Жанр: Электронное издание
vlads
...ороде. Не всем хватило домов,
ночевали на теплой от пожарищ земле, укрывались звездным небом. Анна
высвободилась из его рук, прислушалась:
— Поют!
— Победители,-- ответил Владимир снисходительно. Он жадно вдыхал
запах ее волос, трогал губами порозовевшие мочки ушей: — Ромеям рога
посшибали!
Она покачала головой:
— Нет, это не о войне... Подойдем, послушаем? Я хочу проверить,
насколько понимаю русскую речь.
— Не боишься?
Ее смех был счастливым:
— С тобой?
В зале стражи поднялись, хотели идти следом. Владимир покачал
головой, но незаметно для Анны дал знак. Мол, следуйте в отдалении. Кто
покажется на глаза — прибью.
Запах пожарищ стал сильнее, когда вышли на ступени. Под ногами
захрустела зола. На той стороне площади в багровом свете видны были воины,
слушали кощюнника. У костра собралось их не меньше четырех десятков,
остальные слушали, лежа у своих костров. Чистый сильный голос разносился в
ночной тиши далеко.
Владимир через головы разглядел, что кощюнник стар и слеп, но пальцы
его уверенно бегают по струнам. Песня была красивая и печальная, слушали,
затаив дыхание. Он не вслушивался в песню, в душе гремела своя песня,
спросил одного:
— О чем он?
— О нашем князе,-- буркнул тот, не оборачиваясь.
Владимир насторожился, прислушался. Кощюнник пел о любви и верности,
о силе духа, о великой боли и тревоге. Анна слушала зачарованно.
— О войне, что ли? — спросил Владимир снова.
Мужик недовольно дернул плечом, раздраженный, ходят тут всякие,
мешают слушать.
— О войне и подвигах лизоблюды поют в княжьих хоромах,-- ответил он
грубо, но негромко.-- А это о нашем мужицком князе! Который из земли
вышел, силу непомерную от нее взял... Змея цареградского побил, царевну
заморскую несказанной красы спас, с собой из-за тридевяти земель привез...
Владимир втянул голову в плечи. Анна сдавленно хихикнула, поняла,
потянула его назад. Владимир на цыпочках попятился, страшась, что
обозленный мужик обернется. Нет, слушает зачарованно. Да и песня хороша...
Когда за серебро и злато, то складывают куда хуже.
Он пятился, прижимая Анну, но чувствовал, как уши вытягиваются на
локоть, стараясь уловить слова о таком герое. Народ гордится, что он был
холопом, как и они, страдал и недоедал, как и они! Будь он рожден на
троне, так бы не любили. И брак с принцессой Анной сочли бы само собой
разумеющимся. О нем поют не потому, что ему много дали, а что сам всего
добился.
Анна вскинула сияющее лицо. В огромных глазах блистали и лучились
звездочки. Пухлые губы казались темными как спелые вишни:
— О, Вольдемар...
Он поцеловал ее нежно и трепетно, она надолго замерла в его объятиях,
шепнула:
— О тебе поют!
Он ответил хриплым голосом, скрывая неловкость:
— О базилевсах положено петь.
— Вольдемар,-- возразила она горячим, как ветер пустыни, шепотом,--
у нас о правителях поют только из-под палки! И за большие деньги. А чтобы
пели вот так сами, для себя, для своего удовольствия и своей гордости...
никогда! Ты уже не просто народный герой... ты сказочный герой!
Не зная, что возразить, он поцеловал ее долго и жадно, вскинул на
руки и понес во дворец. Она положила головку ему на плечо. Владимир что-то
вспомнил, засмеялся:
— Вепрь... помнишь старого начальника дворцовой стражи? Он как-то
прижал нас с Олафом к стене. Допытывался: почему мы важнее, чем священная
особа императора? Ведь убить правителя такой огромной империи — это
изменить историю...
— И что вы ему ответили? — спросила Анна живо.
— Да так, отмычались. А теперь я смог бы ответить.
— Ну-ну!
