Жанр: Электронное издание
vedma1-3
...еть о том, что ты не дал клятвы и не очистил
себя от подозрений, - сказал он.
Он постучал в дверь, и его выпустили.
Я закрепил последний колок на виоле. Где-то пели соловьи, но даже от
соловьев можно устать.
ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ОБЛАКО
1
Наступило утро, и в комнату налетели мухи, разбудив меня своим
жужжанием. Они бились об оконные стекла за решеткой, ползали по столу -
штук десять или двенадцать, а может, и больше. Их назойливый шум сильно
докучал, поэтому пришлось на некоторое время превратиться в убийцу мух,
пока в комнате снова не воцарилась тишина.
Девушка принесла мне масрийский завтрак - фруктовый салат с медом,
сдобные булочки и все в этом роде. В отличие от вчерашнего охранника, она,
казалось, не испытывала страха; возможно, она не знала, кто я такой. Ставя
на стол серебряные блюда, она увидела убитых мух и испуганно вскрикнула.
- Что случилось? - спросил я.
Мне было ее жаль; там, где она стояла, я видел лишь гниющие кости -
символ приближающейся смерти. Таким я тот день я видал весь город.
- Мухи, - сказала она, - повсюду. Они заполонили Лошадиный рынок,
животные сходят с ума. Я сегодня проснулась на рассвете, оттого что муха
заползла мне в ухо.
- Всему виной, несомненно, летняя жара, - сказал я, но она приложила
руку к губам и произнесла:
- Слепой жрец, который просит милостыню у Ворот Крылатой лошади, он
сказал, что это бог хессекских рабов, тот, черный, которого называют
Пастырем мух. Желая отомстить, он наслал насекомых.
- Ну, бывают вещи и пострашнее мух, - сказал я. - Посмотри, я же их
убил.
Но есть после этого мне уже не хотелось.
В Пальмовом квартале звонили колокола. В этот день - день коронации -
солнце блистало ярко, как кинжал. Через час мне принесли праздничную
одежду - светло-коричневую тунику, расшитую золотом и серебром, накидку с
темно-лиловой полосой по диагонали, белые сапоги с бронзовыми пряжками. На
меня надели воротник из золота и драгоценностей, окаймленный полоской из
красного шелка, по которому серебряными, золотыми и синими нитями была
вышита сцена охоты на кабана. Все было при мне, даже меч с мягким лезвием
из золота и жемчужной рукояткой, служивший лишь для украшения. Я должен
был в полном блеске предстать перед людьми, как брат Сорема, волшебник. Он
был в своем роде довольно хитер. Интересно, что он сочинит для них, чтобы
объяснить мой внезапный отъезд сегодня вечером? Во всяком случае, у него
есть время поразмыслить.
Невидимый меч, висящий над городом, упадет сегодня.
Я испытывал такое тошнотворное онемение и полное безразличие, какие
может чувствовать только человек, идущий на смертную казнь.
Все дороги и мостовые, ведущие к великому южному храму Масримаса,
были устланы алым шелком. Казалось, перед нами - река из цветов мака. Под
тяжелыми сапогами, колесами, копытами лошадей шелк превращался в лохмотья,
но, тем не менее, люди хватали эти лохмотья, разрывали их на части и
уносили как трофеи с торжественной церемонии. Мы еще не выехали за ворота,
а до меня уже доносились крики и ликование толпы. Рощи были наполнены
людьми, сидящими на деревьях, чтобы лучше видеть. Его-то залез даже на
склонившийся над колодцем древний кедр. Когда мы выехали на широкую улицу,
ведущую к храму, толпа стала такой плотной, что стоящим в ней трудно было
даже шевельнуть рукой. Они так ликовали, будто это празднество было
устроено специально для них и каждый в этот день становился королем.
