и в конце-концов
умер...
Владимир тяжело грохнул кулаком по столу. Подпрыгнула и зазвенела
металлическая посуда, заглушая унылый голос за окном.
— Нет,-- сказал он люто.-- Я не умру. Я не умру!
Олаф спросил неожиданно:
— А жить сможешь?
— И жить не могу,-- признался Владимир.-- Мне не нужны все женщины
мира! А они все в Царьграде есть, мне противна их похоть, хотя сам
жеребец... мне хочется стоять перед ней на коленях, держать в ладонях
кончики ее пальцев, смотреть в ее чистое небесное лицо и плакать от
счастья. Наверное, я схожу с ума.
Олаф смотрел с симпатией:
— Да.
— И я... сойду?
— Ты уже сошел,-- сказал Олаф уверенно.-- Видать, боги тебя любят.
Так отмечают тех, кто им близок.
— Ничего себе, любовь!
— Наши волхвы говорят, что боги тяжкие испытания посылают только
избранным. Кого заметили. А остальные живут как живут — в полсилы, в
полурадостях, полугорестях, полужизнях.
После ночного дежурства он шел по дороге к баракам. Солнце светило
уже ярко, он чувствовал, как накаляется шлем, нагреваются латы. Народ уже
галдел как сороки, греки есть греки, кричали мулы, ревел скот, но когда
услышал звонкий цокот копыт, сразу отступил в сторону и оглянулся.
Его догоняла легкая коляска, очень богатая, а четверка коней, что ее
легко несли вдоль главной улицы, были самыми легкими и красивыми, каких он
только видывал.
Коляска поравнялась с ним, кони сразу перешли на шаг. Занавеска
откинулась. Владимир задержал дыхание. Такой прекрасной женщины он еще не
видел в жизни, если не считать Анну. Молодая, с нежным белым лицом,
огромными лиловыми глазами, такого цвета бывают тучи при внезапной грозе,
пухлыми женственными губами. А когда она приоткрыла ротик, мурашки
поползли по спине, настолько голос звучал чувственно, приглашающе, словно
перед ними была расстеленная постель, а на столике рядом стояли изысканные
яства и напитки:
— Вольдемар, доблестный ипаспист...
Сердясь на себя, что так смешался и явно покраснел, он слегка
наклонил голову:
— Я никогда не видел таких прекрасных лошадей.
Прикусил язык, такое брякнуть красивой женщине, но слово не воробей,
он видел, как она нахмурила брови, соболиные, ровные, как шнурки. В ее
голосе прозвучала насмешка:
— Да, прекрасные животные. Как и ты, ипаспист из северной страны.
Коляска мерно стучала колесами. Владимир шел медленно, лицо женщины
было ближе, чем на расстоянии руки. Он уловил запах дорогих масел и
притираний. Ноздри дернулись, жадно вбирая аромат, в котором почудилась и
свежесть его холодных лесов.
— Они, наверное, стоят дорого,-- сказал он искренне.-- Такие кони!
Ветер, а не кони.
стременах, заглядывал через верхушки кустов.
— Я хотела бы поговорить с тобой о работе.
Владимир развел руками:
— Я слишком беден, чтобы нанять вас. Но если вы обратитесь...
Она прервала нетерпеливо, в глазах блеснули предостерегающие огоньки:
— Мне нужен крепкий сильный мужчина...
Владимир посмотрел ей в глаза, голос сделал участливым и понимающим:
— Да-да, такая женщина! А ромеи — разве мужчины?
Она стиснула губы. В глазах было откровенное бешенство. Владимир
любовался ее лицом, еще не понимая, какой бес тянет за язык, почему
говорит т
...Поділитися у соцмережах