— Мы в самом деле важнее. Олаф уже не этериот, верно? Войско
поднимет его на щит как грозного конунга викингов. Я двинул огромное
войско на южные рубежи... Это мы двое делаем историю! А какой император в
Византии — есть ли разница? Все равно Царьград скоро станет моим городом.
А мои воины будут мыть сапоги в Дарданелах!
Глава 44
Проснулся поздно утром, чего с ним не случалось уже много лет. Анна
еще спала, раскидавшись среди роскошных подушек. Черные, как смоль,
длинные волосы разметались по подушке. Владимир наклонился, стараясь даже
не дышать, чтобы не разбудить, бережно коснулся губами ее волос.
Нежный запах проник, казалось, прямо в сердце. Впервые за годы злая
боль, что так прочно вгнездилась в сердце, что уже и не мыслил жизни без
нее, не разъедала сердце. Он был снова цельным человеком. Та половинка,
что жила в Царьграде, воссоединилась с его сердцем.
Замирая от страха, что она проснется, он нежно и благоговейно целовал
ее волосы, украдкой следил за бесконечно милым лицом. Оно было столь
совершенно, что просто вселяло в его сердце страх. Люди не могут быть
настолько безупречны!
Вдруг он заметил, что ее длинные ресницы чуть подрагивают. Пухлые
губы чуть изогнулись, и он понял, что она лишь притворяется спящей.
Притворяясь, что целует, он бережно взял в губы розовую мочку уха, вдруг
куснул.
Она вскрикнула и широко распахнула глаза:
— Зверь! Как ты меня напугал!
— Не прикидывайся! — предупредил он со счастливым смехом,-- Иначе
кара будет жестокая.
Она приподнялась на локте, осматриваясь, а Владимир с жадным
удивлением смотрел на ее высокие полные груди, узкую ложбинку между ними,
где блестели мелкие капельки пота. Кожа была безупречна, гладкая и
шелковая на ощупь, чистая и нежная, как лепесток розы.
— Что ты смотришь? — возмутилась она.-- Сколько можно? Ты
ненасытен, как дикарь!
— Я и есть дикарь,-- ответил он с насмешливой гордостью.-- Слушай, а
зачем ты привезла столько священников?
— Это не мне,-- ответила она нежным голосом,-- а нам...
Он удивился:
— Зачем?
— В цивилизованных странах принят обряд венчания...
Он засмеялся:
— Тогда мы самая цивилизованная страна! У нас всякий раз свершается
этот обряд.
— Как?
— Обойти трижды вокруг любого куста,-- объяснил он серьезно.-- А
развод еще проще: камень жене на шею и — в воду!
Она поняла, что он дразнится, возмутилась:
— Я серьезно!
— А если серьезно, то мы уже давно женаты перед всеми богами... и
Олафом с Еленой. Но тебя тревожит что-то еще?
Она сказала с усилием, невольно отводя взор:
— Священники нужны, чтобы окрестить твою... нашу Русь. Я не смогу
жить в стране языческой. А если принять крещение, то Русь войдет в
сообщество цивилизованных стран, забудет свой дикий нрав. Ты любишь меня?
Горячая волна прямо из сердца ударила в голову, затопила мозг. Он
прошептал:
— Все веры ведут к одному богу... Надо только идти, а не молиться,
стоя на месте... Я люблю тебя, жизнь моя... И приму любую веру, какую
скажешь!
— А Русь?
— Что Русь... Ты не слышала о ком на Руси поют?
Когда он рука об руку с Анной спустился в большой зал, там уже было
полно народу. Царьградские вельможи держались замкнутой группой, на воевод
и бояр киевского повелителя посматривали опасливо. Те смеялись чересчур
громко, двигались размашисто, гулко били друг друга по спинам и плечам,
лица были дикие, открытые как у зверей.
Только Войдана они стремились завлечь к себе, что-то выспрашивали,
шептали в оба уха, опасливо оглядывались по сторонам. Бывший царьградский
ипаспист отвечал с ленцой, насмешливо поблескивал глазами. Не думал, что
снова станет так важен для базилевса!