Согласно традиции, Сорем должен был остаться в святом храме. А затем
выйти к нам, одевшись во все черное, и встретить нас на площади. Затем его
приветствовал представитель Совета, восьмидесятилетний, сильный, крепкий и
упрямый дурак, упивавшийся такими обрядами и своей ролью в них. Сорем
должен спросить, зачем мы прибыли к нему, и получить ответ, что мы хотим
сделать его своим императором. Сорем тут же отказывается, говоря, что он
для этого не подходит. Тогда совет перечисляет все его достоинства и
доказывает его соответствие этой должности, и мы для пущей убедительности
входим в храм. Эта театрализованная глупость, церемония, возникшая двести
лет назад или даже раньше, была скорее хессекским обычаем, нежели
масрийским. Храгон-Дат включил ее в свою собственную коронацию, возможно,
в угоду горожанам, но скорее всего, чтобы пощекотать собственное
самолюбие.
Облицованный со всех сторон золотом и бронзой, храм, освещенный
лучами восходящего солнца, казался столпом сияющего света. Большие
тридцатифутовые колонны из желтого мрамора, кверху слегка расширявшиеся,
поддерживали крышу, украшенную медными фигурами богов. Широкий центральный
купол - чудо из позолоты и драгоценных камней - ограждали шесть легких
остроконечных башен. На площади перед храмом выстроились выкованные из
бронзы крылатые кони, в тот день увитые гирляндами черно-синих поздних
гиацинтов и других цветов. Красный шелковый путь и ступени тоже были
усыпаны цветами.
Я смотрел на все это так пристально, будто должен был хранить эту
сцену в памяти, чтобы воспоминание о ней утешало меня в могиле. Но мне
виделась лишь пустая площадь, толпа, превратившаяся в бурые кости, и
вороны, сидящие на крыше храма, с кусками мяса в клювах.
Я был парализован, мозг мой пуст, почти мертв. Мне случалось
наблюдать насекомых, которые, попав в паутину, находились в таком же
состоянии.
Малмиранет ехала где-то впереди. Иногда, на поворотах, я видел краем
глаза лиловое знамя императрицы, которое несли впереди нее на серебряных
шестах. На ней было отделанное золотом платье изумрудно-зеленых и
пурпурных тонов, украшенный драгоценностями корсаж горел, как огонь. На
голове ее была высокая диадема, украшенная золотым изображением солнца,
из-под которого падали складки пурпурной парчовой вуали. Она сидела в
одной из открытых колесниц, которую везли не лошади, а люди, полностью
обнаженные, если не считать набедренной повязки из пятнистой шкуры
леопарда и серебряного лошадиного наголовника. Одетая в белое девушка
держала над головой Малмиранет желтый, с бахромой, зонтик от солнца. Все
это я мог разглядеть без труда, не видел ясно лишь лица Малмиранет,
казавшегося безжизненным.
Я машинально подумал: "А чувствует ли она, как и я, как жизнь
ускользает от нас?" Потом я снова подумал: "К чему весь этот спектакль?"
Но я уже был не способен к действиям, или так мне тогда казалось.
В начале пути мешали мухи. Они досаждали и людям, и лошадям. Но
становилось все жарче, солнце поднималось все выше, и свет его, казалось,
слизал их, сжег с лица земли.
Процессия подошла к площади и остановилась, окруженная толпой людей и
бронзовыми скульптурами. Десять жрецов спустились со ступеней храма,
вместе с ними шел и Сорем.
Мне уже довольно много успели о нем порассказать. У Сорема никогда не
было ни отца, ни брата, которых он мог бы уважать, в его окружении не было
ни одного мужчины, которого он считал достойным, никого, кто мог бы
воспрепятствовать его решениям, никого, кто мог бы, наплевав на приличия,
пойти против воли храгонского принца, кто был бы сильнее и способнее его.
Может быть, я ему просто понравился, но, скорее, женщина в нем искала
повелителя. Да поможет ему бог, во всем Бар-Айбитни трудно найти
кого-нибудь неуступчивее меня. Так уж у них принято, так они воспитаны.
Даже у тех, кто был женат и имел сыновей, были на стороне
мальчики-любимцы. Я думаю, он сам этого не понимал, пока Баснурмон не
раскрыл ему глаза этой фарфоровой статуэткой. Он так изменился, потому что
подозревал не меня, а скорее, себя. Осудить меня его заставило затаенное
желание, а не доверие к этим выдумкам.
Я глядел на него, пока он стоял там и взвешенно и спокойно произносил
нелепые фразы из обряда, придавая им своим голосом вес и убедительность.
Действительно, он обладал всем, чтобы меня искусить - внешностью,
доблестью, глубиной натуры, из которой при умелом обращении могло бы
многое получиться, - всем, если бы на моем месте был не я, а кто-то
другой.
Старый осел из совета самодовольно декламировал свою роль с
мастерством третьеразрядного оратора из низшей Масрийской школы. Если не
считать этого, кругом была тишина, которая воцаряется на вершине горы,
когда замирает ветер, молчание пустыни. Из толпы не слышно ни шепота,
город молчит, не раздается ни пения птиц, ни лая собак. Все замерло в
ожидании. Бар-Айбитни, пойманный в паутину, ждал, парализованный и
неподвижный, без единого звука.
На солнце упала тень.
Масримас горел таким ярким факелом, что, казалось, никакое облако не
могло его закрыть. Но внезапно золотистый свет стал бурым, затем
коричневым; бронзовая облицовка храма больше не горела позолотой, она была
теперь свинцово-желтого цвета, а воздух наполнила темнота.
Оратор остановился на полуслове. Холодок пробежал по спине старика,
он вскинул голову и поглядел вверх.
По толпе пробежал ропот и волнение, тысячи лиц одновременно
повернулись к небу. У кого-то вырвались крики, проклятия. Затем - снова
молчание.
Я тоже поднял голову и посмотрел. Узкая лента облака, как кусок
черной материи кружилась на горизонте, разворачивалась на фоне голубого
неба. Непонятно мерцающее, непонятно слепящее облако расширилось, закрыв
светило, окутав и солнце, и небо темно-коричневой пеленой.
Кто-то указывал рукой на облако, хотя в этом не было необходимости,
все и так смотрели вверх. Кто-то, в страхе перед этим явлением, начал
молиться; и в самом деле, трудно было взирать на это без страха. Облако из
черных блестящих точек не только не исчезло, а, наоборот, зависло прямо
над толпой и росло на глазах.
Лошади начали испуганно крутить головами и бить копытами. Жрецы,
стоящие на ступенях позади Стрема; размахивая курильницами, взывали к
Масримасу, прося его сбросить темный покров с лица. Но облако не
уменьшалась - оно расширялось и росло. На площади стало темно, как ночью,
раздались женские крики, тут же затихшие.
Они сменились другим звуком - его издавало спускающееся на нас облако
- тонкое поющее жужжание.
Распавшись на миллионы маленьких кусочков, облако упало на нас.
М_у_х_и_.
Как дождь из грязи, как шевелящиеся капли грязи, которые,
разбрызгиваясь, прилипают ко всему, чего касаются; воздух - как пруд, в
котором подняли ил со дна. Бурлящая чернота залепляла открытые глаза,
проникала в уши и ноздри. Стоило только открыть рот, чтобы вскрикнуть - и
он мгновенно наполнялся черной живой массой. Руки и ноги распухли,
облепленные ими, волосы шевелились, как будто по ним струилась вода.
Ослепленные, задыхающиеся, обезумевшие от ужаса кони и люди метались в
этом водовороте.
Мой конь встал на дыбы, глаза его были как будто залеплены черной
смолой, и я увидел, как его передние копыта пробили череп одного из моих
охранников, когда тот пытался слезть с седла. Затем я очутился на земле,
среди леса лошадиных ног.