Владимир заметил, как передернулся митрополит, завидев его с Анной.
Невеста должна непорочно ждать таинства венчания, лишь затем стыдливо
приоткрыться уже не перед женихом, а перед мужем, но в империи как раз
родилось правило, ставшее поговоркой: в чужой монастырь со своим уставом
не ходят. А здесь дикая Русь, пока что надо смиряться, не сердить свирепых
варваров, не знающих удержу ни в гневе, ни в радости.
— Приветствую весь честной народ! — провозгласил Владимир еще со
ступенек.-- Как почивали?
За всех ответил Тавр, его серые глаза были внимательными и
насмешливыми. Он видел все и всех, понимал смущение и затаенный гнев
митрополита и высших церковных служителей, даже их страх.
Константинопольский патриарх выступил вперед:
— Княже, мы долго говорили вчера с твоей невестой... Мы готовы
окрестить тебя!
Краем глаза Владимир увидел напряженные лица воевод. Они ему всегда
верили, ждут и сейчас, что он ответил достойно, защитит Русь от
посягательств жадных рук Константинополя, не даст превратить Русь в еще
одну из провинций империи...
— Спасибо,-- ответил он с чувством.-- Правда, я уже крещен...
Патриарх отшатнулся. Дароносица выпала из рук, запрыгала со звоном по
мраморным плитам. Монахи бросились поднимать, сухо стукнулись лбами.
— Как...-- прошептал патриарх.-- Когда... Кем?
Владимир поймал взглядом за спинами воевод лисью мордочку Анастаса.
Священник, по случаю взятия Корсуни будучи все еще навеселе, прятался от
грозного взора константинопольского владыки.
— А вот им,-- указал Владимир.-- Выйди-ка сюда!
Анастас робко выбрался вперед. Он побледнел, еще не поняв, чего хочет
великий князь, смотрел искательно, пытался угадать его желания.
— Да,-- сказал он наконец дрожащим голосом,-- я провел обряд
крещения...
Владимир смотрел на озадаченные лица воевод. То, что он принял ислам,
все знали. А когда это еще и учение Христа? Брешет как попова собака и не
поплевывает!
Только Тавр понимающе улыбнулся. Крещение из рук этого пьяницы и
бабника, своего же слуги? Разве может быть больше насмешка над ромеями,
над верой Христа?
— Русь буду крестить я сам,-- сказал Владимир.-- По нашим обычаям,
князь является и волхвом. У вас, кстати, тоже. Разве не базилевс глава
церкви? Патриарх — не папа римский, он подчинен базилевсу. Так что те
книги, которые привезены, пригодятся. А всем священникам работы хватит,
Русь велика.
Патриарх воскликнул в ужасе:
— Но как же... Повелитель страны не может управлять и церковью! В
Константинополе империей правит базилевс, я — церковью...
Воеводы видели и раньше с какой быстротой Владимир принимает решения.
Лишь на миг сдвинулись брови, но отвечал уже с улыбкой и без запинки:
— Вы, Преподобный, что-то не так поняли... Я буду только крестить
Русь, ибо это акт государственный, а управлять ежедневными делами... вот
он!
Его указующий перст проложил незримую дорогу к тщедушной фигуре
Анастаса. Тот застыл, глаза стали отчаянными. Патриарх побагровел, его
раздуло как утопленника на жарком солнце:
— Но как... ведь верховные экзархи провинций назначаются только
патриархом!
— Белый свет меняется,-- ответил Владимир безмятежно.-- Но не будем
спорить в этот радостный день! Я буду выбирать кому быть первосвященниками
на Руси, все-таки мне на месте виднее, согласись, а ты будешь их...
назначать.
Крохотная пауза показала, что он хотел сказать "утверждать", но в
последний момент пощадил патриарха. Но ясно дал понять, что не примет
митрополитов, присылаемых из Царьграда.