Одна из них лягнула меня в бок, не очень сильно, но я покатился по
земле, пока не оказался у одного из бронзовых коней, тоже черного и
блестевшего от мук, которые, убедившись, что это - не живое существо,
улетали, а на их мест тут же садились сотни других. Здесь я снял с себя
шелковую накидку и обмотал ее вокруг головы, раздавив роящихся под ней
насекомых в месиво; давясь, выплюнул все, что заполнило мой рот. Значит, я
все-таки был способен действовать. Не скажу - размышлять, действия мои
были чисто механическими.
Накидка была из тинзенского шелка, достаточно тонкого, чтобы через
него можно было кое-что разглядеть. То, что я увидел, было ужасно.
Какой-то человек рядом со мной сошел с ума и размахивал ножом, пытаясь
убыть мух, но вместо этого он убивал и увечил натыкавшихся на него людей,
пока, наконец, его самого не опрокинули и не затоптали. Потом я споткнулся
о труп ребенка, задохнувшегося от мух, потоком хлынувших в его открытое от
крика горло. Таких было много. Люди лежали на мостовой, корчась в агонии.
Некоторые поступили так же, как и я, укутав лицо, но, ничего не видя за
плотной тканью, тыкались из стороны в сторону или же, в панике обнажив
лицо, снова были облеплены мухами. Кто-то стучал в двери соседних домов но
дома тоже были наводнены насекомыми, влетевшими через открытые в летнюю
жару окна
На площади, где остановилась процессия, было месиво из громко ржущих
коней и барахтающихся солдат. Красная пелена накидки мешала мне все хорошо
разглядеть. Я двигался туда, где раньше стояла колесница Малмиранет,
Сорема же я нигде найти не мог.
Назойливое жужжание было похоже на шум незатихающего мотора.
Я снова споткнулся, на этот раз о лежащего у храма жреца. Он
вытянулся на земле в полный рост, а рядом с его рукой, у дымящейся
курильницы образовался островок чистого воздуха. Мух отпугивал этот
аромат. Я сорвал с курильницы крышку; внутри, под решеткой тлели кусочки
угля и благовоний. Схватив курильницу за приделанную к ней цепь, я
принялся размахивать ею, пробираясь дальше.
Сначала я увидел имперское знамя с лилиями, один шест, на котором оно
держалось, попал в спицы колеса, сохраняя, таким образом, вертикальное
положение, другой валялся на земле.
Сама Малмиранет стояла на колеснице, чтобы тем, кто искал, было легче
ее заметить. Она тоже закутала лицо себе и стоящей рядом с ней девушке -
Насмет - пурпурной парчой своей вуали. Они стояли, прижавшись друг к
другу, очень тихо, не произнося ни звука, а мухи тысячами блестящих капель
покрывали их руки и плечи. Я еще тогда заметил, что мухи садятся на живое
тело, быстро проползая по металлу или ткани.
Около колесницы я увидел еще одно проявление безрассудного страха.
Люди, тянувшие колесницу, в панике сорвали с головы шлемы в форме конских
голов и лишили себя этой защиты.
Я взобрался на неустойчиво перекатывающуюся колесницу и положил руку
- которую тоже перчаткой облепили мухи - на ее талию.
- Малмиранет... - начал я.
Она вздрогнула, как будто только что очнулась.
- Ты - ты здесь? - она протянула руку ко мне, но тут же отдернула ее,
содрогнувшись. - Где Сорем?
- Здесь, недалеко, - сказал я, чтобы она успокоилась. - Мы должны
попасть в храм; там мы найдем какую-нибудь каморку без окон и укроемся в
ней.
- Это запах благовоний? - спросила она хриплым голосом.
- Да. Возьми курильницу и держи ее у лица. Они не любят этого запаха.
Она сделала так, как я ей сказал, но, когда ее ладонь, сжавшая цепь,
раздавила сидящих на ней мух, она приглушенно застонала. Насмет заплакала.
Я помог им сойти с колесницы, и мы направились к лестнице, на
которой, среди разбросанных цветов, лежала мертвая женщина, накрытая
блестящим покрывалом из мух.
Поднявшись на середину лестницы, мы услышали позади громкое ржание
смертельно испуганного коня, мчавшегося мимо. Обезумев от ужаса, ничего не
видя перед собой, он с разбегу ударился головой об одну из тяжелых колонн.
Треск его разломанного черепа заставил меня содрогнуться даже после всего
того, что я уже видел. Конь взвился в воздух и свалился на спину, и мухи,
на мгновение потревоженные, снова уселись на него.
Тихие всхлипывания Насмет перешли в рыдания. Малмиранет, прошептав ей
по-женски что-то мягкое и ласковое, помогла ей подняться. Сама Малмиранет,
за исключением того единственного крика, не потеряла присутствия духа.
Мы наконец поднялись и вошли внутрь. В неярком свете храма сквозь
накидку ничего не было видно, тем не менее я заметил одну перемену:
постепенно, по мере того как мы медленно, ощупью продвигались дальше,
жужжание немного утихло. Я почувствовал, как мухи гроздьями падают с моих
рук и груди. Здесь сильно пахло благовониями, и повсюду мерцали огоньки.
Затем сквозь красную пелену тумана до меня донесся детский плач и шепот.
Похоже, что дым благовоний прогнал мух.
Кто-то вскрикнул, прямо рядом с нами. В следующее мгновение я
различил сквозь накидку ослепительное сияние. Мужской голос произнес:
- Это императрица? Вы в безопасности; можете снять вуаль. Им сюда не
проникнуть. Священный свет Масримаса отпугивает их.
Мы открыли лица и перед нами предстала следующая сцена.
Прямо перед нами возвышалось изображение бога, статуя из чистого
золота в одежде солдата восточной армии; перед ней горел огонь. Под
потолком висели лампы из тяжелого янтарного стекла; в них курились
благовония, дым которых голубыми клубами окутал все вокруг. Мух Здесь не
было, кроме тех, что упали с нашей одежды и с нашей кожи.
Те немногие, кто уцелел, лежали скорчившись у колонн и у соседних
алтарей. Некоторые дети плакали, больше ничто не нарушало тишину. Горе,
слишком большое, лишило их способности говорить и даже плакать.
Жрец храма, одетый в белое с золотом, подошел к Малмиранет и
поклонился с улыбкой на бледных губах. Он еще раз заверил ее, что она под
защитой бога, и осведомился о ее самочувствии. Ее лицо было покрыто черной
маской из мертвых насекомых, так же как и мое, как и лица всех вокруг. Она
пристально поглядела на чистого жреца, которому удалось избежать
нашествия, укрывшись в храме.
- Что с людьми? - каменным голосом спросила она.
- Те, кто искал убежища здесь, как видите, не пострадали, моя
госпожа.
Никто, кроме меня, не пришел на помощь ей; никто не помог и
обезумевшей толпе. В огромный храм не проникали крики задыхавшихся, вопли
ужаса, жужжание крыльев.
Посмотрев на меня, она сказала:
- Им неважно, сколько людей умрет, раз они сами уцелели. - Затем,
повернувшись к жрецу, спросила: - Где мой сын? Вы, по крайней мере,
охраняли вашего императора?
- Ах, госпожа, - произнес жрец, отступив на шаг. - Господин Сорем
бросился к вам, и конь задел его копытом. Ничего серьезного. Два капитана
доставили его сюда. Сейчас за ним наблюдают врачи из усыпальницы.
Почерневшие руки Малмиранет сжались в кулаки. Было ясно, что, если бы
он не был жрецом, она бы его ударила. Жрецу это тоже было ясно, поэтому он
поспешно предложил проводить ее к сыну. Обняв одной рукой дрожащую Насмет,
она ровным шагом пошла за жрецом и, казалось, забыла обо мне. Но, пройдя
несколько шагов, она, почти против своей воли, обернулась и, оставив
Насмет, вернулась.