Дружинники сомкнулись за спиной Анастаса. Он боялся дышать, на солнце
хмель поднялся из утробы и ударил в голову. Перед ним все плыло и
качалось. Патриарх смотрел ненавидяще, в глазах было бессилие. Князь русов
в последний момент свернул еще круче... Но что можно сделать?
— Что ж,-- сказал он тяжело, словно ворочал тяжелые глыбы,-- тяжелая
работа выпадет ему работать среди язычников. Осилит ли?
— Мы поможем,-- заверил Владимир.-- Выше голову, митрополит всея
Руси!
Анастас вздрогнул, дико посмотрел на великого князя. Жилки в глазах
полопались от беспробудного пьянства, белки налились кровью, он выглядел
злым и затравленным. Похоже, он еще не понимал, что на него свалилось, а
патриарх константинопольский в бессилии воздел и опустил руки. Язычники!
Одни язычники, не скоро их осияет благодать Христа...
Только Тавр посветлел лицом, еще Борис кивнул понимающе. Если русский
князь принял бы крещение из рук константинопольского патриарха, то ему бы
Русь и подчинялась. А так как патриарх подчиняется базилевсу, то Русь
выполняла бы приказы Царьграда. Но приняв крещение из рук простого
священника, Владимир не признает верховной власти империи даже в вопросах
веры. Он не стал платить независимостью, он остался верен себе — попросту
украл веру. А дабы закрепить ее, заставил привезти целый флот священников
с их книгами. Не довольствуясь этим, еще и от Самуила, болгарского царя,
идут целые обозы с церковными книгами. Без них не окрестить целую страну!
Оставшись на минутку наедине с князем, Тавр сказал понимающе:
— Русь крестить — понятно... А сам то ты как? В самом деле принял?
Владимир бросил раздраженно:
— Вопросы веры... это дело другое. Для себя я воин ислама. Я хочу и
буду говорить с богом один на один, без дурака-толмача. Но как правителю
мне нужна послушная, аки пес, вера для простолюдинов! Чтобы стянуть все
эти сотни озлобленных друг на друга племен в один могучий кулак, я должен
править душами и даже мыслями так же просто, как и телами. И рыться в них,
как в карманах и закромах холопов. Новая вера сама предлагает мне тысячи
осведомителей, коим рабы этого небесного царя будут выкладывать на
исповеди все сокровенное! Ни один не ускользнет, ибо крестить будут еще в
колыбели. Вот это настоящая власть. И я создам ту Русь, перед мощью
которой содрогнутся соседи. Инакомыслия не будет! Все думать и чувствовать
будут как угодно мне, великому князю, кагану, базилевсу, царю или... как
ни назови. Мановением руки я смогу бросать на врага... или на рытье рва,
как послушную армию, так и женщин, стариков и детей, если возжелаю!
Глаза его горели мрачным огнем. Тавр поклонился ниже, чем обычно,
отступил. Впервые от слов князя чувствовал не трепет восторга, а неясный
страх, будто все ближе подходил к бездне.
В тот же вечер в небольшой комнатке за плотно закрытыми дверьми он
собрал доверенных воевод Владимира, бояр, а также знатных мужей, кому
доверял. В воздухе веяло тревогой.
Тавр оглядел всех выпуклыми круглыми глазами:
— Наш князь сейчас токует вокруг своей тетерки... Ему не до нас.
Даже не до Руси. Что ж, он трудился, не покладая рук, пусть малость
отдохнет. А нам нужно подумать, как окрестить Русь.
Войдан пожал плечами:
— Войско сейчас как никогда просто боготворит князя. Он почти без
потерь взял Херсонес, а неистовый Святослав положил бы там половину
войска... Он ромеев поставил на колени, примучил отдать за него принцессу
красоты невиданной, а главное — вытребовал такую дань, что ни князь Олег,
ни Святослав, никто другой не захватывали и десятой доли! Он каждому воину
подарил по золотой гривне на шею, виданное ли дело! Не всякий боярин
имеет! Если вспыхнут волнения, то дружина пойдет за князя даже против
родных матерей!
Стойгнев буркнул:
— Когда вернемся в Киев, сразу надо открыть все подвалы с вином,
выкатить бочки на улицы. И выставить богатое угощение. Кто крестится --
жри и пей от пуза.
— А крестить в день святого Боромира,-- добавил Тавр со странной
насмешкой.-- Повезло, наступают самые жаркие дни, вода в Днепре прогрелась
как парное молоко.
Наступило долгое молчание. Тавр заметил, что никто из них не смотрит
друг на друга. Наконец задвигался Войдан, сказал с кривой усмешкой:
— Что ж, пришел конец прекрасной мечте?
— Ну почему уж так...-- сказал Тавр неуверенно.
— А куда денете русских богов? Пока Христа принимали в народе, то,
ревнив он или не ревнив, но ставили рядом с другими. А если примут по всем
правилам для всей Руси...
Стойгнев кашлянул:
— Не если, а когда. Князь уже решил.
— Базилевс,-- поправил Кремень с неловким смехом.-- Император!
— Вот-вот,-- согласился Войдан.-- Я насмотрелся на императоров в
Царьграде. Им нужна абсолютная власть. А православная церковь всегда пятки
лизала любой власти, мол, любая власть от бога, за что власть жаловала
церкви земли, строила им храмы, давила их противников. Эти священники
сразу же кинутся повергать русских богов, жечь капища, убивать волхвов! А
народ тут же возьмется за топоры.
Тавр содрогнулся. Росичи сметут в гневе не только прибывших
священников, но и великого князя, которому отдали сердца и готовы отдать
головы.
— Войдан,-- сказал он напряженным голосом,-- вся надежда только на
войска. Сейчас все еще опьянены легкой победой и добычей прямо-таки
неслыханной. Наш народ беспечен, о завтрашнем дне голову сушить не любит.
Мол, у коня голова большая, пусть он и думает... Надо этим
воспользоваться. Перед крещением открыть все княжеские подвалы... я открою
казну и все злато и серебро отдам войску... А яхонты, жемчуг, драгоценные
чаши и мечи с рубинами — раздадим старшей дружине. Все отдадим, с себя
снимем!
Войдан кивнул:
— Авось, купятся... Иначе...
Снова повисло тяжелое, как смертный грех, молчание. Тавр крикнул с
болью:
— Что затихли? Разве мы здесь не готовимся к прыжку на Царьград? Вот
он, Царьград, падает в наши ладони! Вокруг все страны по горло увязли в
христианстве! А с волками жить — по-волчьи выть! Иначе сомнут, затопчут!
Никто не спорил, сидели, отводя друг от друга взгляды. Посреди стола
стояли нетронутыми чаши с вином. Войдан вздохнул:
— Будем и мы как все... Прощай, златое царство!
— Если на всей земле нет равенства,-- сказал Стойгнев угрюмо,-- то
непросто утвердить его в одной Руси.
Они считают, подумал он, что перехитрили меня, дав мне украсть для
Руси веру Христа! Дурачье! Я видел их замысел. Но какая это мелочь:
выбрать веру для страны, если вместе с верой получает целый мир — Анну!
Конечно, он предпочел бы ислам. Увы, нельзя, Анна будет опечалена, что
может иметь по Корану четырех жен. Даже, если он ни на одну женщину больше
не посмотрит. А он готов претерпеть любые муки, только бы не вызвать на ее
прекрасном личике даже тень недовольства.
Богатырей бы окрестить! Народ их чтит, заступники земли Русской... Им
подражают в говоре, походке, одежке. Если бы эту славную тройку
побратимов: Добрыню, Жидовина и Алешу узрели с крестами на их широких, как
двери, грудях, то многие бы крестились, не думая...
Тавр сказал, пряча глаза:
— Княже... И не думай.
— Не станут?
— Это боярина Рынду хоть Иваном обзови, только село ему дай или
серебряную гривну на шею повесь. Сам крестится, семью окрестит, холопам
кресты на шею повесит! Тебе сейчас эти продажные души важнее...