Малмиранет взяла меня за руки, на этот раз не обращая внимания на
раздавленных насекомых. Ей ничего не нужно было говорить, все сказали ее
глаза. Затем она повернулась и, последовав вместе с Насмет за жрецом,
исчезла в теплой темноте.
С другого конца храма донесся слабый шум - какой-то человек ворвался
в дверь, сделал два или три шага и упал. Я пошел туда, к открытому входу -
голубоватой арке, через которую виден был весь кошмар, происходящий
снаружи. Почти никто из сидящих у колонн не обратил на меня внимания.
Я не позволил Бар-Айбитни сгореть; тогда на это была причина. Теперь
меня ничто не сдерживало. Моя реакция на сегодняшний кошмар была реакцией
человека, а не волшебника и не бога. Даже если бы я осмелился использовать
свою Силу, мне вряд ли пришло бы это в голову в этом вихре бедствий.
Вазкор превратился в еще одно жалкое человеческое существо. Я подошел к
открытой двери, на пороге которой лежал труп. А затем, обмотав для защиты
накидку вокруг головы, я двинулся вперед, сначала нетвердым шагом, затем
быстрее и, наконец, бегом.
Не знаю точно, что я собирался делать. Подбирать упавших и одного за
другим переносить их под защиту храма, а всех остальных погнать, как
пастух гонит стадо к спасительной двери? Я расправил плечи, как атлет
перед началом борьбы. Выбежав из сводчатой двери наружу, я увидел, что все
уже кончено.
Площадь и близлежащие улицы в неярком свете грозового неба имели
жуткий облик, который обретает поле битвы после того, как его покидают
войска. Из покрытых черной пеленой груд мертвых тел то здесь, то там
высовывалась рука человека, пытающегося освободиться. Некоторые ползали на
коленях. Многие, чьи глаза были облеплены или выедены мухами, брели
ощупью, выкрикивая мольбы, проклятия, имена друзей, на которые никто не
откликался. Огромные блестящие скопления мух, будто рассыпанный повсюду
черный сахар, постепенно переставали шевелиться.
Иногда, вероятно подброшенная ветром, какая-нибудь муха взлетала
вверх и, секунду пожужжав, снова падала. По ступеням храма струились
ручейки из мух. Спускаясь, я наступал на их блестящую шелуху. Они были
мертвы или умирали. Одно насекомое свалилось откуда-то мне на ладонь. Я
посмотрел на него - существо в два дюйма длиной, с жесткими, как
проволока, лапками, уже потерявшими блеск крыльями и кажущееся таким
безобидным.
На нижней ступени лежал слепой конь, слабо подергиваясь. Я вынул нож
у лежащего рядом воина и быстро прикончил животное.
Какой-то человек, покрытый, как и все в этом кошмаре, черной коркой,
хромая, подошел ко мне и взял меня за руку. Он бормотал что-то о том, что
на его жену упал конь, но она жива. Я пришел ему на помощь и сумел
приподнять коня, а он тем временем вытащил ее. Затем он сел рядом с ней и
положил ее голову к себе на колени, радуясь, что она не чувствует боли. Но
на самом деле у нее была сломана спина, и, похоже, она об этом знала, хотя
и улыбалась, сжимая руку мужа.
Я повернулся, чтобы помочь еще одному; я был рад, что во мне не
признали волшебника и не просят их излечить. Я бы ничего не смог сделать.
Моя сила исчезла. Я чувствовал это, так же, как эта женщина чувствовала,
что ее рана смертельна. Наклонясь к следующему человеку, я понял, что
помощь моя уже бесполезна.
Следующий, кого мы вытащили, был жив, но задыхался. Я положил его на
живот и возился с ним, пока его не вырвало черным месивом из мух, и он не
задышал.