Владимир долго сидел, вперив взор в чисто выскобленный пол. Сказал
глухо:
— Всех, кто служит на заставах богатырских, принять с честью, поить
и кормить, величать, петь им кощюны про их подвиги, осыпать дарами... пока
им самим тошно не станет... потом пусть внезапно явятся послы, обязательно
в растерзанной одежде и непременно прямо на пир, возопят в великом страхе,
что на границах Руси снова появились чужие богатыри-поединщики, силой
бахвалятся, русских витязей грозят по уши в землю вбить...
Тавр кивнул, пряча усмешку. Князь очень точно передразнил и чужих
поединщиков, и в лицах показал, как меняются лица пирующих русских
богатырей, как вскакивают, опрокидывая столы, как с могучим ревом бегут к
коновязи, где впрок нажираются отборным зерном их богатырские кони.
Проэдр и высшие чиновники с трепетом ждали, что скажет великий архонт
Руси, который в крещении принял имя Василия, а теперь еще именуется
базилевсом. Тем самым он подчеркнуто ничем не уступает властелину империи,
тоже именуемому базилевсом Василием.
Владимир сказал торжественно:
— Идите и скажите... Копыта наших коней не переступят границы
империи! Отныне и навеки она в безопасности от моего меча.
Он услышал облегченный вздох, словно с плечей ромеев свалился
Колхидский хребет. Их лица прояснились. Проэдр переспросил с надеждой:
— Мы подпишем мирный договор?
— Хоть сейчас,-- ответил Владимир, смеясь.
— На... на каких условиях? Что ты хочешь получить еще?
Он обнял Анну за хрупкие плечи:
— Вы еще не поняли... Я уже получил все. Зачем мне империя? Вот моя
империя.
Она вскинула сияющее лицо. Глаза сверкали как две звезды:
— Ты правду так считаешь?
— Дорогая... Империей больше, империей меньше... А ты --
единственная.
После заключительного грабежа Херсонеса, на посошок, Владимир велел
выступать обратно на Русь. На заранее сколоченные подводы с укрепленными
колесами сняли мраморные статуи, в том числе и знаменитую четверку коней с
возницей Аполлоном, бывшим славянином, а потом перебежавшим к ромеям в
теплые края, срывали цветные изразцы и вслед за статуями грузили на
тяжелые корабли, им плыть кружным путем в далекий Киев, вязали и уводили
мастеров, пора-де обучить своему дивному ремеслу северян, как-никак теперя
родня.
Владимир с малой дружиной, воеводами и близкими боярами поспешил
впереди войска. Анну везли в коляске, но когда белые стены Херсонеса
скрылись, она велела подать себе коня. К удивлению и радости Владимира в
седле держалась хорошо, конем управляла умело.
— На всякий случай,-- объяснила она, смущаясь.-- Я не очень-то
верила, что ты сумеешь меня взять... но так было приятно играть в мечту! Я
делала все так, будто в самом деле когда-нибудь заберешь... И язык росский
учила, и... всякое другое узнавала.
Конь понес ее красиво, явно гордясь такой всадницей. Владимир
некоторое время любовался, стоя на месте, наконец догнал в галопе. Но и
когда ехал рядом, ощутил что начинает ныть шея, до того смотрел на нее
неотрывно, тоже гордясь и любуясь.
Заночевали в маленькой веси в просторном доме войта. Самого войта с
семьей дружинники вытолкали в шею еще до прибытия знатных гостей.
Пообещали посадить на кол, ежели покажется на глаза.
Анна расширенными глазами смотрела на простые деревянные лавки, на
глиняную посуду, удивлялась даже деревянным кадкам, будто бы серебряную
посуду должны иметь все простолюдины.
Под утро были разбужены злыми голосами, звоном железа. Владимир
мгновенно ухватил меч, бросился к окну. Из-за ставень доносилась брань, он
узнал голоса Кременя и Мальфреда. Им отвечал сильный требовательный голос,
от которого сердце Владимира дрогнуло в радостном предчувствии.
Анна, выглядывая как зверек из-под вороха шкур, спросила шепотом:
— Кто там?
— Спи,-- сказал он нежно.
— Там... опасность?
— Кажется, нет. Я сейчас посмотрю.
Она вскрикнула в страхе:
— Нет, не ходи!
Вместо ответа он отодвинул засовы, распахнул дверь. На звездном фоны
маячили громадные фигуры, пыхтели, будто молча боролись. Владимир крикнул
властно:
— Всем застыть! Что за шум?
В ответ прозвучали злые голоса дружинников:
— Княже, прости! Дурак какой-то настырный!
— Лезет и лезет!
— Сбить ему рога, что ли?
— Ага, собьешь! Здоровый бугай, да еще вдруг в самом деле в друзьях
князя ходит!
И, покрывая их голоса, раздался мощный голос сильного человека,
уверенного в своей власти поступать так, как он желает:
— Кто там похваляется сбить рога? Покажись!
Владимир вскрикнул, еще не веря себе:
— Олаф? Ты, леший?
Расталкивая дружинников, что повисли на нем как злые псы, из темноты
выдвинулась громадная фигура. Еще издали раскинула руки, Владимир шагнул,
обнялись, долго хлопали друг друга по плечам. Владимир выбивал дорожную
пыль, а Олаф, это был он, остатки сна из великого князя, также великого
архонта и великого кагана, а ныне еще и императора, по-восточно-римски --
базилевса.
— Откуда ты взялся? — спросил наконец Владимир.
Олаф, все такой же красивый и уверенный, блеснул в широкой усмешке
белыми губами:
— Возвращаюсь, как и ты. Насточертело! Ты прав, империя уже трещит
по швам, а наши земли — непочатый край. Там работы и работы... А что
может быть лучше для настоящих мужчин?
— Верно,-- согласился Владимир.-- Пойдем в хату. Там одна твоя
знакомая. Чего такой шум поднялся?
— А я не поверил, что в этой избе — ты. Помню, ты всегда вставал
засветло. И меня, Змей поганый, силком поднимал! Это я запомнил...
Последние слова произнес угрожающе и с детской обидой. Дружинники
загоготали. Владимир с неловкостью пожал плечами. Да, солнце уже
проснулось, вон ширится светлая полоска над виднокраем. Самое время ехать
тем, кто не желает в зной глотать едучую дорожную пыль.
В доме Владимир кивнул в сторону стола. Олаф с облегчением сел,
вытянул ноги.
— В Царьграде я услышал,-- объяснил он,-- что тебе удалось
осуществить свою мечту! Анну завоевал отвагой и мечом, силой вырвал у
базилевсов! Это достойный путь мужчины. Я тогда как раз вернулся с
пограничной войны с арабами... Без тебя скучновато, ты ведь всегда в
разные беды влезал, а когда и Анну увезли, я увидел как мне не хватает
того, что ты называл пустяковой услугой! Да, как-то пусто без твоих писем,
которые я тайком передавал Анне. Во дворце не поверили, когда я объявил,
что покидаю их блистательную страну и возвращаюсь в свою северную, где
только холодное море и голые скалы...
За дверью во внутреннюю половину послышался шорох, скрип ложа. Олаф
понимающе улыбнулся, понизил голос:
— К тому же мне прислали весть...
— Ну-ну, говори.
— Мой отец, которого я так не любил, тяжело ранен. Возраст дает ли
знать, яд ли попал в раны, но ему становится все хуже. Он уже не выходит
из дома, а сейчас, наверное, и не встает...
Он опустил голову. Лицо помрачнело, искривилось. Владимир с
удивлением и сочувствием увидел, как в уголке левого глаза скопилась
влага, прорвала запруду и побежала струйкой по щеке.
— Я люблю отца,-- сказал Олаф шепотом.-- Я этого не знал... А он
...Поділитися у соцмережах