Поднявшись на ноги, я взглянул на небо. Ничто уже не заслоняло
солнце, ярко блестевшее сквозь стальную мглу.
Увидев, что я помог задыхавшемуся способом, который известен всем
тем, кому приходилось иметь дело с утопающими, люди стали звать меня со
всех сторон. Таким же способом - на скорую руку - я принялся исцелять всех
остальных. Если кто-нибудь и узнал меня, то ничем не выдал этого.
Я проработал все утро и весь день, времени на размышления у меня не
было. Я очень хорошо понимал, что это еще не конец, но понятия не имел,
что последует. Городом снова овладевала неестественная обыдеиносчь. Дождь
из мух прошел везде, начиная отсюда, с юго-востока к западному доку, от
него не укрылись ни одна улица, ни один дом, но только здесь, у храма,
смерть собрала такой богатый урожай.
Многие уже заметили действие благовоний, и к полудню ухе не было
переулка, где бы не была выставлена жаровня, из которой курился густой
голубоватый дым. Лица в окнах одеревенели от страха, многие были скованы
горем.
Это Шайтхун наслал на них мух, они все в это верили, даже те, кому
незнакомо было имя повелителя Старого Хессека, Бит-Хесси. Шайтхун,
Повелитель мух.
Задолго до заката начало смеркаться, солнце размазанным пятном
невыносимой жары проглядывало сквозь дым благовоний. Люди ползали по
крышам, замазывая трещины и дымоходы. Часто они поглядывали на запад в
ожидании нового полчища мух.
Бэйлгар занялся Цитаделью и распорядился выставить посты на ее башнях
и парапетах.
Я дошел до самых Ворот Крылатой лошади. Здесь было меньше убитых и
раненых, но царили те же смятение и ужас. Я вышел за ворота и вымылся в
общественных купальнях на Вселенском базаре. Только что здесь с ревом
пробежал единорог, на которого тоже напали мухи. Он бежал, сокрушая все на
своем пути, пока у него не лопнула артерия. Тогда он, врезавшись в стену
купальни, медленно сполз по ней. Над его телом, время от времени завывая,
стояли двое чернокожих и пытались заставить давно уже мертвое животное
подняться.
Когда я сделал все, что было в моих силах, меня снова охватило
чувство бесцельности. Кругом сновали жрецы, так же как и тогда, после
пожара - на следующий день после восстания хессеков. Уже горели лампы -
так темно стало от густой пелены дыма. Затянутое ею небо превратилось в
толстую линзу, вставленную между Бар-Айбитни и светлел. Иронически
усмехаясь, я направился в сторону Рощи Ста Магнолий.
На улице ко мне подъехали три воина в форме охранников Цитадели.
- Вазкор - вы ведь господин Вазкор?
Оказалось, что они ничего не знают о выдвинутом Соремом против меня
обвинении в измене и о последовавшем за этим заключении, из которого я
таким случайным и страшным образом освободился; они только хотели
проводить меня во дворец. Я выдумал историю о какой-то женщине, которая
здесь, по эту сторону Стены Храгона, нуждается в моей помощи, и спросил,
как чувствует себя Сорем. Молодой капитан хлопнул себя по бедру - жест,
выражающий подозрение, дошло до меня из какого-то далекого сна, в котором
прошлое и настоящее смешаны, как песок.
- Сорем Храгон-Дат в порядке. Его просто лягнул конь, но жрецы внесли
его в храм. Мать императрица также в безопасности. Коронацию придется
перенести, - улыбнувшись мне улыбкой очаровательной девушки, он продолжал:
- Помню, как вы убивали хессеков в ту ночь - прямо как сам бог.
Я поблагодарил его. Ничего больше от меня не добившись, они пустили
лошадей галопом и вскоре скрылись в туманных, кроваво-оранжевых сумерках.
У меня не было желания возвращаться в храм или дворец и наблюдать,
как С
...Поділитися у соцмережах
